Глава 2
«Что было вчера на Совете?» - спросила Анна, взяв с тарелки еще один кусок пирога. Летнее солнце весело пробивалось сквозь оконные занавеси, озаряя столовую ласковым блеском. Хотя было еще рано, можно было предугадать, что день обещает быть жарким. В этом ярком свете все окружающее выглядело неожиданно радостно – рюмки из венецианского стекла, начищенные до блеска столовые приборы и даже тяжелая массивная мебель из доброго английского дуба. Все они, казалось, предвкушали новый солнечный день. И как будто для того, чтобы придать картине законченность, всю комнату наполнял приятный аромат странного турецкого напитка, разлитого в маленькие чашечки. Зерна этого восточного лакомства недавно преподнес лорду Кромвелю один знакомый купец, как раз вернувшийся из Стамбула. По его словам, стоило вам только распробовать вкус этого божественного напитка, и вы не променяете его ни на что другое. И действительно, даже небольшое его количество оказывалось достаточным для того, чтобы прогнать накопившуюся усталость и поддерживать силы в течение всего дня. Лорд Кромвель уже отметил себе не забыть заказать новую порцию этих зерен во время следующего визита его приятеля на Восток.
«Ну, все как обычно, - ответил он и поставил на стол еще одну, на этот раз последнюю, чашку. - Неприятности в Кале. Стычки на северной границе. Все как полагается». Он подумал и, не совладав с искушением, налил себе еще немного этого дара неверных. «Неприятности в Кале? – Подняла на него взгляд Анна. – Надеюсь, ничего серьезного? Помнится, ты говорил…» «Нет, нет. Недостаточно для того, чтобы вызвать военные действия. Хотя при доброй воле обеих сторон, все возможно». Он вздохнул. Не первый уже раз министр замечал за своим государем упорное желание вновь испытать удачу на полях сражений. Прошлой зимой во время таких же осложнений на континенте Генрих открыто признался сэру Ричу, что был бы обязан королю Франциску за предоставленную им возможность прогуляться во главе своей армии до Парижа или на худой конец до менее значительной французской крепости. И в подобных настроениях монарх был не одинок. Многие его верные подданные из числа знати также любили уноситься мыслями ко временам Азенкура, мечтая повторить славные подвиги предков. По глубочайшему убеждению господина Кромвеля, из всех безрассудных идей этого сословия данная мысль была наиболее опасной. «Но я надеюсь все же, - проговорил он медленно, - у его величества хватит здравого смысла не ввязываться в серьезную драку. Уже десять лет я стараюсь удерживать эту страну от войны. Не хотелось бы, чтобы и эти мои усилия оказались напрасными». Наряду со стремлением продвинуть вперед дело Реформации, печально добавил он про себя.
Анна улыбнулась и, протянув руку, положила ее на ладонь мужа. «Разумеется, все будет хорошо, - сказала она убежденно, - ведь король пока прислушивается к своему советнику». Томас непроизвольно сжал ее ладонь в своей. «Надеюсь на это, - ответил он. – В любом случае, сейчас его мысли полностью поглощены поездкой на север. Она долго откладывалась, но теперь уже точно состоится и в самое ближайшее время». Супруги понимающе переглянулись. Конечно, Анна лишь недавно стала знакомиться с историей своей новой родины, но и она была наслышана о печальных событиях, имевших место в северных графствах несколько лет назад. «Это будет поездка примирения, - продолжал Томас между тем. – И король намерен провести ее по всем правилам. Судя по всему, это будет что-то грандиозное. Не обычные его путешествия по провинции, а нечто большее. Он сделает все, чтобы произвести впечатление на этих нищих пастухов». И в этом его ждет несомненный успех, можно быть уверенным. Среди неоспоримых достоинств Генриха Тюдора на первом месте стояло его умение пускать пыль в глаза. При желании он мог очаровать и покорить любого, ослепить его внешним блеском своего сана и своей персоны, сделать верным рабом на всю жизнь. Томас Кромвель знал это по собственному опыту.
«Бедняги, - неожиданно отреагировала Анна. – Им придется нелегко. Особенно принимая во внимание все затраты». Ее муж удивленно взглянул на нее. Ну кто бы еще мог подумать о таких пустяках, как, например, во что обойдется местным жителям содержание королевского двора в течение нескольких месяцев? «Зато в награду они получат возможность лично лицезреть его королевское величество, его министров и сановников, всю знать и членов королевской семьи. Подумай сама, какая это для них честь. Когда бы еще в своей жизни они ее удостоились?» Он решительно поставил на стол пустую чашку. Нет, сегодня он выпил достаточно. «Жаль, что ты не сможешь присоединиться к процессии. В твоем положении об этом не может быть и речи». «Разумеется, - кивнула Анна. – Я и не собираюсь никуда ехать. В любом случае, я теперь частное лицо, так что вряд ли мое присутствие или отсутствие где-либо так уж важно». «Не скажите, - возразил Томас. – Вы пользуетесь большой популярностью в народе, ваша милость. Люди говорят, что у них никогда не было такой великодушной, умной и очаровательной королевы. Они были бы рады вас увидеть». Ее бывшее величество покачала головой. «Откуда тебе известно, что говорят в народе?» - недоверчиво спросила она. «Иногда вы задаете очень наивные вопросы», - последовал ответ.
Однако уже через секунду от этого веселого настроения не осталось и следа, как будто внезапно набежавшая тень скрыла свет солнца. «И сколько же продлится эта поездка?», - осторожно спросила Анна. Лорд Кромвель не сразу ответил ей, будучи погружен в свои собственные мысли. Откровенно говоря, он и сам не горел желанием сниматься с места и предпринимать длительное путешествие, особо утомительное в это время года. Да еще на этот чертов Север. Когда-то, по поручению кардинала, он совершил пару поездок в тамошние места, и приятного впечатления они на него не произвели, ни сами отдаленные, наполовину цивилизованные графства, ни знакомства, что ему пришлось там завести. Определенно, он не был сторонником простого, лишенного современных удобств существования. Впрочем, это было давно, в другой жизни. У него их было несколько, этих жизней, и иногда ему казалось, что каждая из них была прожита совершенно разными, непохожими друг на друга людьми. «Прости, я отвлекся, - в конце концов ответил Томас, уловив на себе тревожный взгляд жены. – Спрашиваешь, сколько времени это займет? Месяц или два, наверное». «Месяц или два», - повторила она по-прежнему напряженно. «Да, около того. Все будет зависеть от того, как пройдут переговоры с шотландцами». «Понимаю, - Анна опустила глаза вниз, словно неожиданно заинтересовавшись узором на скатерти. Затем, внезапно собравшись с духом, она подняла взгляд. – А тебе обязательно туда ехать? Разве ты не мог бы остаться здесь?»
Было что-то настораживающее в тоне ее голоса, словно она старалась спрятать за напускной беспечностью владеющее ею волнение. Томас попытался вложить в свой ответ как можно больше мягкости. «Знаешь, я и сам не в восторге от этой поездки. Я чувствую, что должен быть здесь, с тобой. Но это невозможно. Вчера я говорил с королем на эту тему. Но он непреклонен. Это из-за переговоров с Яковом Шотландским. Они очень важны для нас». «Понимаю, - медленно проговорила Анна. – Конечно, раз так…» Она замолчала. Ее муж смотрел на нее с тревогой во взгляде. Он хотел добавить еще что-нибудь к своему объяснению, но она опередила его. «О господи, - вдруг выдохнула она, как будто избавляясь от видения, - разумеется. Разумеется, ты должен ехать. Твое место там, где решаются судьбы государства, а не здесь, в моей постели». От волнения у нее на глаза выступили слезы. «Прости, я сама не знаю, что со мной творится. Я выгляжу такой глупой. Я все время страшусь чего-то, сама не знаю чего. Боюсь, что что-то может случиться с тобой или со мной, или с нами обоими. Это все моя беременность». Томас встал со своего места и, обогнув стол, приблизился к ней. «Я стала такой слабой, - прошептала она, прислоняясь к нему и чувствуя, как его рука нежно ласкает ее спину. – Такой боязливой. Я сама себя ненавижу за это». Он прижал ее к себе и поцеловал в затылок. «Моя жена самая отважная, самая сильная, самая решительная женщина на свете. И это не комплимент. Я знаю, на что ты способна на самом деле». Она улыбнулась. «Я чувствую силу рядом с тобой. Ты даешь мне ее». Он покачал головой. «Просто обещай мне, - продолжала она, - вернуться, когда придет мое время. Не знаю, может я одна такая, но я уверена, что буду меньше страшиться боли, если буду знать, что ты здесь, рядом со мной». «Анна, - он встал на колени перед ней и дотронулся рукой до ее подбородка, поворачивая ее лицом к себе, - любимая. О чем ты говоришь? Разумеется, я буду с тобой. Даже если бы в половине графств вспыхнуло папистское восстание, а в остальных высадились испанцы. Даже если бы король угрожал мне казнью, я бы все равно был с тобой в этот час». «Господь с тобой, что ты говоришь», - ужаснулась она. «Ты ни минуту не должна в этом сомневаться. Но ведь у нас еще целых пять месяцев, верно?» Анна кивнула головой, виновато улыбаясь.
Раздавшееся внезапно покашливание заставило их обоих обернуться к двери. На пороге стоял личный слуга лорда-хранителя печати, молодой человек восемнадцати с небольшим лет, безупречно подтянутый и элегантный. В его руках была папка с бумагами, а на лице – полнейшая невозмутимость. Поклон, который он адресовал их светлостям, был выполнен в лучших придворных традициях. Словно виноватый школьник, его хозяин отпрянул от кресла своей супруги и, встав на ноги, произнес неестественно бодрым тоном: «А, Вильям, доброе утро. Ну что там у нас?» «Черт бы тебя побрал, - выругался он меж тем про себя. – Интересно, как долго он там простоял?» «Сегодняшние депеши, как вы и просили, сэр». При всем желании вы не могли бы разобрать в его деловом тоне ни намека на личные чувства. «Отлично, молодец. Распорядись, чтобы мне подали карету, я уезжаю». «Слушаюсь, милорд. Ваша милость». Молодой человек сделал два поклона, один, поменьше, для лорда Кромвеля, другой, более глубокий, для его жены, и покинул столовую. Супруги сконфуженно переглянулись, как будто их застали за чем-то непозволительным.
«Чем ты собираешься заняться сегодня?» - спросил Томас, бегло просматривая принесенные только что документы. Он все еще не мог избавиться от смущения. Ему не нравилось выставлять напоказ свою личную жизнь перед кем бы то ни было. Это было все равно что приоткрыть брешь в крепостной стене, куда в любую минуту могут ринуться враги. Конечно, Уилл был можно сказать членом семьи, но от старых привычек так трудно избавиться. «Мы с Элизабет кое-что запланировали, - ответила Анна, имея в виду свою невестку, жену приемного сына Грегори. – Будем опустошать столичные лавки и наши кошельки. Это в первой половине дня. Ну а затем, у меня еще осталась работа на сегодня. Много непрочитанных петиций». Кромвель понимающе улыбнулся: «Мой секретарь». Почувствовав, что Анне не понравился его тон, он мгновенно изменил интонацию и искренне сказал: «Поверь, я очень ценю все, что ты для меня делаешь. И я тебе очень благодарен. Только обещай мне не переутомляться. Эти сельские джентри со своими спорами из-за наследства, в конце концов, могут подождать. Пока у нас родится здоровый ребенок». Он только собрался поцеловать жену на прощание, как за его спиной раздалось: «карета подана, сэр». Уильям невозмутимо стоял у двери, вытянувшись по стойке смирно.
«Счастливого дня тебе», - пожелала Анна. «И удачи», - добавила она мысленно. Судя по тому, что приоткрылось перед ней за время ее жизни при дворе, ее возлюбленный нуждался в этом пожелании каждый раз, когда отправлялся выполнять свой долг перед его величеством.
Послеполуденное солнце еще высоко стояло в небе, посылая на землю свои безжалостные лучи. Желая защититься от них, леди Мэри закрыла глаза рукой. Как она устала от этой жары, от этой духоты. Даже прогулка на свежем воздухе не принесла облегчение. Напротив, она лишь усилила дискомфорт, принимая во внимание, какой груз одежды ей пришлось нести на себе. Она всегда внимательно относилась к выбору своего гардероба. Каждая его деталь, каждая мелочь должна была быть со вкусом подобрана, должна была иметь свое назначение. А все вместе они создавали гармоничный ансамбль, призванный подчеркнуть ее высокий статус. Леди Мэри не могла позволить себе и окружающим забыть о нем. Она не могла разрешить себе расслабиться, хоть немного побыть самой собой, молодой девушкой двадцати шести лет, наслаждающейся звуками прекрасной музыки или весело смеющейся неизвестно чему. Все время она чувствовала, что на нее направлены оценивающие взгляды людей, внимательно следящих за каждым ее жестом, каждым словом. И, возможно, в эту минуту вспоминающих ее несчастную мать. Она не могла позволить себе разочаровать их. Даже в том случае, если ее собеседники были ей хорошо знакомы, можно сказать, близки, как например, императорский посланник господин Шапуи. Особенно в этом случае.
«Она выглядит такой хрупкой в этом длинном одеянии, такой беззащитной», - подумал Шапуи, созерцая стройную фигуру принцессы, тщетно старающейся укрыться от палящего светила. Ему на ум пришло сравнение с экзотическим цветком, выращенным в теплице и внезапно оказавшимся под открытым небом. Лишенный заботы умелых рук садовника, он был обречен на скорую гибель в безжалостной и грубой среде. Однако посол знал, что это впечатление было обманчивым. Под хрупкой внешностью таились недюжинные упорство и воля, с которыми ему уже не один раз пришлось столкнуться, а кажущаяся беззащитность была ничем иным как доспехами, необходимыми в каждодневной борьбе с опасностями. Эта юная девушка была мужественным воином, не менее смелым и самоотверженным, чем крестоносцы былых эпох или те отважные миссионеры, что ныне на свой страх и риск снаряжали экспедиции в неведомые земли, показывая их языческим обитателям путь к спасению. И разве ее преданность истинной вере, ее стойкость в дни испытаний не были достойны восхищения? Для посланника его католического величества короля Испании и императора Священной Римской империи старшая дочь здешнего государя была олицетворением всего светлого и достойного уважения, возможно, единственной надеждой на то, что эта страна не была обречена на окончательную гибель.
«Я так рада вновь видеть вас, ваше превосходительство, - произнесла принцесса с абсолютной искренностью в голосе. – Вы были, есть и всегда останетесь моим самым верным другом. Мне невыносима мысль о том, что вы можете меня покинуть». Шапуи грустно улыбнулся. «Боюсь, миледи, что когда-нибудь этот день все же наступит. С каждым днем я чувствую, что силы покидают меня. Эта проклятая подагра…» Уловив тревогу в глазах своей собеседницы, он попытался обратить все в шутку: «Впрочем, до своего отъезда в Испанию я все же успею поведать вам очередные придворные сплетни». Они подошли к стоящей в глубине сада скамейке. «Пожалуйста, ваше превосходительство», - Мэри указала на нее рукой, и ее спутник не заставил просить себя дважды. С видимым облегчением он опустился на прохладное сидение. Настала очередь принцессы невесело улыбнуться.
«Итак, каковы же эти новости? – Мэри решила поддержать шутливый тон беседы. – Сколько новых нарядов заказала себе королева на прошлой неделе?» Господин посол улыбнулся кончиком рта, показывая, что он оценил остроту: «Полагаю, ей понадобится их немало, принимая во внимание предстоящую поездку. Все только о ней и говорят. Королевские швеи и драпировщики работают день и ночь, подновляя мебель и создавая новые гобелены. Увы, при этом они используют главным образом украшения и драгоценности, изъятые у монастырей». На какое-то время воцарилось молчание. Оба собеседника понимали, что есть темы, которых лучше не касаться, темы, слишком болезненные для них обоих. «А мой отец? – спросила Мэри после непродолжительной паузы, - полагаю, он тоже воодушевлен этими планами?» «Без сомнения, - утвердительно кивнул Шапуи. – Уже давно я не видел его величество в таком приподнятом настроении. Он полностью оправился от недавнего недомогания и ныне вновь подает своим подданным пример радости и жизнелюбия. Единственное, что омрачает его веселье, это ваше отсутствие при дворе».
Мэри удивленно взглянула на своего спутника. Отец не может радоваться жизни из-за того, что не видит ее? Это было что-то новое. «Да, мадам, - подтвердил посланник, - Полагаю, в качестве старого друга я могу позволить себе откровенность? Вам следует чаще бывать там, где ваше настоящее место. Там, где есть те, кому небезразлична ваша судьба. На кого в случае нужды вы можете положиться. Здесь, в этой сельской глуши, вы себе союзников не найдете». Мэри устремила глаза к горизонту. «Я явлюсь ко двору, как только на то будет воля государя, моего отца. Ни минутой раньше, ваше превосходительство», - спокойно, но твердо произнесла она. Шапуи вздохнул. Матерь божия, но почему эта девушка так непримирима, так упряма? Несмотря на то, что он сам минуту назад восхищался этими чертами ее характера, они же служили для него источником огорчения. Нет, леди Мэри следует понять необходимость компромисса, неизбежность уступок, без которых не может делаться никакая политика. Если в будущем ей суждено столкнуться с ней.
«Откровенность за откровенность, ваше превосходительство, - продолжала меж тем принцесса. – В последнее время двор потерял для меня былую притягательность. Полагаю, вы знаете причину». Она сделала паузу, по-прежнему глядя вдаль. Затем, переведя глаза на собеседника, она решительно прибавила: «Я знаю, что не должна говорить эти слова. И я никому не скажу их. Кроме вас. Я не считаю эту женщину законной женой моего отца. И тем более настоящей королевой». «Как я и предполагал, - печально подумал господин посланник. – И с этим ничего нельзя поделать». «Леди Анна Клевская – вот его супруга в глазах господа. И всех честных людей. Он не должен был так поступать с ней ради того, чтобы соединиться с этой…» С этой шлюхой, хотела она сказать, но не смогла. Существовали такие слова, которые леди Мэри при всем желании не могла произнести вслух. Впрочем, в данном случае в этом не было необходимости. Ее собеседник и так ее отлично понял.
«Леди Анна Клевская? - удивился Шапуи. – Но ведь она…» «Да, разумеется, - перебила его Мэри. – Я знаю, что она сама согласилась уступить свое место при особе короля и даже вновь вышла замуж». «И довольно быстро», не могла не добавить она про себя. «И все же, ваша светлость, я полагаю, мы с вами придерживаемся одинакового мнения по поводу разводов», - печально закончила принцесса.
«Тем не менее, миледи, - Шапуи постарался придать своей интонации как можно больше убедительности, - вам следует примириться с решением его величества. И поддерживать хорошие отношения с его новой супругой, хотя бы внешним образом. Особенно теперь». Он чувствовал, что она готовится возразить ему и, стремясь лишить ее этой возможности, выложил, наконец, свою главную весть: «теперь, когда она ожидает ребенка».
Несмотря на все свое царственное самообладание, Мэри не смогла не вздрогнуть, услышав эту, в сущности такую естественную, новость. «Екатерина Говард беременна? - уточнила она. – О, это тоже часть придворных слухов? Полагаю, какая-нибудь горничная не смогла удержаться от сплетен?» «Это не слухи, мадам, - ответил посланник. – Сегодня утром по приказу короля я отправил соответствующую депешу моему государю». А затем поехал сюда, чтобы сообщить эту новость вам, хотелось сказать ему. Уже давно он не видел ничего странного в этой двойной лояльности.
«Значит, это правда, - подумала Мэри. – Отец никогда не решился бы проинформировать иностранные дворы, если бы не был полностью уверен. Она действительно в положении». Она не ожидала, что это известие повергнет ее в такую печаль. «Что ж, - сказала она вслух, - это воистину хорошая новость. Не сомневаюсь, что король счастлив. Особенно, если это будет сын». Взгляд принцессы ясно показывал, что она не разделяет отцовскую радость.
«Безусловно, - подтвердил Шапуи. – Полагаю, беременность ее величества и есть главная причина хорошего настроения государя. Говорят, что в качестве награды он намерен короновать ее в Йорке. С соблюдением всех древних ритуалов. Это будет главная часть будущих празднеств». Мэри не удержалась от вздоха. Она так ждала этой поездки, так жаждала оказаться в окружении тех, кто, как она знала, оставался верным всему, что было дорого и ей. И теперь это удовольствие грозило оказаться испорченным торжествами в честь ее соперницы. Конечно, напомнила себе Мэри, Екатерина, какова бы она ни была, формально является первой дамой в государстве. Совершенно естественно ожидать, что все почести достанутся в первую очередь ей, королеве. «Королева», - усмехнулась Мэри. Эта особа не знает значения этого слова. И все же. Все же, ей удалось выполнить свое главное женское предназначение.
Шапуи внимательно наблюдал за душевной борьбой своей собеседницы. Не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы догадаться об обуреваемых ею чувствах, чувствах, которые она тщетно старалась скрыть. Он дал ей время овладеть собой и продолжил. Он еще не выложил все свои карты. «Эта коронация необходима также и для того, чтобы укрепить позиции королевы и ее сына, если таковой родится». «Разумеется, - кивнула принцесса, - появление герцога Йоркского упрочит династию, обеспечит ее будущее». «С другой стороны, - задумчиво произнес посол, - это же может послужить причиной осложнений в вопросе престолонаследия. Как знать, возможно, дело дойдет до повторения династических конфликтов, от чего убереги нас господь». Мэри удивленно взглянула на него: «Династических конфликтов? Вы хотите сказать… Но как это возможно? Безусловно, у Эдуарда все преимущества. Как может младший сын оспорить право первородства? Или я неправильно поняла вас, ваше превосходительство?»
Шапуи не сразу ответил ей. Он тщательно взвешивал слова, которые намеревался произнести. «Видите ли, миледи. Есть люди при дворе, чьи имена я не могу вам назвать, которые признались мне в своих сомнениях относительно преимущественных прав принца Уэльского. По их словам, его претензии могут быть поставлены под вопрос из-за того, что его мать, королева Джейн, так и не была коронована. В отличие, например, от вашей матушки, мир ее праху». Последнюю фразу он подчеркнул особо. Ваша мать была коронована, мать Эдуарда – нет. Мэри была ошеломлена. Подобное никогда не приходило ей в голову, и ей требовалось время, чтобы все обдумать. Господин посол больше ничего не сказал. Она сама придет к правильным выводам. «Поэтому эта коронация в Йорке так важна для моего отца, - задумчиво произнесла Мэри, как будто размышляя вслух. – Но если Катерина не родит сына…» «В таком случае в роду Тюдоров могут найтись и иные претенденты на престол», - закончил за нее собеседник.
Сам посол ни на йоту не верил собственным словам относительно спорности притязаний единственного сына короля на трон. Вся Англия, вся Европа видели в этом ребенке законного наследника Генриха. После всех своих брачных перипетий, всех многолетних стараний обеспечить преемственность династии он, наконец, получил желанное подтверждение своей мужественности. Сына, рожденного в законном браке. В супружеском союзе, заключенном в отсутствие таких отягчающих моментов, как существование живой разведенной жены счастливого новобрачного. Но как еще можно было дать понять этой девушке, что она может со временем занять самое высокое положение в этом королевстве, не открывая ей глаза на жестокую правду? А именно, что по всей очевидности династия Тюдоров не могла похвастаться жизнеспособным мужским потомством. Сам Шапуи некогда отважился высказать свои предположения королю, что, мол, возможно, господу было угодно видеть женщину на троне Англии. Эти мысли чуть не стоили ему союза с Генрихом. Но они не были случайно вырвавшимся замечанием, допустимым при определенных обстоятельствах преувеличением. Чем больше он размышлял над печальными событиями, имевшими место в этой стране в последние десятилетия, всеми этими выкидышами королевских жен, ложными беременностями, смертью принцев в колыбели, тем больше укреплялся в своем убеждении. Он не верил в случайные совпадения. Да, судьба предназначила женщине взойти на английский престол. Королеве, которая прославит это государство. И кто же лучше других подходит на эту роль как не эта хрупкая на вид девушка с душой воительницы и с сердцем, преданным господу и его церкви? В чьих жилах течет кровь великой Изабеллы Кастильской? И она не делает тайны из своей преданности материнской родине. Несомненно, получив свободу действий, она сделает правильный выбор. Для себя и для своего королевства.
«Однако я позволил своим мыслям унестись слишком далеко», - упрекнул себя Шапуи. Ничего не ведая об ожидающей ее судьбе, старшая дочь короля Генриха в растерянности смотрела перед собой. Желая укрепить ее волю, посол прибег к решающему для нее аргументу: «Очень многие в этой стране, те, чьим доверием я имею честь пользоваться, признавались мне, что они молятся, молятся не только о сокрушении лживых реформаторов, вроде Кромвеля и Кранмера. Их самое горячее желание – видеть вас на престоле. Как же еще это несчастная страна может вернуться на путь истины?» В глазах Мэри зажегся огонек. «Если богу будет угодно, ваше превосходительство», - промолвила она, ее голос с трудом скрывал радостное волнение.
Она почувствовала, что ее руки дрожат, и отложила в сторону молитвенник. В этом полумраке ее покои напоминали монашескую келью, тишина которой не нарушается никакими проявлениями внешнего мира. Надежное прибежище от бурь и невзгод. Возможность ненадолго получить пусть и иллюзорное ощущение стабильности и прочности существования, забыть о жизни, текущей за ее пределами, жизни, полной опасностей, жестокостей и разочарований. В свои неполные двадцать семь леди Мэри сполна вкусила горечь этой жизни.
Однако сегодня привычная атмосфера уюта и спокойствия оказалась бессильной помочь ей справиться с бурей противоречивых эмоций, овладевших ее душой после разговора с послом императора. Прошел целый час после того, как господин Шапуи откланялся, а она все не могла прийти в себя от услышанных ею слов. Ее поразило не только то, что он сказал ей, но и сам факт этого разговора, значение, которое, как они оба знали, скрывалось за этими несколькими репликами, произнесенными как будто невзначай, в ряду других фраз. Немудрено, что впервые в жизни мысли отказались повиноваться приказу ее разума.
Конечно, Мэри знала и раньше, знала всегда, что она является законной дочерью государя, своего отца, старшей принцессой в роду Тюдоров. Она чувствовала это в своей крови, как некоторые чувствуют призвание к музыке, или живописи, или к подвигам на поле брани, и никакие нелепые парламентские указы не могли лишить ее этого ощущения величия своего происхождения. Но одно дело – знать это про себя, таить в самой глубине своей души воспоминания о временах, когда она была единственной, неоспоримой наследницей отцовской короны, и совсем другое – услышать об этом от кого-то еще. И не просто от случайного сторонника, желающего облегчить ее страдания подобным проявлением сочувствия. Ведь если господин Шапуи счел возможным высказать подобные мысли вслух, значит, он не единственный, кто разделяет их. Значит, так же думает и ее кузен, император. И, возможно, другие европейские государи. И те в Англии, чьи имена посол не решился назвать, те, кто молятся о ее восшествии на престол. И воистину, что же еще им остается, стоит только вспомнить обо всех творимых здесь злодеяниях? Значит, они не видят в ней отступницу, добровольно отрекшуюся от своих прав в обмен на зыбкое ощущение безопасности?
Потому что на самом деле Мэри была отступницей, и никакие молитвы и другие проявления благочестивой жизни не могли отменить этот факт, вычеркнуть его из памяти. «Помни, кто ты, - голос матери по-прежнему звучал в ее ушах. – Ты потомок Фердинанда и Изабеллы Кастильских. Ты – единственная дочь короля Англии. Будь сильной, дочь моя. Сильной и честной. И однажды ты станешь королевой». Тогда она была слишком мала, чтобы осознать значение этих слов. Она воспринимала как само собой разумеющееся наличие собственного двора, всех этих знатных дам и господ, почтительно склоняющихся перед ней, маленькой девочкой, сложность и строгость ритуала, которому она каждодневно должна была следовать. По правде говоря, ее все это изрядно тяготило тогда, эти непонятные ей строгости, выдуманные, казалось, только для того, чтобы стеснить ее свободу. А когда она выросла достаточно, чтобы начать понимать, наступил этот кошмар.
Но как ни странно, вовсе не период краткосрочного торжества отцовской любовницы Анны Болейн был самым тяжелым ее воспоминанием. Потому что даже в самые черные дни, когда, как думалось тогда, не осталось никакой надежды, когда все соединилось для того, чтобы унизить, сломить ее, она не чувствовала слабости. Ей придавало силы сознание собственной правоты, пример матери, молчаливая поддержка оставшихся им верными людей. Она и сейчас с наслаждением вспоминала свою единственную встречу с наложницей, когда та приехала в Хэтфилд, чтобы заручиться ее дружбой. Насколько жалкими были эти попытки! Неужели эта особа действительно считала, что нескольких ничего не значащих фраз и улыбки будет достаточно, чтобы заставить Мэри забыть обо всем? С какой радостью принцесса бросила в лицо этой выскочке, нет, не оскорбления, она не могла опуститься до них, свое презрение. Она дала понять этой женщине, что той никогда не стать королевой, настоящей королевой, сколько бы почестей отец в своем ослеплении не даровал ей. И Болейн это почувствовала. Она, семнадцатилетняя девушка, лишенная всего, выиграла эту битву.
Конечно, ее сердце и сейчас саднила боль самой страшной утраты. Страдание усугублялось тем, что ей так и не удалось проститься с матерью перед ее смертью. Но Мэри не считала свою потерю непоправимой. Ведь им суждено встретиться там, в другом мире. Тогда у них будет вечность, чтобы поговорить обо всем. Обо всем, что они так и не сказали друг другу при жизни. Иногда, лежа ночами без сна, принцесса мечтала об этой встрече в мире, лишенном невзгод. Она знала, что мать будет ею гордиться, ведь она в точности следовала ее советам. Временами ей казалось, что ее страдания необходимы для достижения грядущего блаженства, что она новая мученица, какими были первые христиане. Конечно, ее никто не бросал в клетку со львами, но разве душевные терзания и невзгоды значили меньше телесных мук? И она гордилась собой.
И вот, в один день это все закончилось. Это закончилось, когда она взяла перо в руки и, не читая, подписала этот проклятый документ. Всего лишь несколько букв разделили ее жизнь пополам. Потому что она перечеркнула все старания матери сохранить свой и ее королевский статус, отреклась от собственных принципов и убеждений, поставила под вопрос спасение собственной души. Мэри могла сколько угодно убеждать себя в необходимости этого шага, в том, что признание, вырванное под принуждением, ничего не значит, что ей следовало так поступить, чтобы со временем, набравшись сил, отомстить своим врагам. Все это были жалкие увертки ее неспокойной совести. В глубине души она знала причину своего решения. Она подписала клятву верности реформистской церкви и всему новому порядку вещей, потому что испугалась. Потому что увидела, что никто не придет ей на помощь. Она испугалась родного отца, человека, который дал ей жизнь и сейчас угрожал ее отнять. Мэри не была слеплена из теста, из которого делаются мученики. Она не выдержала испытания. И теперь она вовсе не была уверена, что мать с гордостью встретит ее там, за порогом смерти. Ведь она, дочь, предала ее.
Однако теперь перед нею забрезжил огонек надежды. Возможно, у нее появится шанс искупить свою вину, доказать, что это первое проявление слабости было и единственным. Возможно, все ее муки действительно были не напрасны, и судьба готовит ее к чему-то великому? О, если бы она могла вернуть тот мир, который существовал во времена ее счастливого детства, существовал всегда! Если бы ей удалось исправить тот вред, что был причинен ее стране этими злобными людьми, окружившими трон отца, радеющими лишь о собственной выгоде, без зазрения совести пользующимися его доверчивостью! Она бы ни пощадила ни сил, ни собственной жизни ради такой благой цели. Она бы показала всем, что является достойной дочерью Екатерины Арагонской, настоящим потомком великих испанских королей.
Но нет, это невозможно. Существует ее брат, ее дорогой Эдуард, которому она ни за что на свете не пожелает зла. И что бы ни говорил господин Шапуи, королевские сыновья всегда будут иметь преимущество. Мальчики важнее девочек. И потом, есть еще этот предполагаемый наследник, что носит в своем чреве Екатерина. Если даже права сына Джейн могут быть оспорены, то только его братом. Однако, неожиданно пришло в голову Мэри, кто сказал, что этот принц вообще появится на свет? Где, в какой книге пророчеств записано, что госпоже Говард суждено выполнить то, что не удалось сделать ее куда более достойным предшественницам? Она с таким же успехом может произвести на свет и девочку, еще одну нежеланную принцессу, или вообще не доносить до срока. Ведь такие случаи встречаются сплошь и рядом.
Мэри вдруг поймала себя на мысли, что она хочет, чтобы именно так и произошло, чуть ли не молится об этом. Нет, она не должна так думать! Не должна желать такого несчастья другой женщине, пусть даже она и презирает ее всей душой. И все же. Если бы ей сказали, что с королевой что-то случилось, к примеру, тот же выкидыш, или всплыли какие-нибудь новые обстоятельства, какие-нибудь разоблачения, показывающие всю недостойность ее притязаний на первое место при дворе, если бы отец разочаровался в ней, как раньше в ее кузине, что бы она, Мэри, почувствовала тогда? Жалость к этой несчастной, выбравшей себе роль не по плечу, ощущение женской солидарности или же, как и в случае с Анной, спокойное удовлетворение от конечного торжества справедливости? Пожалуй, она бы даже не была особенно удивлена. Что-нибудь подобное обязательно должно произойти. Всем в итоге воздается по делам их. Боже мой, почему отец не видит очевидного, того, что заметно всем, кроме него? Эта особа позорит его, позорит свой сан. Если бы Мэри была близка с ним, возможно, она бы решилась высказать ему свои мысли. Ничего, рано или поздно у него самого раскроются глаза.
Будь Мэри честна с собой, она бы призналась, что Екатерина была права, сказав, что падчерица завидует своей более молодой мачехе. Но причина была вовсе не в том, что одна засиделась в девицах, в то время как другая сделала самую удачную партию, о которой только можно мечтать. Просто молодой королеве было позволено сохранить то, что сама Мэри давно утратила – детскую непосредственность. Ей было позволено вести себя так, как было немыслимо старшей дочери короля с тех пор, как она помнила себя. И самое главное, этот король, сказав дочери несколько приветственных слов при встрече, считал свой отцовский долг выполненным и возвращался к прерванным развлечениям с молодой, веселой женой. Но Мэри никогда бы не решилась признаться себе в этом.
Она вновь взяла молитвенник и раскрыла его на той же странице. Она молилась о том, чтобы господь направил ее на истинный путь, чтобы ее душа обрела покой и ясность. Молилась о том, чтобы избавиться от мыслей, которые, она знала, она не должна была допускать.
Солнце только что опустилось за горизонт, но нагретая за день земля медленно расставалась с полученным ею теплом. Сама природа, казалось, пребывала в расслабленном состоянии покоя и умиротворенности, ожидая неизбежной встречи с ночным мраком. На небе, еще озаренном светом последних лучей заходящего светила, уже можно было заметить первые контуры звезд. Лежа на своем просторном и мягком ложе, Катерина наблюдала за этой борьбой ночи и дня. Скоро взойдет луна. Луна – планета любви, вспомнились ей слова леди Рочфорд. Она медленно потянулась всем телом. Единственное движение, на которое она сейчас была способна. Да, королева была совершенно и абсолютно утомлена пережитыми за день многообразными впечатлениями. Но это не была томительная усталость, накопленная в результате тяжелой и монотонной работы, безотрадная усталость всех мускулов и нервов, а легкая истома, вызывающая приятные грезы и мысли о наслаждениях. Катерина улыбнулась этим мыслям, промелькнувшим в ее сознании. Хорошо бы принять ванну, подумалось ей, погрузиться в эту блаженную прохладу всем своим существом и лежать, лежать в ней вечность, не думая ни о чем, лишь ощущая, как ее кожу обволакивают холодные, мягкие волны. Или нет, воду лучше как следует подогреть и потом наблюдать, как она медленно остывает, передавая ей свой жар. Да, этот будет чудесное завершение дня.
Королева уже совсем было собралась позвать горничных и распорядиться, чтобы они приготовили все необходимое, но затем изменила решение. От ванны лучше отказаться в течение нескольких дней, ведь ее месячные возобновились как раз сегодня, черт бы их побрал. Она сделала недовольную гримаску, вспомнив об этом единственном проявлении своей женской природы, которое вызывало у нее отвращение. Что ж, как и раньше, тревога оказалась ложной. «Тревога? – засмеялась Екатерина про себя. – О чем это ты? Приди в себя, Кэтрин. Ты уже давно не в Ламбете. Теперь ты замужняя дама, для тебя было бы естественно забеременеть. Никто бы этому не удивился». Она оглядела свои великолепные покои, как будто желая лишний раз удостовериться в правоте этих слов.
Иногда ей самой казалось невозможным то, что с ней произошло. Это было как в сказке о прекрасных дамах и рыцарях, которые она так любила слушать в детстве. В самом деле, кто бы мог поверить, что она, маленькая сиротка Кэт, вдруг заделается, нет, даже не графиней, герцогиней или еще какой-нибудь важной дамой, но самой королевой. И не сказочного, а самого настоящего земного королевства. Это казалось каким-то сном, и однако же все, случившееся с ней, произошло наяву. Говоря по правде, Кэтрин до сих пор не могла взять в толк, что же в ней было такого особенного, что привлекло внимание его величества, а до него – других важных господ. Таких, например, как сэр Френсис Брайен, что как-то раз приехал с визитом к ее тетушке герцогине и, проходя по анфиладе покоев, где располагались опочивальни юных подопечных ее светлости, вдруг устремил на нее пристальный взор. Она даже слегка потупилась под его оценивающим взглядом, хотя право же, ее было нелегко смутить подобными проявлениями мужского внимания. И потом, когда она уже переехала в Лондоне и готовилась быть представленной ко двору, эти знатные лорды, что беседовали с ней, господа Саффолк и Сеймур, явно проявляли к ней повышенный интерес. Иначе с чего бы они вдруг стали расспрашивать ее о прежней жизни в Ламбете и о тому подобных вещах, если бы она была им безразлична? Но главный приз ждал ее впереди. Король, сам король пожелал побеседовать с ней наедине! Честное слово, она не прилагала никаких особых усилий, чтобы очаровать его. Она вела себя, как и всегда, ничуть не волнуясь и не смущаясь, ну если только самую малость. «Будьте сами собой», - сказал ей милорд Сеймур перед этой аудиенцией. И она его послушалась с великим для себя успехом.
Все месяцы, промелькнувшие с того памятного дня, представлялись ей теперь одной нескончаемой чередой быстро сменяющих друг друга удовольствий. Как будто какие-то невидимые руки подхватили ее и бережно усадили в лодку, плывущую вниз по течению огромной реки. И она отдалась этому течению, этой неведомой силе, влекущей ее в неизведанную даль. Она ничуть не боялась того, что могло ждать ее в конце этого путешествия, напротив, предвкушала все новые и увлекательные приключения. Ведь жизнь прекрасна, и ей она приготовила замечательные сюрпризы. Да, воистину, Кэтрин не на что было жаловаться. В браке она обрела все, о чем женщина может только мечтать – богатство, положение, мужа, готового исполнить любые ее капризы. Она не понимала, почему другие люди так боятся Генриха, в буквальном смысле слова дрожат перед ним. С ней он был таким забавным, так весело смеялся над любой ее глупой шуткой. Впрочем, она, похоже, была единственной, кто называл его так, по имени. Все остальные, даже такой давний друг короля, как милорд Саффолк, обращались к нему как полагается, по титулу. По крайней мере, в ее присутствии. Но она, она была совсем другое дело. И король вел себя с ней по-другому, не так, как с остальными, она это чувствовала. Ее он холил и лелеял, заботливо ограждая от любых неприятностей и треволнений. Совсем как отец, которого у нее никогда не было.
Жена короля тоже оказалась очень приятной особой, хотя слухи и говорили про нее иное. То есть, конечно, его бывшая жена, поправила себя Катерина со смехом. Подумать только, из всех людей на свете именно леди Анна должна была бы в первую очередь ее ненавидеть, ведь как ни крути, она, Катерина, отбила у нее мужа, пусть даже не желая того. Вот встречи с ней молодая королева хотела бы избежать всей душой. Она всегда страшилась неприятных сцен. А что же вышло на деле? Бывшая принцесса Клевская стала той женщиной, к которой Екатерина теперь испытывала наибольшую симпатию, ее настоящей подругой, всегда такой внимательной, дружелюбной. И ее нынешний супруг, милорд Кромвель, также был довольно симпатичным господином. Да и вообще, здесь при дворе все замечательно к ней относились. Разве что за несколькими исключениями, которые упоминать не стоит.
Жаль, конечно, что леди Анна не сможет составить ей компанию в этой поездке на север, которая обещает быть такой интересной. Лорд Кромвель об этом высказался очень определенно, когда Катерина затронула эту тему на днях. Конечно, она все понимает, но все же, с их стороны это выглядит почти предательством. Ведь теперь, помимо своих придворных дам, ей придется наслаждаться обществом этой сучки Мэри. Ладно, не беда, она постарается держаться от нее как можно дальше. А с леди Анной они вдоволь посплетничают потом, по возвращении домой. Им будет что рассказать друг другу после долгой разлуки.
Королева живо представила себе эту будущую беседу. Она обожала все эти задушевные разговоры о разных вещах, понимающие улыбки, девичьи хихиканья, этот доверительный тон, который далеко не с каждым можно было себе позволить. Впрочем, в ее жизни существовало кое-что, о чем она не могла поведать никому, даже леди Анне. Она не была уверена, что ее собеседница выскажет одобрение, узнав ее тайну. Да, у Екатерины была тайна, сама мысль о которой уже доставляла ей жгучее наслаждение, стократ усиленное самой ее запретностью, невозможностью, немыслимостью. И эта тайна звалась Томас Калпепер. Королевский грум, что так пристально смотрел на нее с первого дня ее появления при дворе. Дурачок, неужели он думал, что она ничего не замечает? Она даже как-то раз попеняла ему для вида, мол, неприлично так смотреть на королеву, и вообще она не из таких, с кем можно себе позволить подобное. Но, похоже, ее упреки лишь придали ему смелости. И какая милая эта леди Рочфорд, что нашла способ устроить их встречу наедине. Для Катерины это было сюрпризом, такое проявление услужливости. Ведь ее старшая фрейлина поначалу представлялась ей такой серьезной строгой дамой, неодобрительно взирающей на легкомысленные шалости своей юной госпожи. Когда же дошло до дела, оказалось, она та еще особа.
Екатерина улыбнулась, вспомнив их первое свидание. Все это было так невинно. Робкие прикосновения рук, несмелые поцелуи, потупленные взоры. Она вела себя как неопытная девочка, как будто не понимающая, чего он от нее хочет. Как будто это был ее первый поцелуй. Отводила глаза в сторону, испуганно вздрагивала от каждого его прикосновения. И на второй день повторилось то же самое. «Докажи, что ты меня любишь», - сказал он ей наконец. «Хорошо, я тебя поцелую», - ответила она несмело. «Мы уже целовались раньше, Кэтрин, милая», - услышала она то, что и ожидала. Это была игра, и они оба это знали. Она искусно распаляла его и свое желание, медленно доводила его до кипения, чтобы тем вернее отдаться затем во власть страсти. Он это понимал и не противился. Он был опытным любовником, знающим, что блюдо окажется вкуснее, если не набрасываться на него сразу, не глотать целиком. Катерина почувствовала эту его опытность с первого взгляда своим безошибочным женским инстинктом.
Да, в свои восемнадцать с небольшим лет, королева Екатерина была опытной женщиной в любовных делах, по крайней мере, считала себя таковой. Она сама бы не смогла сказать, когда она впервые почувствовала на себе этот особый мужской взгляд, без слов говорящий о желании обладать ею, и поняла его значение. Возможно, это случилось, когда ей было тринадцать, с ее милым Мэноксом. Нет, тогда она была еще ребенком, она ничего не понимала. А он, он был слишком робкий, нерешительный, вышло бы только хуже, задумай они тогда дойти до конца. Френсис, ее дорогой Френсис, разбудил в ней женщину. Он открыл ей этот мир чувственных наслаждений, научил различать язык взглядов, ласк, прикосновений и отвечать на него. Какое-то время она была по-настоящему влюблена в него. В ее полудетском ослеплении он представлялся ей чуть ли не совершенством. Она даже пару раз упомянула что-то такое о замужестве. Теперь-то она видела ясно, что в ту пору ей просто не с кем было сравнивать своего первого и единственного на тот момент любовника. Она осознала свое заблуждение, когда оказалась здесь, при дворе, в окружении настоящих кавалеров. На их блестящем фоне ее милый Френсис сразу показался ей провинциальным любителем, дилетантом среди опытных профессионалов любовного искусства. Он стал частью ее прошлого.
В настоящем же был прежде всего ее муж, которого она уважала и почитала, но… Но что касается постели, здесь Генрих не всегда был на высоте. Конечно, она все понимала, его заботы, труды по управлению государством и все такое оставляли ему мало времени для любовных утех. Да и здоровье его тоже давало себя знать. Иногда он вовсе отказывался отвечать на ее ласки, ссылаясь на усталость. Да и в любом случае она знала, что все будет кончено прежде, чем начнется для нее по-настоящему. И теперь еще был Томас. Пожалуй, из всех мужчин, что она пока познала, он был единственным, кто смог удовлетворить ее до конца. Теперь она понимала, насколько ей это было необходимо. Ощущение абсолютного блаженства, когда их тела становились частью одного целого, и наслаждение достигало кульминации. Ничто на свете не могло с этим сравниться.
Конечно, Екатерина осознавала, что делает нечто не совсем подобающее, встречаясь тайно от мужа с другим мужчиной. Это был риск, огромный риск, и она отлично понимала, какой скандал может случиться, узнай кто-нибудь за пределами ее узкого круга доверенных лиц об этих ее свиданиях. О, она вовсе не была глупа, хотя и подозревала, что некоторые думают о ней именно так. Но чего они не понимали, они все, так это то, что как раз осознание запретности и опасности и придавало такую остроту ее наслаждению. В обычных обстоятельствах она, возможно, пресытилась бы очень скоро.
Нет, Екатерина не чувствовала, говоря по совести, никакой вины перед мужем из-за этих невинных шалостей. Кому от них может быть вред, тем более что она знает, как получить удовольствие от близости с мужчиной и при этом не зачать нежеланного младенца? Единственное, что ее слегка тревожило, зачем она сообщила ему о своей якобы беременности. Кэтрин до сих пор не могла взять в толк, с чего это она вдруг так сглупила. Почему она приняла свою обычную задержку за нечто большее? Виной всему эта дурацкая книга об акушерстве, которую она, обычно не интересующаяся подобными вещами, решила почитать. Вот и вообразила себе невесть что. Жаль, конечно, Генрих так обрадовался ее словам. Теперь он расстроится, и она вместе с ним. Ничего, ей надо будет только выбрать подходящий момент, чтобы сообщить о своей ошибке. Он поймет, ведь ее вины в том нет.
Сказать по правде, сама Катерина почувствовала нечто вроде облегчения, узнав, что ее материнство откладывается на неопределенный срок. Она была еще не готова к этому. Подумать только, ведь ей бы пришлось толстеть не по дням, а по часам, испытывать тошноту по утрам, возможно, отказаться от своих любимых кушаний, от танцев и прочих радостей жизни. А потом, эти жуткие месяцы заточения, роды со всеми их ужасами. Мой бог, она ведь даже могла бы умереть от всего этого, как умерла мать принца Эдуарда. Нет, это, конечно, крайности. Смерть существует, но для других, а не для нее. Как можно поверить в реальность небытия, когда тебе всего восемнадцать? Но даже если и не думать об этом, все равно остается неприглядный факт женских страданий, предшествующих появлению новой жизни. Екатерина пока еще не была согласна принять этот жребий. Когда-нибудь она, разумеется, выполнит свой долг, но не сейчас. Не в данный момент.
Королева перевернулась на другой бок и, блаженно потянувшись напоследок, погрузилась в сладкий сон. Этот сон был так глубок, что она не услышала, как за окном началась буря.
