ГЛАВА II

ГЛАВА ПРИХОДА И КЛИРИКИ

Если вы когда-нибудь наблюдали за птицами — например, за грачами, черным оперением своим так напоминающих служителей алтаря — то, должно быть, не раз замечали, как частенько два-три из них вдруг отделяются от стаи, усаживаются поодаль, словно заговорщики, и усиленно делают вид, будто не имеют с остальными сородичами ничего общего.

Так и сейчас, стоило только закончиться вечерней службе в нашем старом кафедральном соборе, несколько грачей из клерикального сословия отделились от остальных прихожан и служителей церкви, спешащих по домам, и вернулись в пределы гулкого церковного двора.

День близится к концу, и год близится к концу. Низкое солнце еще заливает ярким, и почти уже не греющим светом монастырские руины позади собора, но оплетающий их дикий виноград уже осыпал половину тёмно-красных своих листьев на каменные тротуары подворья. Порывы зябкого ветра покрывают рябью воду в лужицах, оставшихся после недавнего дождя, и сбивают тяжелые капли с листьев могучих вязов, заставляя их как бы плакать холодными слезами. Опавшая листва ковром укрывает мостовые. Из-под низкой арки соборных ворот появляются двое; один из них запирает тяжелую дверь большим ключом, очистив перед тем ногой порожек от занесенной в собор ветром листвы, второй же, с нотной папкой в руках, поспешно уходит.

— Это же мистер Джаспер был с тобой, Топ?

— Да, отец-настоятель.

— Что-то он сегодня задержался.

— Да, отец-настоятель, и я тоже задержался из-за него. Ему вдруг немножко поплохело.

— При его преподобии правильнее говорить "он почувствовал себя плохо", Топ, — с мягким упрёком вступает в разговор младший из трёх грачей, словно желая этим сказать, что просторечия уместны в разговоре с мирянами, но не с особой высокого духовного звания.

Мистер Топ, соборный пристав, смотритель и ключник, привыкший высоко задирать свой клюв перед посетителями собора, молча игнорирует поправку, будто это и не к нему обращались.

— А в какой же момент и почему мистеру Джасперу стало плохо, Топ? Да-да, "стало плохо", как верно заметил вам мистер Криспаркл, именно "стало плохо", — настаивает старший из грачей.

— "Стало плохо", сэр, — послушно соглашается мистер Топ.

— Так почему же ему вдруг стало плохо, Топ?

— Ну, потому что он так упыхался, когда вбежал, что...

— Пожалуйста, Топ, не говорите его преподобию "упыхался", это не по-английски, — с тем же тоном упрёка снова вмешивается мистер Криспаркл. Настоятель реагирует на эту маленькую лесть лёгким кивком.

— Да, правильнее было бы говорить "запыхался", Топ.

— Мистер Джаспер едва мог перевести дыхание, когда входил в ризницу — продолжает мистер Топ, мастерски применяя обходной грамматический маневр, — и до того он тяжело дышал, что и петь-то уже почти не мог, в ноты не попадал. Может, из-за того с ним потом и приключилось что-то навроде приступа, сэр. В голове у него всё смутилось, — говоря это, пристав с ненавистью смотрит на мистера Криспаркла, словно вызывая того на грамматическую дуэль. — И до того он при этом побледнел, мистер Джаспер-то, что я прямо испугался... хотя он сам, вроде, не сильно и обеспокоился. Посидел он чуть-чуть, глотнул воды, и я гляжу — прошло у него это помутнение.

Последнее слово мистер Топ произносит с особым нажимом, словно говоря: "Получил разá? Так я ж тебе еще добавлю."

— Но когда мистер Джаспер отправился домой, он себя уже хорошо чувствовал?

— Да, ваше преподобие, тогда он чувствовал себя уже хорошо. И я гляжу, он жарко растопил камин у себя в комнате, и преотлично сделал, ведь и в соборе, и у него дома после дождя уж такая сырость и холод! Немудрено, что мистер Джаспер так весь дрожал.

Все трое грачей обращают взгляды в конец аллеи к небольшому каменному зданию с широкой аркой ворот посередине. Этот проход, соединяющий Главную улицу и церковное подворье, настолько высок и просторен, что можно подумать, будто домик стоит на двух широко расставленный ногах. В тёмных зарешеченых окнах над аркой видны отсветы огня, кажущиеся особенно яркими на фоне бурых листьев плюща и дикого винограда, затянувших стену дома. Ветер с реки колышет листья, но смотрящим представляется, будто те подрагивают не от его порывов, а от мощных звуков большого колокола собора, отбивающего в этот момент час окончания вечерней службы. Громовой медный гул проносится над старыми стенами кладбища, над памятниками и могилами, над свалеными в кучи разбитыми плитами и безголовыми статуями.

— Приехал ли уже племянник мистера Джаспера?

— Нет еще, сэр, — отвечает пристав. — Но его с нетерпением ждут. Видите тень мистера Джаспера у окна, которое выходит на Главную улицу? Вот он как раз задёрнул занавеску...

— Ну, хорошо, хорошо, — прерывает его настоятель, желая поскорее завершить этот разговор и отправиться домой, где его, наверное, уже заждались к обеду. — Хочется лишь надеяться, что сердце мистера Джаспера переполняется любовью не к одному только племяннику. Никакие привязанности этого преходящего мира, пусть даже самые похвальные, не должны владеть нами чрезмерно — наоборот, это мы должны властвовать над ними. Мистер Криспаркл, может быть, вы по дороге домой заглянете к Джасперу и напомните ему эту простую истину?

— Непременно, ваше преподобие. И ещё я сообщу ему, что вы были так любезны, и осведомлялись о его самочувствии.

— Ну, конечно, конечно. И это тоже. Любезно осведомлялся, да. Именно это я и имел в виду. Осведомлялся о его здоровье.

И приподняв в изящном поклоне свой элегантный цилиндр ровно настолько, насколько это и подобает особе столь высокого духовного сана, отец-настоятель в хорошем настроении направляет свои затянутые в гетры ноги в сторону уютного домика из красного кирпича — своей "резиденции" — где в обитой шелком столовой его давно уже ждут супруга и дочь.

А мистер Криспаркл, хотя и он тоже охотнее отправился бы домой выпить чаю, всё же находит пять минут, чтобы зайти в дом над воротами.

Хороший он человек, этот мистер Криспаркл, недавно еще репетитор в школе для мальчиков, а теперь младший каноник в церковном клире. Эту должность он получил два года назад стараниями некоего покровителя, благодарного ему за успешное обучение сына, которому кроме познаний в музыке и античной словесности удалось привить и любовь к спорту, закаливанию и холодным обливаниям. Да и сам мистер Криспаркл, юный душой в свои тридцать пять лет, твёрдо верит в целительную силу речных купаний и любит, встав на заре, окунуться с головой в одну из окрестных речушек, причем, делает он это в любую погоду, даже и зимой. Видимо, от этих-то процедур мистер Криспаркл так свеж и румян лицом, приветлив, общителен и полон доброжелательности.

— Мистер Топ сообщил нам, Джаспер, что вы были сегодня, к сожалению, не совсем здоровы.

— Нет-нет, пустяки, благодарю вас.

— Вы выглядите слегка усталым.

— В самом деле? Нет, я себя усталым не чувствую. Этот наш Топ всегда рад раздуть из пустяка целое событие. Всему происходящему в соборе придаёт слишком большое значение. Должность у него такая.

— Так я скажу тогда отцу-настоятелю, что вы пребываете в добром самочувствии? Он особо желал это услышать.

— Конечно. И передайте еще отцу-настоятелю мой поклон и сердечную благодарность, — отвечает мистер Джаспер с легкой усмешкой.

— Еще я был рад услышать о скором приезде молодого Друда.

— Милый юноша! Да, я ожидаю его с минуты на минуту.

— Что ж, я думаю, его приезд поставит вас на ноги лучше любого доктора, Джаспер.

— Лучше дюжины докторов! Потому что его-то я обожаю, а вот докторов и их микстуры не люблю вовсе.

Глядя на несколько мрачноватое лицо мистера Джаспера, трудно поверить, что он может кого-то обожать и считать милым. Мистеру Джасперу лет двадцать шесть, хотя выглядит он старше, как это часто случается с брюнетами. Волосы и бакенбарды его черны, как смоль, и тщательно уложены, голос его низок и звучен, осанка безукоризненна, но в облике его чувствуется некоторая общая угрюмость. Возможно, это влияние обстановки, поскольку и комната его темна и угрюма — с глубокими тенями по углам, черным лаковым пианино у стены, книжной полкой над ним и нотными тетрадями на пюпитре рядом. Луч заходящего солнца едва достигает женского портрета — скорее, карандашного наброска — приколотого над камином. Изображенная на нём особа весьма молода и красива, её волнистые каштановые волосы забраны голубой лентой, а юное лицо её — без сомнения, стараниями художника-любителя переданное весьма похоже — носит несколько своевольное, даже ребячески упрямое выражение.

Септимус Криспаркл, его преподобие младший каноник и просто хороший, приветливый человек, тепло прощается с мистером Джаспером, выражает сожаление, что тот нынче по состоянию здоровья не сможет, наверное, присутствовать на еженедельной спевке местного "Музыкального Общества", и удаляется. Слышно, как он, спускаясь по лестнице, распевает приятным баритоном что-то пасторальное, а потом внизу с кем-то здоровается и расшаркивается. Мистер Джаспер, услышав шаги поднимающегося к нему нового гостя, вскакивает с кресла и бросается к дверям, чтобы заключить того в объятия.

— Эдвин, дорогой мой!

— Джек, как я рад тебя видеть, старина!

— Снимай же своё шикарное пальто и проходи, мой мальчик, твоё кресло уже ждёт тебя! Надеюсь, ты не промочил ноги? Снимай скорей сапоги! Да-да, снимай их скорей!

— Слушай, Джек, я тебя прошу, не начинай надо мной хлопотать, будто курица над яйцом! Терпеть этого не могу! Успокойся, я ничуть не вымок!

Остановленный столь бесцеремонно в своих проявлениях сердечной доброты и привязанности, мистер Джаспер отступает от своего молодого гостя и внимательно наблюдает, как тот раздевается, снимает пальто, шляпу, перчатки и прочее. Вообще, надо сказать, особое выражение напряженного внимания — выражение жадной, требовательной, но, вместе с тем, нежной и преданной любви и привязанности к юноше — появляется на лице Джаспера всякий раз, когда он смотрит в его сторону. А уж если мистер Джаспер смотрит в его сторону, то кажется, будто ничто — ни теперь, ни впоследствии — не может отвлечь его от этого сосредоточенного созерцания.

— Ну, вот, Джек, теперь я могу и присесть отдохнуть. Найдётся у тебя что поесть?

Вместо ответа мистер Джаспер распахивает дверь в соседнюю комнатку, которая, очевидно, служит ему столовой. За дверью обнаруживается стол и миловидная дама средних лет, споро расставляющая на нём тарелки и бокалы.

— Ну ты и фокусник! — весело хлопает в ладоши довольный юноша. — Слушай, Джек! А ты помнишь, чей сегодня день рождения?

— Только не твой, это-то я помню, — отвечает мистер Джаспер и ждёт продолжения.

— Конечно, не мой! Это-то я тоже не забыл. Кискин — вот чей!

Хотя мистер Джаспер ни на секунду не отводил взгляда от лица юноши, поле его напряженного внимания вдруг странным образом включает в себя и портрет, висящий над камином.

— День рождения Киски, вспомнил, Джек? Мы должны сегодня выпить за её здоровье, и не раз выпить, а много, много! Ну, давай, дядюшка, веди своего почтительного и умирающего с голоду племянника к столу!

Молодой человек (и впрямь, очень молодой человек) кладёт Джасперу руку на плечо, тот в ответ дружески и нежно обнимает за плечо и его тоже, и таким порядком они, похожие на двух пьяных матросов, отправляются ужинать.

— Боже мой, да это же миссис Топ! — веселится юноша. — Да при том такая красавица сегодня!

— Придержите руки, мастер Эдвин! — уворачивается жена церковного пристава. — Избавьте меня от ваших нежностей!

— Нет, не избавлю, больно уж вы сегодня симпатично выглядите! Ну, давайте, поцелуйте меня в честь дня рождения Киски!

— Да я бы вас лучше оцарапала бы, молодой господин, будь я на месте Киски, как вы бедную девочку называете! — парирует миссис Топ, зардевшись после непрошенного поцелуя. — Ваш дядюшка вам слишком много позволяет всего, вот что я вам скажу! Он вас слишком сильно любит, потому вам и кажется, наверное, что стоит вам только свистнуть, так все киски со всей округи сбегутся к вам гурьбой!

Мистер Джаспер в это время с добродушной улыбкой занимает место за столом.

— Вы забываете, миссис Топ — да и ты, Эдвин, вероятно забыл — что слова "дядюшка" и "племянник" в этом доме под запретом. Да, под запретом — по нашей общей договоренности и с нашего общего согласия... Благослови, Иисусе, хлеб насущный наш, что дал сегодня нам... и завтра тоже дашь.

— Молодчина, Джек, шикарно сказано, такое и вашему настоятелю не под силу! Свидетельствую, Эдвин Друд! Слушай, разрежь гуся, а то я не умею.

И после этих слов начинается трапеза. И во время её не было сказано ничего такого, что относилось бы к нашей истории, да и к любой другой истории тоже. Наконец, грязные тарелки унесли, скатерть переменили, и на стол явились графин с янтарным шерри и блюдо с грецкими орехами.

— А вот, скажи мне, Джек, — снова начинает юноша, — ты и вправду считаешь, что всякое упоминание о нашем родстве разделяет, а не соединяет нас? Мне вот так не кажется.

— Ну, что тебе ответить, Нэд... Обычно, дядюшки бывают значительно старше племянников. По крайней мере, я не встречал обратного.

— Обычно! Ну, может быть... В конце концов, шесть лет, как у нас с тобой, не такая уж и большая разница. В очень больших семьях может быть и так, что дядюшка окажется вдруг даже моложе племянника... А знаешь, Джек, я хотел бы, чтобы у нас с тобой было именно так!

— Это еще почему?

— А потому, что тогда уже я смог бы о тебе заботиться и направлять тебя в жизни! И знаешь, какое было бы у меня для тебя первое правило? А вот это, из старой баллады: "Прочь заботы, что у юного силы крадут! Прочь заботы, что старого в землю кладут!" Подожди, Джек, не пей без меня!

— Что так?

— Спрашивать такое в день рождения Киски, причем тогда, когда мы и одной не выпили за её здоровье?! За Киску, Джек, и не одну!.. Не одну чарку, я имею в виду.

Смеясь, мистер Джаспер слегка шлёпает племянника по протянутой руке, как бы отдавая должное его легкомысленной шутке, и отпивает из бокала.

— Гип-гип ура! Пришла пора, за Киску пить мы будем до утра! Ну, вот, Джек, а теперь давай поговорим о нашей имениннице. Передай-ка мне тоже щипцы для орехов... (Крак!) Ну, так как она тебе?

— По части музыки? Старательная.

— Ты такой чертовски дипломатичный, Джек! Старательная! То есть — старается, да ничего не выходит?

— Всё получится, если она захочет.

— Если захочет! Узнаю мою невесту! А если не захочет?!

Крак! — отвечают щипцы в руках мистера Джаспера.

— Ну, а как она вообще, Джек?

Не отводя глаз от лица племянника, мистер Джаспер лёгким кивком указывает на портрет над камином:

— Точно как на твоём рисунке, Нэд.

— Да, уж этим-то я могу гордиться, — говорит юноша, разглядывая портрет сквозь стекло бокала с шерри. — Для рисунка по памяти даже неплохо. Да и то сказать, такое её выражение лица сложно забыть — слишком часто я его видел.

Крак! — отзываются на это щипцы Эдвина Друда.

Крак! — соглашаются щипцы мистера Джаспера.

— Честно сказать, — после паузы продолжает юноша, доламывая скорлупки ореха, — она меня если и не встречает всякий раз с таким выражением лица, то уж точно с ним провожает. Погоди же у меня, ты, Маленькая Мисс Дерзилка! Ангард! — и он тычет в сторону портрета щипцами для орехов, словно фехтовальной рапирой.

Крак, крак, крак... — размышляют щипцы в руках мистера Джаспера.

Крак! — подводят черту щипцы Эдвина Друда.

Молчание по обе стороны стола.

— Слов не находишь, что ли, Джек?

— Зато ты находишь, я погляжу.

— Нет, Джек, давай по-честному! Разве это правильно, в конце концов, что...

Мистер Джаспер вопросительно изгибает бровь и ждёт продолжения.

— ...что у меня в таком важном вопросе нет никакого выбора? Знаешь, Джек, я тебе признаюсь: будь у меня право выбора — изо всех девчонок мира я бы выбрал только Киску!

— А выбора-то у тебя и нет.

— Нет! В этом-то и беда! Зачем только моему покойному отцу и покойному отцу Киски втемяшилось обручить нас еще детьми? Почему, черт их забери — то есть, я сказал бы так, если бы не уважал их память — почему бы им было просто не оставить нас в покое?!

— Ну-ну, дорогой мой... — останавливает его мистер Джаспер с мягким упрёком в голосе.

— Что "ну-ну", Джек?! Тебе-то легко так говорить! Это ты можешь себе позволить ко всему относиться просто! Конечно, ведь твою-то жизнь не расчертили наперед стрелками и линиями, словно дорожную карту! Тебя-то ведь не связали насильно с девушкой, которой ты неприятен! Ты можешь выбирать! Для тебя жизнь — как персик прямо с ветки, сочный и ароматный, а для меня его сорвали, помыли, обтёрли, нарезали и...

— Давай, давай, парень, не останавливайся. Гони дальше.

— Я тебя задел этими словами, что ли?

— Вовсе не задел.

— Боже, Джек, ты что-то очень побледнел! Что с тобой? У тебя глаза стали какие-то... мутные.

Мистер Джаспер с вымученной усмешкой слабым жестом останавливает готового придти на помощь племянника, и затем объясняет после паузы:

— Я принимал опиум от болей, от страшных болей, которые у меня иногда бывают. У этого лекарства такой побочный эффект — накатит вдруг волной и сразу отпустит. Вот и сейчас... Но уже проходит. Не смотри на меня, так быстрее пройдёт.

С ошарашенным выражением лица младший родственник пытается утвердить свой взгляд на углях камина, а старший, дрожа, таращится прямо в пламя. Затем так же неожиданно руки его, только что словно пытавшиеся выломать ручки кресла, обмякают, крупные капли пота проступают на лбу и щеках, и дыхание снова возвращается к мистеру Джасперу, пусть пока и неровное. Со вздохом облегчения он откидывается в кресле и минуту-другую приходит в себя. Потом наклоняется к племяннику и мягким жестом кладёт ему ладонь на плечо.

— Ты ведь знаешь пословицу, что в каждом доме есть свои собственные скелеты в шкафу. Ты же не думал, Нэд, что у меня таких нет?

— Вот бы никогда не подумал, Джек, что у тебя в шкафу тоже есть что-то подобное! Хотя, если вдуматься, и в моей семье, и в Кискиной...

— Ты начинал говорить, — перебивает его мистер Джаспер, — какой спокойной и размеренной тебе кажется та жизнь, которую я веду в этом сонном городке. Ни тебе столичного шума и гама, ни рискованных спекуляций на бирже, ни частых переездов — знай, занимайся себе любимым делом, музицируй да распевай песенки?

— Ну, что-то такое я и хотел сказать, да. И раз уж ты сам заговорил об этом, то я дополню. Я собирался сказать, что ты в короткое время смог добиться у всех огромного уважения, и как хормейстер, и как первый певец в соборе. Можно еще добавить, что ты, с твоим независимым положением, можешь сам выбирать, в каких кругах вращаться — тебя везде примут с восторгом. Да и какой, в конце концов, ты талантливый и всеми любимый учитель! Подумай сам — Киска, которая терпеть не может чему-то учиться, и та говорит, что у неё отродясь такого учителя не было, как ты!

— Да это-то всё понятно... Вот только я это всё — ненавижу!

— Ненавидишь?! Но почему, Джек?

— Да потому, что меня убивает всё это удушающее однообразие здешней жизни! Вот как ты оцениваешь наше пение в соборе?

— Чудесное пение! Божественное пение!

— Да? А мне оно часто кажется каким-то... дьявольским! Эхо моего собственного голоса, отражаясь от сводов, как будто издевается, как будто хохочет мне в лицо! Наверное, ни один монах, который десятилетиями гнул тут спину в молитве, не испытывал большей скуки, чем я! Но даже он мог немножечко развлечься, выцарапывая чёртиков на деревянных сидениях скамей. А что остаётся мне? Процарапывать их на своём сердце?

— А я-то думал, Джек, что ты нашел своё место в жизни... — пораженно говорит Эдвин Друд, с тревогой смотря на своего старшего товарища.

— Да знаю я... Все так думают.

— Конечно, — соглашается Эдвин. — И даже Киска так говорила...

— Когда это она такое сказала?

— Тогда ещё, в прошлый мой приезд. Ну, ты помнишь — три месяца назад.

— А что именно она сказала?

— Ну, только что она теперь занимается с тобой музыкой, и что ты просто рождён для своей профессии.

Младший из собеседников поднимает глаза на портрет. Старший же и так не спускал глаз с них обоих.

— Что ж, дорогой мой Нэд, — говорит мистер Джаспер, кивая с какой-то мрачной решимостью. — Значит, придётся мне покориться моей судьбе, если уж я оказался таким вот рождён. Да теперь было бы уже и поздно что-либо менять. Но пусть это будет наша с тобой тайна.

— И я свято её сохраню, Джек.

— Я рассказал это тебе потому, Нэд...

— Я знаю. Потому, что ты любишь меня и доверяешь мне так же, как и я тебе. Потому, что мы с тобой лучшие друзья. Вот тебе моя рука, Джек!

И так они стоят — рука в руке, глаза в глаза — а мистер Джаспер продолжает:

— Я рассказал тебе это, Нэд, чтобы ты знал: даже такой скучный, закопавшийся в своих нотных бумагах человек, как твой дядюшка-хормейстер, может порою о чём-то мечтать, чего-то хотеть добиться, быть неудовлетворённым судьбой, работой, всем своим существованием...

— Я это понял, Джек.

— И ты это не забудешь?

— Ни за что, Джек. Разве я выгляжу человеком, который может забыть то, что ему с такой добротой доверили?

— Хорошо. Пусть тогда это послужит тебе предостережением.

Отступив на шаг, Эдвин недоумённо вглядывается в лицо Джаспера, пытаясь постичь смысл его последних слов. Потом с чувством отвечает:

— Я, конечно, пустоголовый и легкомысленный парень, Джек, и мало что видел в жизни. Но я еще молод, я еще наберусь опыта. Но даже тот, что у меня уже есть, подсказывает мне — от всей души подсказывает! — как благородно это было с твоей стороны: раскрыть передо мной свою душу, чтобы предостеречь меня перед лицом грозящей мне опасности.

Мистер Джаспер вдруг каменеет лицом, и в фигуре его проступает такое напряжение, что он, кажется, забывает даже дышать.

— Конечно, я заметил, Джек, — продолжает меж тем Эдвин Друд, — что тебе это не легко далось. Я же видел, что ты и на себя не был похож, что ты совсем другим стал. Конечно, я знал, что ты очень ко мне расположен. Но что ты, можно сказать, принесешь себя в жертву ради меня — нет, к этому я готов не был.

Мистер Джаспер безо всякого видимого перехода становится вдруг снова подвижен, переводит дыхание, улыбается и облегченно машет рукой.

— Нет, Джек, не оказывайся от своих чувств, прошу тебя! Я нисколько не сомневаюсь, что то нездоровое состояние души, которое ты мне с таким жаром описал, причиняет тебе боль, и переносится тобой очень тяжело. Но, Джек, я уверен — нет никакой опасности, что это состояние когда-нибудь передастся и мне. Ты же знаешь, что я-то нахожусь совершенно в другой ситуации! Ты же знаешь, что не пройдёт и нескольких месяцев, как я заберу Киску из школы и назову своею женою. Что потом мне предстоит работать инженером на Ближнем Востоке, и что моя жена будет вынуждена отправиться туда вместе со мною. И пусть мы с ней иногда ссоримся — что и не удивительно, учитывая всю скуку нашей заранее расписанной помолвки — мы с нею замечательно поладим, когда оно дойдёт до дела. Как поётся всё в той же балладе, Джек, "я буду петь, жена плясать, и дни в блаженстве протекать!" Что Киска у нас красавица, так это очевидно... И, глядя на этот портрет, я клянусь — слышите, вы, Мисс Дерзилка! — что я сожгу этот рисунок вместе со всем его недовольным выражением лица, и нарисую вашему учителю музыки новый!

Мистер Джаспер, который на протяжении всей этой тирады в раздумье не отнимал руки ото лба и смотрел на племянника с весьма благожелательным выражением, говорит с легкой усмешкой:

— Значит, тебя не нужно предостерегать, да?

— Не нужно, Джек.

— Значит, тебя бесполезно предостерегать?

— Да, Джек, с твоей стороны — бесполезно. Да и не чувствую я никакой опасности, поэтому и тебе не нужно беспокоиться.

— Дойдёшь со мной до кладбища?

— Конечно, Джек, с удовольствием с тобой прогуляюсь. Давай только сперва заглянем в Кискину школу — хочу оставить там для неё подарок. Это всего лишь перчатки — столько пар перчаток, сколько ей сегодня исполнилось лет. Такой... поэтический подарок. Как думаешь, Джек?

Нет слаще в этом мире ничего, — негромко декламирует Джаспер, — чем юноши влюбленного мечты.

— Только надо успеть до полуночи, иначе вся поэтичность пропадёт. Конечно, это против правил — заявляться так поздно, но пакет-то передать они не откажутся. Итак, перчатки в кармане... я готов, Джек!

Мистер Джаспер решительным жестом распахивает дверь, пропуская племянника вперед, и они выходят в темноту осенней ночи.

Примечания к главе II

В названии главы я постарался сохранить игру слов, которая есть у Диккенса — "Chapter II. A Dean and a Chapter Also". Я это перевел как "Глава II. Глава прихода и клирики."

1. Странные приступы, повторяющиеся у Джаспера на протяжении первой и второй глав (и полностью исчезнувшие в следующих главах) представляют из себя не последствия приёма опиума, а панические атаки, т.е. приступы страха, вызванные его планами убить Эдвина. Как только решение об убийстве принято, Джаспер успокаивается, и приступы проходят.

2. Сцена, в которой каноник Криспаркл исправляет грамматические ошибки смотрителя собора мистера Топа, как мне представляется, является сатирой Диккенса на роман "Смотритель" — безграмотное первое творение другого английского писателя, Энтони Троллопа, действие в котором происходит так же в Рочестере, и который имеет много общего с сюжетом "Тайны Эдвина Друда". Образ каноника Септимуса Криспаркла — это исправленный и улучшенный Диккенсом образ главного героя романа Троллопа каноника Септимуса Хардинга.

3. Описание "домика над воротами" — это фотографически верное описание реального здания в Рочестере. Вообще, роман до мельчайших деталей топографически точен, и почти все описываемые места и здания имеют свои оригиналы в реальном мире — на тех же местах и в том же виде. Такая точность позволяет нам пошагово проследить перемещения персонажей в мире романа, и воссоздать как саму сцену убийства, так и процесс подготовки Джаспера к нему.

4. Примечательно, что Диккенс, достаточно полно описывающий внешность прочих героев романа, совершенно ничего не сообщает нам о внешности заглавного героя книги — блондин он, или брюнет, носит ли усы, высок он или коренаст, и так далее. Такая "расплывчатость" внешности героя необходима Диккенсу для введения читателя в заблуждение в 18-й главе, когда в городе появится "таинственный незнакомец в парике".

5.Эдвин за столом цитирует старинную балладу "Прочь, постылая забота". Это название перекликается не только с чрезмерной заботой Джаспера об Эдвине, но и напоминает английскому читателю о строках, прямо предшествующих тем, которые процитировал Эдвин:

Ты давно меня подстерегаешь,
И мечтешь меня убить,
Но я знаю, постылая забота,
Ничего у тебя не выйдет!

"Постыло-заботливый" Джаспер, услышавший в этой цитате намёк на свои мечты убить Эдвина Друда, спешит смочить пересохшее от страха горло глотком вина.

6. Перед прогулкой по кладбищу Джаспер цитирует стихотворение Томаса Мура "Сон юной любви". Несколько строк из него могут описывать занятия музыкой Джаспера и Розы, невесты его племянника:

Но не найдет
Былых красот
Поэт вокруг себя,
Тех чувств, что знал, когда он с ней бывал
И пел, любя,
Когда ее смущенье наблюдал
И пел, любя.