Глава I.
После шума и вечерних огней Буэнос-Айреса собственный дом встретил Ланга густой, липкой темнотой.
Внутри было тихо, словно стены поглощали звуки, идущие извне, и только большие настенные часы мерно тикали: их маятник будто отрубал прошедшие минуты.
Ланг бросил шляпу на подзеркальный столик в холле и открыл дверь в бархатный, непроницаемый мрак комнаты, в которой витал тонкий терпкий аромат целлулоидной плёнки.
Домашний кинозал Ланга состоял из проекционной будки – крохотного помещения с двумя проекторами – и собственно просмотровой комнаты. Через год после того, как он поселился в этом доме, Ланг нанял рабочих, которые переделали большую, ненужную гостиную в кинотеатр для единственного зрителя.
Он щёлкнул выключателем в проекционной и на миг зажмурился от яркого света, залившего комнату.
Из тяжёлой коробки была извлечена плоская жестяная банка – гигантское подобие банки с леденцами. Несколько секунд Ланг рассматривал этикетку; его длинные пальцы рассеянно выводили круги на крышке.
Наконец он открыл банку: свёрнутая плёнка цвета чёрного янтаря тускло блеснула, резкий, ядовито-сладкий аромат нового фильма заполнил лёгкие.
///
Проектор был готов, первая бобина «Пигмалиона»1 установлена, бутылка дорогого скотча и пустой стакан льдисто мерцали в полутьме кинозала.
Ланг ненадолго покинул приятный сумрак: нужно было проверить, везде ли заперты двери и задёрнуты ли шторы.
В холле он на мгновение задержался перед зеркалом: серебристая поверхность отразила немолодое лицо с несимметричным большим ртом и нечитаемым взглядом зелёных глаз.
Звонок телефона вспорол тишину дома, как удар ножа. Ланг взглянул на часы: четверть одиннадцатого. Он знал, кто звонит, и несколько секунд просто молча смотрел на надрывавшийся телефон: за стеной его ждали профессор Хиггинс и полковник Пикеринг – люди, куда более интересные сейчас, нежели звонивший.
На том конце провода, очевидно, знали нелюбовь Ланга к телефонным звонкам и продолжали держать трубку. Наконец он сдался.
-Я слушаю Вас, - в голосе Ланга звучали любезные, легкомысленные нотки, но лицо было абсолютно бесстрастным.
-Ланда! Старый чёрт, приезжай: мы тут сели за покер, нам нужен твой блестящий блеф! – дребезжащий голос Августа Хеллштрома был, как обычно, натужно-весел.
Штандартенфюрер СС Ханс Ланда, ныне – Каспар Ланг, театрально закатил глаза, но, тем не менее, ответил самым беспечным тоном:
- Август, друг мой, я уверен, что вы и без меня прекрасно проведёте время…
- Ну, уж нет, Ланда, я хочу отыграться за прошлый раз! Брось, твоё кино никуда не денется, а вот достойный соперник в покере мне нужен как никогда!
Ланда помолчал некоторое время, разглядывая свои отполированные ногти и заставляя Хеллштрома подумать, будто он взвешивает своё решение, и наконец сказал:
- Боюсь только, я сегодня не в самой лучшей форме…
-Тем лучше, - тут же перебил его собеседник, - значит, я не останусь без гроша, как в прошлый раз…
«Иди ты к чёрту», - подумал Ланда. Он примерил кроткую улыбку, остался доволен ею и тепло откликнулся:
- Мой дорогой Август, вы же знаете, что я не могу бросить Вас в такой ужасной беде, как дурные соперники по игре. Я буду в течение получаса.
///
Плохих игроков Ланда действительно считал злом, даже большим, нежели плохие карты. Он не слишком любил карточные игры, считая их пустой тратой времени, но в покер играл довольно охотно – если, конечно, соперники были сильные. Если таковые находились – каждая игра превращалась в небольшой бенефис Ланды-артиста: он так натурально «сдерживал своё разочарование» по поводу собственных начальных проигрышей, что даже опытный игрок в конце концов успокаивался, расслаблялся и - попадался на крючок. Ланда никогда не упускал возможности понаблюдать за смятением, гневом и неудовольствием проигравших. Натешившись вволю чужой печалью, он небрежно-великодушно заявлял, что не вправе грабить своих друзей и оставлял на карточном столе большую часть денег.
Но сейчас он направлялся в дом Хеллштромов, где хороших игроков не бывало, а это означало только то, что ещё одну ночь придётся провести в наибесполезнейшей компании.
///
Его встретила Марта Хеллштром.
- Ханс, мой мальчик, я так рада, что ты смог приехать к нам, - её голос был слабым и бесцветным. Ланда терпеть не мог, когда она называла его так, – Марта была всего лет на десять старше него; он обратил внимание на её расширенные зрачки и вымученную улыбку: фрау Хеллштром была кокаинисткой, и её зависимость последние месяцы заметно усилилась.
- Марта, дорогая, разве я мог не откликнуться на отчаянный призыв твоего мужа? – он надел привычную маску заботливого друга. – Как он?
Марта даже не обернулась в сторону гостиной, откуда слышался пьяный смех и радостные восклицания карточных игроков.
- Хуже, - она поплотней запахнулась в шёлковую шаль, словно ей внезапно стало холодно. Неяркое освещение прихожей вдруг сыграло с её лицом странную шутку, неприятно поразившую Ланду: тени вокруг её глубоко запавших глаз и неестественная улыбка на мгновенье словно превратились в пустые глазницы и оскал черепа.
Он отвёл взгляд.
Марта коснулась его руки: пальцы её были холодны как лёд:
-Они ждут тебя.
Не дожидаясь его ответа, она ушла в свою комнату, откуда слышалось шипение патефона.
Ланда снял шляпу, изящным жестом убрал волосы со лба и, нацепив лёгкую светскую улыбку, вошёл в гостиную.
- Ханс! – радостный возглас хозяина угас в напряжённом молчании гостей. Хеллштром уже порядком набрался и не особенно обращал внимание на реакцию окружающих. Ланда шагнул к столу, оказавшись в свете лампы, словно под лучами софитов.
- Август, - он кивнул в знак приветствия, - господин Хоффманн, Вилли… Альбрехт, и Вы здесь! – он расточал ослепительные улыбки другим гостям, словно не замечая их тяжёлых взглядов.
Этот фокус вызывал у Ланды невыразимое жестокое удовольствие; всякий раз, когда он появлялся в гостях – среди знакомых: все взгляды были мгновенно прикованы к нему: высокий, некогда красивый лоб штандартенфюрера был обезображен длинными, до сих пор довольно яркими шрамами, линии которых образовывали свастику, – это был прощальный подарок от Бесславного Ублюдка Альдо Рейна.
Ланда упивался страхом, читаемым в чужих глазах, он словно видел, как каждый из гостей сам переживает те чудовищные минуты, примеряет на себя его унижение… В эти мгновения он казался себе единственным «незаклеймённым» человеком в комнате, тогда как все другие несли на своих лбах ужасные метки. Особенно приятным было то, что его вид оказывал это магическое действие не единожды, а всякий раз, когда он появлялся в кругу приятелей.
- Август, - наконец нарушил тишину Ланда: его тон был почти игривым, - я надеюсь, ты ещё не все деньги просадил? Может, и мне удастся что-нибудь у тебя выиграть?
- Садись скорей, - Хеллштром указал ему на свободное место, - и мы вместе обчистим этих негодяев!
Ланда предпочёл бы общество героев Лона Чейни и Бориса Карлоффа2 компании за столом – двум молодым бездельникам, которых заботливые родители лет десять назад увезли в Аргентину подальше от войны, необъятно толстому ветеринару Хоффманну, по слухам, работавшему в своё время врачом в Дахау3, и Августу Хеллштрому, с которым штандартенфюрер был знаком задолго до аншлюса4, - но он дал обещание и потому сел играть.
///
Больше всех покер развлекал самого хозяина: он ни разу не пасовал и делал рискованные ставки, даже имея на руках дурные карты.
Августу Хеллшторму шёл шестьдесят третий год: его лысый череп блестел в неярком свете лампы как полированная слоновая кость, бледные узловатые пальцы, странно переплетясь, покоились на картах. Вот уже несколько месяцев его лёгкие пожирал рак, тело таяло от болезни как воск в огне, и всё, чем Август мог себя утешить – это пить и играть без меры.
Он сидел между Вилли и Альбрехтом, румяными, белокурыми юнцами, и на их фоне казался ожившим скелетом. Это сравнение выглядело ещё более занятным, потому что Август много говорил – в основном травил байки из своего довоенного прошлого – сопровождая свои рассказы красноречивыми жестами, в то время как Вилли и Альбрехт на некоторое время словно оцепенели.
Ланда не в первый раз играл в этой компании и знал привычки всех игроков. Хоффманн был всегда предельно осторожен, делал только минимальные ставки и зорко следил за тем, как ставят другие игроки. Он не покупался на блеф, так как был слишком поглощён денежной стороной игры и всё время что-то высчитывал, но его можно было вымотать многочисленными мелкими ставками.
Вилли и Альбрехт поначалу робели, путали правила и не следили за ставками, но постепенно увлекались игрой и совершенно забывали об осторожности.
Ланда заранее знал, как будет проходить игра: они сыграют раз-другой, за стеной заворкует патефон голосом Марики Рёкк5, в дверях появится Марта, предложит им кофе. Все, кроме Ланды, откажутся. Потом наступит момент, когда у Хеллштрома кончится алкоголь, и он откроет новую бутылку. Так, под чёрный кофе, джин или виски, в сгущающемся сигаретном дыму они будут играть часов до четырёх.
Этот сценарий работал безупречно: хозяева, гости – все неплохо, хотя и без вдохновения играли свои роли, пока Хеллштром вдруг не сказал:
- На этой неделе Дитеру исполнилось бы тридцать четыре.
Ланде показалось, будто ещё один мертвец сел к ним за стол.
Хоффманн по своему обыкновению созерцал горку банкнот и монет в центре стола, Вилли и Альбрехт подозревали друг друга в мошенничестве и пытались подглядеть карты друг друга: они были тепличными цветами, выращенными вдали от военных гроз, и имя Дитера Хеллштрома им ни о чём не говорило.
- Ханс, как ты думаешь: он бы уже дослужился до оберстлейтенанта?
- Уверен, что да, - Ланде чертовски не хотелось продолжать эту тему.
Август налил себе полный стакан джина, отпил немного и продолжил:
-Он ведь был очень талантливый мальчик, верно, Ханс?
-Один из лучших, - на губах Ланды играла тончайшая скорбная улыбка, но взгляд был холоден и темён.
- Один из лучших… Он хвастался, будто может определить, откуда человек родом, услышав только, как тот говорит «Доброе утро!».
Дитер Хеллштром, майор гестапо, действительно был – в своё время – одним из лучших молодых офицеров, когда-либо служивших в войсках Рейха.
Он был настоящей ищейкой, превосходным псом из своры фюрера; его коньком было определение акцентов: Хеллштром-младший различал говоры не только всех немецких земель и западноевропейских государств, но и множество акцентов жителей бывшей Австро-Венгерской империи.
Этот великолепный дар делал его блестящим охотником на шпионов, и этот же дар погубил его. Дитер Хеллштром нашёл свою смерть в крохотном кабачке «Луизиана» во французской деревне Надин, так и не успев завершить свою последнюю – нечаянную – охоту, которая могла бы принести ему самые лучшие трофеи за всю его карьеру.
Ланда своими глазами видел его изрешеченное пулями тело на полу кабака, усеянном битым стеклом и окурками. Охотник и его жертвы – все погибли: рядом с Хеллштромом лежали тела двух Ублюдков – Вильгельма Викки и Хуго Штиглица – и труп лейтенанта британской армии Арчи Хикокса, переодетого в форму хауптштурмфюрера.
И хотя живых свидетелей произошедшего не осталось, картину восстановить было несложно: своим тонким слухом Дитер уловил британский акцент Хикокса и не мог упустить возможность славно поохотиться – пусть даже и в одиночку. Азарт увлёк его, но силы были заведомо неравны.
Тем не менее, Хеллштром мог бы гордиться собой: Альдо Рейн лишился двух своих людей, а хитроумная операция «Кино» превратилась в дешёвый фарс.
- Его называли Вторым Ландой, - похвастался Август и повторил:
– Он мог бы уже быть оберстлейтенантом…
«Или болтался бы на виселице союзников среди таких же «лучших», как он», - со злой иронией подумал Ланда – первый и единственный.
Он взглянул на настенные часы и с облегчением увидел, что уже пятый час утра.
- Предлагаю доиграть этот раунд и закончить на сегодня: мои деньги на исходе, - бодро заявил Ланда. Его «признание» вызвало откровенно радостные улыбки у Вилли и Альбрехта.
- Похоже, ты был прав: сегодня не твой день, - Август подмигнул ему и залпом допил джин.
Ланда виновато улыбнулся и развёл руками; он уже видел пятна бледного света на полу у окна, и ему хотелось побыстрей вырваться из этого склепа.
Нимало не заботясь о деньгах, он почти демонстративно проиграл остатки имеющейся у него наличности.
Пока Вилли и Альбрехт торопливо рассовывали по карманам свой скудный выигрыш, а Хоффманн не спеша застёгивал пуговицы плаща, Ланда с лукавой улыбкой вполголоса рассказывал Августу скабрезные анекдоты. Когда другие гости покинули дом Хеллштромов, он надел шляпу, намеренно чуть надвинув её на глаза, будто сыщик из фильмов нуар, и несколько секунд разглядывал себя в зеркале, словно оценивая свой облик.
Патефон доворковал песню «Мне не нужны миллионы»6, и Марта Хеллштром вышла, чтобы проводить гостя.
Она что-то стала говорить ему – об Августе, но он уже почти не слышал её, ибо в мыслях уже ехал домой; тем не менее, ни на мгновение не выдав своё нетерпение и откровенную скуку, Ланда галантно распрощался с Мартой и выскользнул в серый сумрак общего коридора, в конце которого за большим окном занимался рассвет.
Перламутрово-розовое утро встретило его желанной свежестью и тонким запахом мокрой листвы. Начинался новый день.
1 «Пигмалион» (Pygmalion) (1938) – экранизация одноименной пьесы Дж. Б. Шоу; режиссёры Лесли Ховард и Энтони Асквит, в гл. ролях Лесли Ховард и Уэнди Хиллер.
2 Лон Чейни (Lon Chaney) (1883-1930) и Борис Карлофф (Boris Karloff) (1887-1969) – актёры «золотой эры Голливуда», прославившиеся своими ролями в многочисленных фильмах жанра хоррор.
3 Дахау (Dachau) (осн. в 1933 году) – один из первых концентрационных лагерей, основанных на территории Германии.
4 Т.е. до 1938 года, когда состоялось «присоединение» Австрии к Германии, продлившееся до 1945 года.
5 Рёкк, Марика (1913-2004) – немецкая киноактриса и певица венгерского происхождения, главная кинозвезда третьего Рейха.
6 «Мне не нужны миллионы» ( Ich brauche keine Millionen) – песня 1936 года в исполнении Марики Рёкк.
