Вечером, где-то в семь, Америка возвращался домой из супермаркета с огромными пакетами в руках, поэтому долго мучался с процессом открытия двери. Сегодня он собирался особенно хорошо поужинать! Стейки, стейки!
— Тони, отнеси это всё на кухню, о'кей? — парень уже поздоровался со своим серым другом и потопал в гостиную. Руки у него опять были заняты, на сей раз тарелкой с мандаринками.
Неделька выдалась не из лёгких; нагружали работой Альфреда намного сильнее, чем обычно. Метеорологи особенно бесили, ровно как и бесились сами. Что-то в их системах дало сбой.
А сегодня, в последний день этой ужасной недели Альфред расслабился и даже чуствовал себя в приподнятом настроении.
«Завтра буду спать весь день!» — он загорелся новой и непривычной идеей для себя. Ему всё-таки нужно время для подзарядки.
— Проснусь к ужину! Отключу нах телефон, нет, все три телефона! И факс ждёт та же участь. Достали они меня, — Америка был такой счастливый.
Он сбросил с плеч свою тёмную куртку и неряшливо отбросил куда-то... Куда-то в сторону любимого кресла. Одежда зацепилась за подлокотник, но вскоре из-за собственного веса съехала вниз и теперь комком лежала на полу.
Почему Ал не избавился уже от своей тарелки с цитрусами, непонятно; Джонс так и ходил с ней по дому, делая свои обычные дела. Запихнул в рот кусок пирога, отключал различные мобильные устройства в разных частях дома, спрятал от себя свой сотовый и наконец-то доел пирог. На тарелку с фруктами в левой руке американец покосился с лёгким недоумением. Почему он до сих пор её держит? Альфред на короткий миг нахмурился, как старик.
Что-то его тревожило. Что-то дома не так.
«Здесь кто-то был до меня...» — чутьё некого супергероя всколыхнулось и подсказало Америке вернуться в гостиную. Вернуться задним ходом.
Джонс так и сделал, а атмосфера в, казалось бы, самой просторной и светлой комнате стала какой-то неприятной и заставила напрячься. Америка склонился над всё тем же креслом, нависая над спинкой — и там обнаружил довольно странную галлюцинацию в виде... Артура Кёркленда, преспокойно сидящего здесь, у него дома, как будто бы он тут Метрополия!
Альфред застыл, как каменное изваяние, с презабавнейшим удивлением на лице. То есть... Англия тут уже давно сидит, да?
Этот эффект, как в кино — вроде, и можно заметить ключевую деталь в картине, но камера упрямо не показывает эту деталь целиком, а та виднеется мутным образом где-то на заднем плане. И вдруг камера резко! переносится к этой детали и охватывает её в полный рост.
Не знаешь, как и реагировать.
— Хм-м, — Америка до сих пор думал, что ему кажется; что видит невозможное, поэтому свободной от ноши рукой он цапнул Артура за щёку.
— Ну-ка! — Арти ударил его по той самой ладони.
— Англия?! — Альфред выронил фрукты и посуду, всплеснув руками. — Это не можешь быть ты!
Мандаринки покатились по светлому ковру, а англосаксам сейчас совершенно не до них. Осколки разбитой посуды словно по волшебству исчезали, кажется, Тони пришёл ненадолго и прибрался, издавая различные звуки, и заставляя тем самым Англию морщиться от непривычки — слишком громко и резко этот «питомец» разговаривает. Тем не менее, и на него никакого внимания не обратили.
— Отчего ты так отчаянно сопротивляешься тому, чтобы меня видеть? — Англия положил ногу на ногу. Он выглядел растроенным.
— Просто ты обычно предупреждаешь, перед тем, как заявляться, — Альфред до сих пор был под впечатлением от собственной реакции. Серый человечек оставил их наедине, ляпнув что-то нецензурное, и хозяин дома постарался подавить нервный смешок. — И я ничему не сопротивляюсь.
— Ты прошёл мимо меня уже около шести раз...
— А это всё не просто так, — Америка начал понимать причины столь внезапного визита старшего брата, потому и смутился. — Ты получил моё письмо и пришёл, чтобы его обсудить? Да? Я с нетерпением этого ждал!
— Да-да, я тебе уже ответил, — как-то равнодушно Артур закивал в ответ. — Мой письменный ответ дойдёт до тебя, тогда мы это и обсудим. А сейчас я возвращаюсь в свою страну. Приятно было тебя увидеть.
Парень поднялся с пригретого местечка — узнал то, что хотел — и молча направился к выходу, потсукивая каблуками ботинок.
— Я отправил его тебе три месяца назад! — Америка сделал шаг в сторону британца, и Англии пришлось остановиться, обернувшись через плечо.
— До встречи, Америка, — англичанин не умел прощаться, а если делал это, то слишком уж грубо у него получалось.
— Зачем ты приходил? — Америку огорчал этот побег из его дома. Он не видел причин для подобных действий.
— Узнать, — бросил Артур.
Было видно, что он с нетерпением ждёт, когда его отпустят.
— И ты больше ничего не хочешь сказать мне? Подумай, — вот же привязался Джонс. — Может есть что-то, что требует моего внимания.
— Хм-м... Пожалуй, нет, если бы мне нужно было сказать что-то, я бы сказал, ведь с памятью у меня всё в порядке, — Арти лишь разводит руками.
— Врёшь! Ты хочешь мне что-то сказать! — Америка бесцеремонно указал на этого обманщика пальцем. Знал, что Артур странно ведёт себя, значит, что-то случилось. Вот, даже на наглость не отреагировал, только взглядом первооткрывателя взглянул на устремлённый в его сторону палец. И ни упрёка с его стороны!
«Англия пришёл раньше меня и когда я носился мимо, он не подозвал меня и не пытался привлечь внимание. Он волновался! Что-то происходит!»
Сэр Кёркленд потёр подбородок в задумчивости. Радужка зелёных глаз была особенно яркой в эти моменты.
— Нет, — он не очень-то отчаянно сопротивлялся разговору. — Хотя да, хочу! — совсем не отчаянно. Что-то, явно серьёзная причина, заставила его передумать. — Это правда ненадолго, я ведь улетаю через час. Ты присядь вон... на тот диван, я много времени не займу.
Альфред готов был поклясться, что Артур неуверенно оглядывается по сторонам и особенно тоскливо смотрит на родственника.
— Ага, сядем, — Альфред протёр глаза. Он уже не знал, чего ждать. А пока преодалевал расстояние до упомянутого диванчика, успел придумать вот что:
«Америка, прости, но я в ярости сжёг твоё письмо. Ты идиот, не пиши мне больше такие странные вещи!» или же: «Альфред, пообещай мне не утруждать себя больше в сочинении подобной чепухи...» или: «Я не знаю, как сказать тебе об этом... Но я таки крутил пальцем у виска!» — да-да, возможно, Артур деликатно попросит его никогда не предлагать налаживать их отношения. И проблема в том, что Англия знает, что этим обидит Джонса.
«Нет, он сказал, что поговорим об этом в другой раз. Значит, тут что-то ещё. Но что может быть серьёзнее?» — Альфред не мог позволить себе растеряться. Он должен был скрывать своё волнение, душить его.
Когда парни уселись, Америка вспомнил об одном важном моменте. Артур уже открыл было рот, чтобы завести разговор, но Америка подался вперёд, едва не соскальзывая с дивана.
— Размораживай ещё один стейк! То-о-они! — американец закричал в сторону кухни. — Только самый маленький выбирай, а то Арти у нас... малоежка, — он подобрал для Кёркленда наиболее подходящий термин. Сам Америка — страна состоятельная, у него стейк все девятьсот грамм весит, а британцу хватает и простого бифштекса, чтобы насытиться.
— Малоежка? — а вот Англия себя таковым не считал.
— Ага. Ты даже похудел!
— Ха, не могу сказать о тебе того же.
— Ну давай уже к делу, — поторопил Америка, придвинувшись ближе и выжидающе на Артура уставившись.
Несмотря на самый обыденный вид, который только может быть у англичанина — его томное безразличие, — было заметно, как скорлупа, за которой он прячет душу, даёт небольшие трещины. Нервный стук пальцев по обшивке мебели, или вот: Артур прячет взгляд в уголках комнаты, рассматривая совершенно неинтересующие его вещи.
— Так вот, Америка, ты слышал...
— А как ты попал сюда?! — громко перебил Альфред. — Ты изобрёл что-то новое, чтобы мне подгадить, и решил этим поделиться?
— Нет, дело не в этом, — Кёркленд серьёзно нахмурился, подбирая нужные слова. И вдруг закусил губу.
Америка тут же выбросил из головы всякие подозрения.
— Расскажи, что у тебя стряслось? Ты пойдёшь войной на меня? На тебе лица нет.
— О, Альфред... Нет! В этом мире не мне развязывать англо-американские! Слышал про «девятый вал»?
— Конечно, — Америка мужественно проигнорировал упоминание войн и кивнул.
— Представь эту гигантскую волну, — Артур, кажется, пытался напугать зловещим голосом.
...Великобритания сидит на возвышении в неизвестно откуда взявшихся развалинах, очевидно, его же собственной Империи, и взгляд его направлен к горизонту. Линия не безупречно ровная, а ненормально изогнутая. Подступает грозный Девятый вал. Кёркленд сводит густые брови к переносице...
— Я представил.
— Глаза закрой. — Необычные просьбы с английской стороны сыпались. — Так вот, представь, как эта смертоносная волна движется на меня.
...Англия успевает отвернуться от брызг в последний момент, защищая своё безупречное, не искажённое страхом лицо рукой, согнутой в локте... На фоне синей, чернеющей стены океана он оказался слишком хрупким. Не имел над ней никакой власти... Америка, хватит мечтать!
— Ты сейчас про мои слёзы? — он почему-то искал в словах Кёркленда скрытую иронию.
— Нет, — вздохнул британец, но тут до него дошёл смысл слов, и он подавился воздухом. — Что?!
Американец, послушно закрывающий себе ладошками глаза (видимо, для лучшего эффекта?) весело ухмыльнулся. Это был тёплый, мягкий звук.
— Мои слёзы. Ты о моей сентиментальности?
— Нет! Представь, как эта волна разрушает мои острова, и как я тону в пучине и пене! — Артур раздражённо и на удивление активно замахал руками. Ал всё равно этого не видел — его дух летал во мрачной фантазии, в которой Артура едва можно разглядеть под толщей мутных вод — и белое, словно мрамор, тело страны опутано водорослями.
— Не хочу это представлять, — покачал головой Джонс. — Это семейный психологический тренинг?
— Нет, это прогнозы. Через неделю...
Альфред открыл глаза.
— Что через неделю?! — а ведь он помнит, восхитительно и ясно помнит нехошее предчувствие, мучавшее его. И тот пипец с системами метеорологов тоже.
— Эта волна накроет Британские острова, и я вряд ли выдержу удар, — Англия поправил манжеты на своём твидовом пиджаке. — В общем-то, я пришёл попрощаться с тобой, и, конечно, я счёл нужным сделать это лично. В течении недели мне нужно закрыть все долги и свернуть программы, и я буду невероятно занят. Вряд ли ещё найду время на тебя.
Артур ожидал бурной реакции со стороны такого впечатлительного янки. Морально он готов уже был услыхать хохот, счастливые переливы смеха, ведь нетрудно предугадать, какая у янки защитная реакция. Это его смех.
— Англия? — захлопал ресницами Америка. — Мы с тобой не в лучших отношениях, но это поистине отвратительный розыгрыш. Вот.
Тот взглянул на него чуть виновато, но вину чувствуя скорее за то, что так и не научил парня читать атмосферу.
— Хорошо хоть не смеёшься... Знай, какую бы херню ты не вытворял, я иногда по-настоящему горжусь тобой, — слова душевные Англии дались тяжелее всего. — Знаешь, я несчётное количество раз был сверхдержавой. А из тебя неплохой наследник получился, такой же сильный. И я рад, что некоторые идеи, которые мы продвигаем, носят один и тот же смысл и характер. Мы с самого начала были отвратительной семьёй, но...
— Не говори так! — противился Америка, сам не зная, чему. Тому, что Артур действительно говорил типично «прощальные» вещи, от которых по коже не шли, да и не бежали мурашки — текли стайки ледяных точек. Или вот такому неуважительному обращению в адрес его... нет, их семьи.
— А ты не перебивай! — остепенил его Кёркленд. — На чём я остановился? — отстранённо произнес он и снизошёл до просьбы: — Я был бы очень признателен тебе, если бы ты не дал извергам из восточной Европы и моим непосредственным соседям разворовать моё имущество, погрузившееся под воду. Его некому будет защитить, когда я уйду! Можешь забрать себе что-то, если так захочешь. Можешь и мой государственный долг себе взять, тебе всё равно всю жизнь расплачиваться...
Артуру бы сейчас сендвич дать в руки и заставить беззаботно болтать ногами — отлично бы смотрелось, так как особенно ничего и не изменилось бы в том, как он это безучастно говорил.
Идеальная игра или предсмертное спокойствие?
— На похороны, может, придёшь, чтобы мчаться за тысячи километров у тебя есть веская причина. Америка, ты меня слушаешь? Ты придёшь, тебя записывать? Только чёрный костюм надень, чёрный, слышал?
«Долги, государственные долги...» — раздавалось в ушах у американца. Он схватился за голову, взъерошив волосы. Такой порыв привлёк внимание Кёркленда. Честно, если он и ощущал беспокойство, то только за состояние, в которое поверг Штаты, как бы забавно тот не вёл себя сейчас.
— Как только ты сказал о долгах, я перестал сомневаться, — поднял Альфред на старшего беспомощный взгляд. — Но ты не можешь умереть! Это... невозможно!
— Поверь, я умру, и во всяком случае раньше тебя, — Артур впервые за долгое время сухо улыбнулся.
— Это ещё почему? — смутился Альфред.
— Я уже довольно стар. И эта волна, — англичанин вздохнул и запнулся, перехватив этот пронзительный взгляд, — она не оставит от меня живого места. Не нужно меня оплакивать и желательно не ржи. Умирая, я буду видеть искажённое лицо Франции, которому тоже нехило достанется от воды! Но я, чёрт возьми, принимаю на себя главный удар. Стою посреди океана и жду волну с распростёртыми объятиями. Она почему-то надвигается с твоей стороны. Знаешь, как я назвал её? — Англия позволил себе рассмеяться своим глубоким грудным смехом. — Америго, в твою честь!
Ну это уже ни в какие рамки не лезет.
Артур назвал свою гибель Америго?
— Я не виноват в том, что она идёт с твоей стороны. Но учёных было не остановить, — так Кёркленд себя оправдал.
— Англия, ты ведь не умрёшь от какой-то там волны? Воспользуйся дамбами!
— Меня смоет, и я уйду под воду на очень долгое время. Осознай это, не противься.
— Ты не умрёшь... — Джонс побледнел.
— Америка, пожмём друг другу руки. Я был ужасным братом, — Артур протянул свою ладонь первым. — Прости меня за прошлые обиды, если сможешь. Вот, зачем я пришёл.
— Да как ты смеешь?! — тот вдруг резко схватил британца за воротник рубашки, и ткань затрещала. — Ты не смеешь умереть! Я не узнаю тебя! Ты бы так просто никогда не сдался, что с тобой? Где прежний Англия, который с упорством боролся со стихией, да хотя бы оделся бы в нелепый непромокаемый плащ и отправился проходить квест по стране автостопом?!
Альфред тяжело задышал, ему вообще казалось, что он задыхается от непонимания, возмущения, гнева и обиды — всего сразу.
— Я сегодня в последний раз покину твой дом, потому попросил бы тебя не тратить время напрасно, — тихий и такой родной голос британца оказывал успокаивающее действие. Кёркленд даже не попытался высвободиться, хотя янки готов был поклясться, что он презирает подобную несдержанность.
Альфред положил ладони на свои коленки, отмечая, что рубашку брата он неизбежно измял.
— Хорошо... Когда ты узнал об этой вол... Об этой Америго?
— Утром. Сперва подтвердил открытие, потом собрался к тебе. Мне ещё нужно заскочить к странам Содружества, это осколки моей славной Империи, как-никак.
— Я... Хны... Ты был таким ужасным занудой!
— Америка! Не хорони меня заживо! — Англия просто растерялся, увидев несмелые рыдания братца. На Артуровой памяти мальчишка распускал нюни в раннем детстве, ну, может, во время гражданской войны всплакнул. Эти всплески эмоций, побуждающие за собой реакцию — нежность, желание заботиться... будь они неладны, эти почти забытые, заброшенные в самые дальние уголки души чувства. Артур перевёл дух, собираясь с силами. Сегодня можно. — Ладно, иди сюда.
— А? — американец потирал рукавом зардевшиеся от стыда щёки. Своих слёз он всегда стыдился. К тому же, Кёркленд смотрел осуждающе, но вдруг взгляд его смягчился.
— Что же, не обнимешь меня? — Артур улыбнулся неестественно-тёплой улыбкой.
— Не-а, — также тепло улыбнулся Ал, словно бы соревновался с Англией.
Огонёк в глаза англичанина померк.
— Я от тебя другого и не ждал.
— Обнимемся позже, или я раздавлю тебе пару рёбер сейчас. Как же ты спокойно говоришь о таких вещах... Я никогда не понимал этого, Англия!
~О~
— Раз уж у нас есть время, около сорока минут до моего самолёта, Америка, у нас есть время ещё поболтать, хоть я и ненавижу болтовню. Ты спрашивал, что я думаю о твоём письме?
«Да какая уже разница?» — Америка сидел, словно в воду опущенный. Он чувствовал себя самого умершим, когда Артур, напротив, старался незаметно растормошить его. Это было слишком странно и даже мерзко.
— Ну, что, посмеялся от души надо мной? — издевательские интонации Альфреда. Он раньше времени обиделся.
Не смирялся с таким положением дел. Хотелось закатить истерику, чтобы Англия знал, что нельзя быть таким. Безразличным.
— Вовсе нет, я с радостью его перечитывал, — брит откинулся на спинку дивана, устав сидеть ровно и гордо, как солдатик. — Твоя наивность зашкаливает, но мне было приятно. С чего внезапная тяга к семье? Я думал, тебе это несвойственно.
— Неправильно думал. Я же не такой, как ты.
— А какой я? — Англия извлёкает из тайного кармана фляжечку и отхлебывает неизвестного, очевидно, крепкого напитка.
— Ты сухарик! — заявляет Джонс.
— В таком случае, я мокрый сухарик! Ха-ха-ха! — алкоголь подействовал стремительно! Щёки Артура порозовели, но он ещё был трезв. — Скоро сухарик смочут в воде, не боись.
— Арти, а ведь я предчувствовал, что это случится. — Америка незаметно сам для себя успокаивался. Первая волна тревожных и просто отвратительных чувств отступила, и теперь до странного приятное умиротворение воцарилось. Британец переменил положение: сидел, упираясь локтями в свои коленки и чуть согнувшись. Ал не мог с такого ракурса разглядеть лица Кёркленда, а ведь на нём сейчас наверняка какое-нибудь интересное выражение. — Почему Господь так несправедлив? Я думал, что мы сможем подружиться, что мне будет тепло... Как раньше. Я уже давно не чувствовал умиротворения. И вот ты так. Уходишь. Я же только лет через пятьдесят это нормально осмыслю!
— Не беспокойся ни о чём, или я стану обзываться, как обычно, — Англия опять легко посмеивался, а Альфред закрыл отяжелевшие веки. Так хорошо ему стало, или же боль вынудила его спрятаться в темноте. Он не знал.
— Пожалуйста, Англия, скажи, что это шутка, — тихо попросил он, уже зная ответ.
Со стороны Артура послышался громкий вздох и сопение.
— Ты сам включишь новостной канал или мне это сделать? Думаешь, для меня это не потрясение? О, я не догадывался, Альфред, что так скоро! Но я не боюсь, посему не позволю жалеть себя! — он пригубил ещё напитка, а щёки вспыхнули от непонятного жара. — Я, Британия, не сдаюсь, и я буду счастлив на своём тонущем корабле. А твоё желание... Если бы не появилась Америго, я бы его исполнил.
Тут Альфред словно очнулся ото сна — его толкнули горячей рукой в самое сердце, и невероятное, головокружительное счастье переполняло его.
Через мгновение полёт завершился, янки опять сидел в паре дюймов от своего живого прошлого.
— И ты даже разрешил бы называть себя «братом»? — странная неуверенность американца. Он и забыл, как звучит это слово. Оно показалось ему незнакомым прежде, таким необычным на вкус.
— Возможно, — усмехнулся Артур в ответ.
Он не поворачивался, но так спокойнее, так лучше. Америка бы расплакался, может, физически это было бы уже невозможно, но морально бы он точно зарыдал, как маленький, увидев это лицо.
Лицо с бледной кожей; лицо воина, хулигана, таким и осталось с самого рождения Альфреда. Возможно, кожа пахнет солью из-за морей или чаем из-за... Это и так понятно. Или же, как бы пафосно это не звучало, розами? Символом Британии?
Для Америки, для малыша-Америки старший брат пах порохом, океаном и незнакомыми мотивами из дальних стран. И даже теперь, когда он толпится в тесной и невероятно компактной Европе, не имея возможности выбраться на просторные территории Нового Света, ступить на нескончаемые, тянущиеся до горизонта свободные поля, и не бояться быть искренним, Англия не утратил того, что отделяет его от других стран. От него не дождёшься паники на смертном одре. «Мне уже лучше», — скажет слабо Артур, в последний раз поглядев на их напуганные физиономии.
«Что за странные мысли?» — Америка поймал себя на том, что едва не уснул, да и видел всякий бред про то, как Артур лежит, одетый в строгий классический костюм, в гробу со сложенными на груди ладонями, холодными, как лёд, как Атлантика. Бррр!
Джонс разлепил веки, его грудь приподнялась в глубоком вздохе. Артура здесь уже нет, его и не нужно было искать — он просто ушёл, не попрощавшись, как всегда.
Взгляд из-под очков застыл на настенных часах, показывавших «21:18», и случайно заметил на столе прямо перед собой тарелку с остатками стейка и листиками салата, а рядом с этим стопку длинных и наверняка дорогих шоколадок — Европа любит такое — американец сразу понял, каждая по 200 грамм. И прямо на вершине этой сладкой стопки был великолепный «Terry`s chocolate orange». У янки аж слюнки потекли, когда припоминл дивный вкус — Англия порой дарил на Рождество эту сладость. И тут же на столике гордо стояла баночка гадкого Marmite.
Альфред улыбался, слишком широко улыбался, не в силах надышаться воздухом, которого резко стало не хватать. Звонкий смех американца залил комнату.
Хах... Англия никогда не приходит с пустыми руками.