"Иди ты, Уилсон, - отмахивается Хаус. - Налей ещё". Он наливает себе и виски, и джин, и заглатывает сразу две таблетки викодина.
Он выпил бы сколько смог, и закинулся бы предельной дозой викодина, лишь бы только избавиться от видений. От этих галлюцинаций, от снов, про которые и Уилсону рассказать невозможно.
Хаус пьёт и пьёт, надеясь забыться, чтобы избавиться от повторяющихся снов, от наваждения. От молчаливого, тоскливо-покорного призрака.
Садится к нему на колени. В красном шарфе, который был на ней в том автобусе, и в красном костюме (а это уже его фантазия дорисовала? - в таком он её не помнит). Заводит руки ему за голову. Молчит и смотрит мимо него невидящим взором.
"Что с тобой? - спрашивает он с невыразимой тоской, прижимаясь лбом к открытому треугольнику кожи между шарфом и вырезом красного костюма. - Ты никогда не была - такая. Ты была - стерва..."
Хаус опускает голову на стол. Резко поднимает. "Налей еще, Уилсон". Хаус хочет спросить: "А к тебе она приходит, является в снах?" - но не может.
...Сегодня во сне они стояли вместе под дождем, и он выжимал руками ее промокшие волосы. Она - всё такая же молчаливая - жалась к нему.
"А с тобой она когда-нибудь во снах бывает такая?" - хочет спросить Хаус, но не спрашивает.