– Америка, а тебе есть за что злиться на этого парня?

– За заблёванные лондонские дорожки в субботу утром, ну и за поганый характер. Он сложный и отторгает... Меня. Ну, плевать, что мы воевали, это можно хорошенько обсудить и со спокойной душой вспоминать эту тему. Тогда все будет о'кей! Я не хочу вечно смотреть во мрачное вчера, а упёртые англичане всегда стремятся назад. Я что, один смотрю вперёд, а?

– Кажется, я понимаю вашу проблему, – Францию осенило, но он был подозрительно спокоен.

– Да? В чём она?

– Англия смотрит назад, а Америка вперёд. Не можете смотреть в одном направлении?

– А как это? – изумились братья.

– Можете просто закрыть глаза, чтобы никуда не смотреть?

И он закрыл.

Америка, решив испытать то, о чём говорил француз, немедля захлопнул веки и ждал дальнейшего с любопытством. При этом Кёркленд лишь с сомнением взглянул в его сторону и отвернулся. Он не верил, что...

– Итак, доргой мой, твои ресницы трепещут, как крылья бабочки... Не надо открывать глаза, не пытайся... Вот, держись вот так, мой батончик. Сейчас твоя фантазия должна немного поработать! Представь Артура старым слабым джентльменом с тростью, которая уже не может ему помочь передвигаться. Что ты будешь делать?

– Должно быть, понесу на руках?

– Какая твоя реакция на это?

– Настучу ему той самой тростью по голове. Ибо нех..й.

– Похоже, ему не нужна такая опека.

– Тогда постараюсь свою помощь сделать ненавязчивой.

– Я лучше умру, чем доживу до того возраста, когда не смогу сам позаботиться о себе, – сказал Англия. – Но, к слову, он уже сделал всё прекрасно, – его голос вывел американца из задумчивости, и Альфред поддержал:

– Мы живём вместе теперь. У него ж дом затопило, – Америка ткнул пальчиком Кёркленда в бок.

– Ты переедешь, когда вода уйдет? – Франция кинул Артуру заискивающий взгляд.

Воцарилось молчание. Ни единая мышца на лице брита не дрогнула, а его ответ был подобен грому в этой тишине: «Да».

– Ты раньше не говорил об этом, – Америка готов был обидеться, бессильная злоба запылала огнём. Младший схватил его за рукав, чтобы увидеть хотя бы отражения каких-то эмоций в его глазах и лице.

– Я думал, ты сам понимаешь, что мы не сможем всегда быть вместе, – Артур не хотел сталкиваться с этими бойкими, настойчивыми глазами снова. Так как знал, что может либо разнежиться и продолжать нести ахинею, либо разъяриться.

— Ты пришёл, — уточнял Америка, прекрасно зная ответ, — чтобы уйти?

— Да.

«Нужно их успокоить, усмирить пыл, или ничего не выйдет».

Франциск глубоко вздохнул: он собирался говорить о том, в чём сам никогда до конца не разбирался.

– Что ты думаешь об американской мечте, Артур? – он развалился на своём месте, чтобы расслабить этим две пружины, сидящие напротив.

– Я о ней не думаю, – Англия и вправду не раздумывал над ответом.

– Америка, ты..?

Альфред бросил растерянный взгляд брату и стал с тем же видом хлопать по своим нагрудным карманам шумными большими руками.

Англия поморщился, а, поймав новый, на этот раз вопросительный лазурный взгляд, сам рассеянно спросил: «Что такое? У меня крошки от бисквита на лице остались?».

Альфред с усердием что-то царапал на найденном клочке бумаги, скомкал его и с размаху отправил на стол заспавшемуся Франции.

– А?.. – отмер тот, и его локоть, на который он облокачивался, съехал со стола. – О...

i«В определённый момент у меня не осталось сомнений в том, что я родился, чтобы спасти Британию»,/i – провозглашала записка. Бонфуа взглянул над ней на замаскированный пафос Джонса, вздёрнувшего подбородок. Активные розовые оттенки щёк Америки выдавали его неловкость.

– Что ж, тогда я всё-таки хочу понять, что тебя там, Англия, не устраивает. Давай-ка сюда свою большую бумажку... Свиток, давай, я хочу тоже прочитать. Наверняка, поэзия какая-нибудь!

И психолог взял нехотя протянутый британцем клочок гневных слов, выведенных на бумаге. Обжёгся, ещё даже не взглянув на них.

i«Я терпеть не могу своего младшего брата. Он – это куча проблем. Только этот идиот не даёт мне спокойно жить. Он конченный, я из-за него все свои нервные клетки скоро угроблю. Бесит, бесит! Я бы мог отдать за него жизнь, а он мне в глаза смеётся: «Сдохни скорее, тварь».

Каждый день я играю с ним в прятки, бл..ть. Даст мне пинок под зад и прячется в туалете. Да, он может сказать, что это я так делаю, но это... Это что-то вроде безобидного мщения.

То, что я оставлю вкусного себе на потом, он сжирает раньше, чем я успеваю моргнуть. Он младше меня, но иногда мне кажется, что он меня вот-вот убьёт. Рашку доводит, меня доводит, это вообще. Постоянно вы..бывается, не уважает меня.

Свинья, мне постоянно приходится за ним убирать обломки танков или разбросанный попкорн – а нам снова приходится вместе воевать и снимать фильмы. Обычно его невозможно заставить что-то сделать, даже перестать тыкать меня лицом в мою несуществующую конституцию. Вот же прицепился. Мне и без неё неплохо живётся. Он ещё, вообрази, смеет приходить на собрание моего Содружества и восклицать об отсутствии конституции перед четвертью мира! Этот очкастый утырок меня доведёт когда-нибудь...

Я ненавижу, когда он прикасается к моим вещам, особенно к достопримечательностям... и к гитаре. Мне страшно за струны, он ведь порвёт их, когда начнёт «играть». Он совершенно не думает о моём спокойствии. Я совсем не так молод, чтобы сносить все политические недовольства, к которым приводит его горячность – он делает этот мир лучше своими методами, а я вынужден его поддерживать силой даже тогда, когда у меня нет сил.

Сервиз я ему свой тоже не доверяю: он может разбить большую часть, когда будет руками размахивать. И я просто терпеть не могу, когда он трогает мою технику. Военную, в особенности. Он постоянно лезет на рожон! Да, я уже говорил об этом. Всегда буду говорить.

Не люблю, когда он со мной разговаривает. Например, сейчас я узнал, что он угробил мою экономику, и теперь мне придётся выбрасывать кучу тонн рыбы и сыра. Я просто пошёл в бар, возвращаюсь, а тут мне такой подарочек. Представь! Он придумал санкции. Что за глупость?

Я на него орал, а ему по боку. Только что еле успокоился, так как сильно плакал.

Чтоб его панки изнасиловали»./i

Солнце пекло спокойно и мирно; мирно летела и спала пыль; всё плыло в невозможно глухом состоянии.

Франция прочитал усердное письмо прекрасному никому – так как оно адресовалось явно не Америке, а некоему... другому Англии, который был единственным, способным вникнуть в огорчения оригинала – усталого и раздражённого.

«Кажется, я начинаю понимать Артура, – Франция задумался. – О, Боже, я сказал, что начинаю понимать его?! Какие жертвы для собственной души! Я тоже не в восторге от того, как Америка ведёт себя порой, но я более терпелив. Или всё дело в том, что с Альфредом меня связывает меньше и я не нахожусь столько времени рядом с ним?»

Он украдкой утёр слезу – и это была слеза понимания.

Кёркленд удивился, когда увидел такого расстроенного Францию. А потом обрадовался, что смог его расстроить. И тоже украдкой. Он хотел бы изменить положение дел – быть не против Альфреда Джонса сейчас, а, напротив, быть с ним в команде, противоборствующей лукавому, любопытному самоучке...

«Это было бы неплохо. Не я так говорю – стол так поставлен!» – Артур, расшевеливая свои тёмные и не очень думы, колючие нити, тернии, смиряясь с разрастающейся болью в отваливающемся затылке, подал голос:

– Ах, согласен, если я и являюсь истоком наших проблем, то это из-за того, что грезил на самом деле об американской мечте, но я... не был готов принять её к тому моменту, когда она проявила себя. Я был не готов к тому, что она выразит себя iтак/i и сломает, – пылающая речь Англии неожиданно прервалась, и ребята думали, что он не заговорит, если не напомнить ему. Сухое лицо Артура выглядело впервые за приём столь вдумчивым и измученным. – Я не ожидал, что мечта отразится так разрушительно на моей семье. Можно сказать, Америка выбрал её вместо меня. А я ведь думал, что он слишком мал, чтобы её нести, я думал, это буду я, я...

– Но ты даже не думал о ней! – всплеснул Бонфуа руками.

– Я её создал! – воскликнул Артур, как ревностный собственник. – И она сделала это, – он многозначительно указал на Альфреда, который плевал в потолок.

Артур Кёркленд чувствовал себя угнетающе безнадёжным дураком; всякий раз, когда он глубоко зарывался в памяти, лапы странной болезни сжимали его глотку до крови, а под глазами залегали тени... В этот полилог болезнь ещё не вступила. Но Англия её чуял: феи, для которых Артур был самым отважным стоиком, нашептали ему, что в этот раз лучше уносить ноги, а Альфред его догонит, если додумается, конечно: они вдвоём сами могут прекрасно всё обсудить.

– А это довольно сложно для моего понимания, поэтому упростим вашу задачу, – Франциск нервозно что-то искал в ворохе бумаг. Заскучавший за этим зрелищем Альфред уловил себя на мысли, что с лёгкостью может дотянуться до ручки окна и впустить в кабинет порыв ветра, достаточный для того, чтобы все эти бесящие бумаги взмыли в воздух, а потом могли спокойно поплыть в небе над городом...

– Нашёл! – обрадовался Франция и искренне улыбнулся, так что даже Америка покраснел. Психолог стал размахивать найденной книжечкой. – Поймай, янки.

Бонфуа потирал элегантные ладони одна об другую. Прямо как муха. Странно, муха, а ест лягушек, всё ведь должно быть наоборот, так?

Они не взирали друг на друга.

– «Психические аномалии»? Со мной всё в порядке, – Альфред достал коробку Taco bell, ненароком рассыпая на пол половину этого маленького и хрустящего, и ел теперь, читая французскую книжечку, чавкая и разговаривая.

– Я в этом не уверен, – прошептал Англия.

– Что с Америкой не так?

– Не знаю...

– Тогда проблема в тебе, – прищурился француз.

– Но! – Артур хотел было возмутиться, но главный здесь и сейчас не он. Пришлось замолчать.

– За что-нибудь обижаешься на него? – следующий вопрос обогнул его и полетел в другую сторону.

– Да я обижался на Англию ещё раньше, чем вы узнали о моём существовании, – отмахнулся ответчик и захрустел снеками. Старые друзья непонимающе переглянулись.

– Я долго следил за ним, с тех пор как вы оба объявились у меня дома, – пояснил Альфред. – Я видел, как вы хозяйничаете здесь и... я не понимал, почему. Он действительно думал, что это ничьё. Я так обижался, – погрузил ладонь в пакет и задержал там её, надул щёки. – Я хотел показаться ему и даже подходил на очень близкое расстояние, но он меня не замечал! А я просто боялся сделать что-то другое, чтобы привлечь его внимание. Какой он был нахальный со своей властностью!

Франциск бы не сказал точно, но, кажется, у янки изо рта полетели крошки.

– А странности у него есть?

– Послушайте, давайте сначала разберёмся в нём, хорошо? – у Англии аж в висках затрещало от напряжения... Он растирал их, надламливая брови, но его подавленность, скорее всего, была принята за обычное настроение.

– Да, замечал, – невозмутимо продолжил Америка. – Мне казалось, что он двинулся умом. Слушай, в твоём буклетике сказано о проявлениях слуховых и зрительных галлюцинаций, – увлечённый, он еду оставил на коленях, стараясь держать те под прямым углом, и липкими от жареного руками потряс буклет. – Во-о-от, «Во-первых, разговоры с самим собой, напоминающие беседу или реплики в ответ на чьи-то вопросы; смех без видимой причины; внезапное замолкание, как будто человек к чему-то прислушивается. Встревоженный вид; невозможность сосредоточиться на теме разговора или определённой задаче; впечатление, что ваш родственник видит или слышит то, что вы воспринять не можете. Если все симптомы совпадают, – а они совпадают! – то ваш родственник болен и ему нужна помощь».

– Америка, – подозрительно, но спокойно протянул Артур, и в голове его прояснилось. – Этот буклетик и есть причина, по который мы сидим здесь сейчас?

– Нет, мы только у психолога, а твоими личными проблемами займётся другой врач, если ты не будешь упрямиться.

Все подумали, что Артур расстроится и обидится, разгневавшись, но он повёл себя совершенно иначе.

– О, четыре пятьдесят, – он бодро поднялся, намереваясь уйти. – Франциск, мне нужен перерыв.

– Только не сейчас, Англия, это важно! – Джонс догадался, что тот с несвойственной ему трусостью сбегает.

Артур уже выпорхнул из кабинета.

– Англия, пойми, ты болен, – кричал Америка ему вслед, падая с кресла. – Ах, ладно. Мы оба больны, – добавил он тише.

Когда Франция и Америка остались наедине, Альфред пожаловался после недолгого, нелепого молчания:

– Мне надоел его «five o'clock» в самый неподходящий момент.

– Может, не стоит этого делать? – спросил Бонфуа так сочувственно, что Америка только сейчас понял, что он до сих пор подавлен какой-то бумажкой Англии.

«Я чудесный Амоур, я должен соединять сердца, устранять разлад, я принесу согласие, но они слишком сложны! – внутренне причитал и страдал француз, – чьего-то желания недостаточно!»

Альфреду не были ясны причины такого состояния, поэтому он смешался, сдвинул к переносице брови.

– Чего не стоит? Вести его к психиатру? Да я же пошутил.

– Нет, я о том, что происходит именно сейчас, я говорю о тебе, – разъяснил Бонфуа, но на самом деле американцу стало ещё непонятней.

От переизбытка чувств Франция преодолел разделявшее их расстояние и положил ладони ему на широкие плечи. По другую сторону дверей тем временем облокотился англичанин, целенаправленно подслушивающий, что о нём там сплетничают.

– Подумай. Такой скрытный, Англия открылся тебе... – говорил Франция так, словно боялся забыть слова, и торопился. Его неясные желания обжигали, глаза блестели приглушённым светом. – Вы помиритесь, станете более откровенны и дружелюбны, будете верить др'уг в друга. А если ты предашь его после всего этого? Англия вряд ли простит это, вы ведь до сих пор из-за старья всякого собачитесь... Мир – это прекрасно, но разве тебя не устраивало то, что было раньше, до этого дня? – вразумлял он, склонившись над собеседником. – Если тебе нужно будет оставить Англию позади для своей личной цели – а такой момент когда-нибудь обязательно наступит – он больше не захочет тепло общаться с тобой, как самые близкие родственники, как вы хотите сейчас. Поэтому я хочу спросить тебя: iты уверен в том, что ты делаешь?/i Старший брат хочет как лучше.

– Я... – Джонс почувствовал странную и мерзкую ошибку.

Франциск был прав.

– Может, всё-таки не стоит? – он повторял свой вопрос для пущего эффекта, а Джонсу почудилось, что его бросили в море и что он давится воздухом, но это всего лишь Бонфуа давит на него, облокотившись руками.

Дверь внезапно раскрылась, и ребята встрепенулись. Франциск подпрыгнул, перелетев через стол и оказавшись по другую сторону.

– Замечал ли ты ещё какие-либо странности в его поведении? – он уже энергично протирал от невидимой пыли маленький вечный двигатель, засевший у него меж папок «family feud» и «family likeness».

– Англия, он... Он может ходить по дому целое утро в одном полотенце на бёдрах! Я не понимаю, почему он это делает? Он же кичится джентльменом. И тут, на тебе, в нём нет смущения.

– Ну ты же не леди, – криво ухмыльнулся Англия, опускаясь на пригретое им местечко. Без чашки в руках – забылся подслушиванием. – Или тебя что-то смущает? Ты вроде говорил, чувствуй себя как дома, Англия. Я постарался следовать этому...

– Да он не только таким ходит, он при этом разговаривает по телефону, ест, пьёт, расчёсывается. Да, я удивлён, что он вообще расчёсывается. Also, он может даже поиграть на волынке, вообразив, что на нём надет килт! – глаза Джонса расширились, а руки схватились за волосы, взъерошивая их.

– Ничего я не воображаю, – на самом деле эмоциональномть Альфреда губила Англию быстрее, нежели его физиологические процессы.

– Воображаешь. Знаешь, Франция, Артур может так и сесть в полотенце и с волынкой напротив меня, по-мужски сесть, с широко раздвинутыми ногами, – Америка закрыл лицо ладонями.

«Ребёнок, честное слово», – благосклонная улыбка Франции.

– Это физиология, Альфред, успокойся, – Артур, правда, не смог припомнить ни одного такого момента, и счёл это признаком приближающейся старости, а не шутливой американской лжи.

– Как обличитель неправд, я могу сказать, что Франция прав – ты намного более развратен, чем о тебе можно подумать. Что за странное желание демонстрировать своего петуха в моём доме.

– Лучше бы сам перестал сидеть, по-девчачьи забрасывая ногу на ногу, как будто кого-то стесняешься.

«Они снова ссорятся... Из-за птичек...» – Франциск с едва угасшим интересом наблюдал за ними, готовый в любой момент остановить спор.

– Только не рассказывай, что мужчины не сидят, забросив ногу на ногу, – на этом Альфред рассмеялся.

– Это когда хвастаются чистыми носками или пиво жмёт на кнопку спуска...

– Может, поговорим о чём-нибудь важном для вас обоих? – не выдержал Франциск.

– А разве нам не пора домой? – расстроился англичанин.

Франция хлопнул себя по лбу: его раздражение и неудовольствие проявлялись всё ярче с каждой неподходящей репликой двух больных. Он составлял план спасения утопающих, успевая при этом записывать самое интересное из того, что произошло, ровно как и собственные мысли по этому поводу, но теперь записи стали неровными настолько, что прочитавший их винил бы во всём злосчастный врачебный алфавит.

– Вы явно не понимаете, что означает «смотреть в одну сторону», один из вас – ваш общий балласт!

Англосаксы указали пальцами друг на друга.

– Альфред, а Англия сказал мне, что ты – свинья, – после подобного заявления Америка запнулся и отвлёкся от спора, мгновенно забывая о нём.

Бонфуа принялся за отчаянную меру – разозлить ребят, чтобы их искренность разрослась.

– Знаешь, как можно осчастливить Америку? – воспользовавшись замешательством, он потребовал ответа.

– Навалять ему еды побольше, – подсказал Кёркленд.

– Только не твоей... – а тот нарочно злил его.

– Закройся, тебя не спрашивают!

– Почему ты кричишь на него? – Франция словно впервые услышал ярость в словах самого знакомого человека.

Артур прилично завис, он стал копаться в себе, может, он действительно не знал.

– Не знаю. Он по-другому не понимает, – изумлённо ответил британец.

– Тебе есть за что на него злиться?

– Он отрёкся от меня, и я не думал, что он может тосковать, и видел его широкую улыбку в подтверждение своих мыслей. Я злился до последнего времени, а потом пришло... письмо. Америка, видите ли, просто не решался сказать, что ему не хватило времени, проведённого со мной, для полного счастья.

– Значит, теперь ты перестал злиться?

– Нет. Он может предать меня. Он может делать это из нехороших побуждений.

Америка сглотнул. Франция поднял бровь.

Артур слабо зарделся лицом.

Поселилось недолгое молчание.

– Во время твоего полового созревания, Америка, ты думал об Анг... о Британской империи, как о возможном любовнике? – выражение француза напоминало откровенное блаженство.

– А?! – опешил Артур.

– Я не помню, – покраснел Америка, захлопав глазами. – Наверняка, нет, ведь я понимал, что это невозможно.

– А вот и нет! В такой возрастной переод любой человек подвергается самым запретным мыслям о самых различных и близких людях.

– Франция, я сейчас уйду, – угроза с американской стороны.

– Слабак, отвечай! Юношей ты сказал бы Артуру о своих возможных проблемах... как мужчины?

– Еп! Я ещё не был мужчиной в юношестве, – нашёлся Альфред, думая, что отвертелся.

– Ты понимаешь, что я имею в виду. А мог бы ты возжелать Англию?

– Он мой опекун, бл..дь, Франция!

– Конечно, он, как единственный источник тепла в твоей полной самых разных событий жизни, мог бы тебя заинтересовать. Заинтересовать, привлечь, и ты бы поведал ему об этом?

– Его бы опять носило в плаваниях, мне бы не представилось возможным ему сказать что угодно.

– Я задал вопрос, на который можно ответить «oui-non».

– Угу.

– И ты бы был готов к худшему?

– Еп. Я уверен, он бы отверг меня. Это было бы ещё более сильным толчком для противостояния.

– Ребята... Я с вас ох..еваю, – Кёркленд вытирал пот со лба носовым платком.

– У вас был секс?

– Нет! – англосаксы были единодушно возмущены, и Франциск остепенился и стал нервно перелистывать некие страницы.

– Depasser le but, c'est manquer la chose... — забормотал он что-то на своём языке. Он опустил глаза, вглядываясь в блокнот, в котором работал до этого, но не прикоснулся к нему, а только листал, словно искал что-то. На этот раз он чиркнул следующее: «Не нужно было делать такого lapsus. Как эгоистично. Это не зов крови, это любовь и жажда к прошлому. Мы рабы нашего прошлого!»

– Прости, Англия. Как ты чувствуешь себя четвёртого июля?

– Никак я себя не чувствую.

– Альфред, как просыпаешься в этот день?

– Всегда по-разному! В последний раз я долго не хотел открывать глаза, потом долго пытался придумать причину того, почему будильник не звенит, а потом до меня дошло. И я опять лежал, только уже слушал поющих птичек... Соловьи, кажется. Вот так.

– А не петухов?

– Не...

– Подробнее.

– Ум... После этого, да?

– Oui.

– Я вспоминаю, – протянул янки с несвойственной ему глубокой задумчивостью. Кажется, он хотел уже объединиться с британцем против исканий Бонфуа. – Англию, блин, кого мне ещё вспомнить? Его серьёзную мину в этот день или то, с какой ещё более серьёзной миной он придёт дарить свои булочки с гашишем, натовских солдатиков и боксёрские перчатки с пружинками.

– Ты спал этой ночью?

– Вроде да. Хотя снилась бурда всякая, спать не очень хотелось.

– А хотел бы ты сказать Англии что-то такое, что никогда не решался? – доктор подмигнул в знак того, что он персонаж дружелюбный и положительный.

– Да, – и Америка покраснел и захихикал, как девица какая-нибудь.

– Давай!

– Я уверен, что не хочу это слышать, – отозвался Артур после того, как услышал такой необычно застенчивый хохот от американца. Ему и без того плохо было, но жтот смех...

– Мне... Хи-хи-хи...

– Что?

– Мне... Я... Дай потрогать свои брови?

– Что-о?!

– Ха-ха-ха! Я всегда этого хотел! Можно!

– Боже всемилостивый.

– Ух, какие мутанты, я слышал, в них обитают волшебные существа, и это их лес, – пробубнил Америка по той причине, что прикрывал рот ладонью, дабы не рассмеяться прямо в лицо англичанину. Бровки, сказать, на ощупь были самые обычные, как у нормального человека. Америка даже сравнил их с мягким пухом; он неспешно проводил по ним указательным пальцем, будто пытаясь раскрыть секрет такой густоты. Англия закипал, но янки не обжигался, даже будучи столь близко.

– Выходите, козероги и сирены, – прошептал американец.

Франция фыркал, не в силах сдерживаться:

– Ты сейчас похож на обезьянку, которая выискивает в шерсти у другой обезьянки блох! Ха-ха~

– Заткнись и умри, придурок, – это был Кёркленд.

– Насчёт обезьянок: я помню, как Англия доставал небольшое зеркало и спрашивал у тебя мелкого: «Хочешь посмотреть на обезьянку?», а ты ему так радостно отвечал: «Хочу!», и Англия с хитрющей ухмылкой давал тебе зеркало. Ты так удивлялся!

– Shut up! – весело взвился младший.

– О, а я помню, – поскольку Америка маячил прямо перед его взором и никак не отходил, так что побить его можно было основательно, Кёркленд погрузился в очередной рассказ, забыв напрочь об ущербе, который может быть ему этим нанесён. – Оставил Америку маленьким одного дома, и он особенно сильно ныл в этот день, – беззастенчиво отталкивает Альфреда от себя, его щёки всё ещё красны, как маков цвет, – а когда мы отплыли, он бросился в воду и поплыл за нами по-собачьи. Пришлось садиться в шлюпку, так как докричаться до него было невозможно на большом расстоянии. Мы почти подплыли, малыш выбился из сил, и тут... лодка перевернулась. А я плавать не умею! Тот парень, который грёб, вытащил нас обоих на берег. Я потом хорошо так глупца отшлёпал!

– Ага, и дрожал при этом от страха: «Я почти утонул! Я почти захлебнулся!» А-ха-ха-ха! Так ты... Ты это за себя боялся, а не за... меня... – Джонс в который раз унял преждевременную радость, грустно падая в кресло. – Я знал, что ты эгоистичная сволочь. Но так уж быть, прощаю тебя, я добрячком.

Англия, собиравшийся покачать головой, бросил ошалелый взгяд на свою руку, опомнившись после рассказа. Рукав тонометра был надет на его плечо.

«Что? Когда Франция успел?» – он уже собирался снять посторонний предмет с себя. Так как сам тонометр лежал на его бедре, обращенный дисплеем к склонившемуся, дабы посмотреть результаты измерений, Бонфуа, брит постарался закрыть цифры, но не успел.

– Эй! Двести на сто пятьдесят, ты действительно умираешь, – заметил Франциск, а лицо его выглядело так, словно он старался не заржать. – Тебе физически опасно припоминать п'ошлое, может, остановимся на время? Пф!..

– Когда ты нацепил на меня это дерьмо?

– Ты был так увлечён своим монологом, что не замечал ничего вокруг, – врач всё ещё фыркал.

Британец метнул взгляд в младшенького.

– Я честно хотел остановить его, но, когда я развернулся, чтобы увидеть его, было уже поздно, – сказал тот. – Он переходит границы, верно?

– Верно, соглашусь с тобой на этот раз.

– А давай смотреть в одном направлении...

На довольного Бонфуа?

В то время, как они уже смогли ощутить незримую поддержку друг другу, явно сильно преувиличивая значение своего недовольства, брошенного Франции, Франция радушно улыбался и разводил руки.

– Отложим всё: отныне привествуйте друг друга чаще и стройте скорее Трансатлантический тоннель! Знаете, он поможет видеться пару раз каждый день~ Всего полчаса езды; ничто лучше не сблизит вас! Англия, иди лечись, но не забывай обнимать его и контролировать его питание, и сделайте своё соперничество спортивным и справделивым. Не следует упоминать ля секс, у вас и так конфликт поколений, и это только прибавит трудности!

Англия пытался скрыть своё разочарование, но вы способны заметить его на его бледном лице. Америка доел, сжал в кулаке обёртку и подумал о том, что это он во всём виноват: Англия даже разболелся из-за него, а не из-за южного соседа.

«Этот день в этой клетке с ним и с ним ничем не сделали лучше мою жизнь».

– Обнимитесь же, дорогие пташки, – Бонфуа ударил в ладоши, глаза его блеснули. – В противном случае я не отпущу вас и сам вас обниму, какие бы неприятности не возникли.

— Не заставляй меня совершать дефенестрацию, пожалуйста, — и Артур, этот безумно вежливый человек уткнулся в белоснежный платочек, дабы не видеть главного раздражителя.

Как только Франция рассудил братьев и приказал им обняться, таким чудесным образом признаваясь друг другу в привязанности и любви, они пересеклись взглядами, по-видимому, желая исполнять его волю, но после оба вперились во Францию, поднялись и подошли к затрусившему доктору, перевернули стол, хороня француза под ним, ударили друг друга по ладоням и, смеясь, ушли. Вместе.

– Я дал им общность... – пробубнил он на французском под ворохом досок. – Нет, ничто так не сближает двух людей, как общая ненависть к третьему!