Дисклаймер: все права принадлежат Сьюзен Коллинз и автору Писем. Мне - перевод.
Letters From The Sky. Глава 4. Ноябрь.
"Angels & Demons - Dishwalla
Его здесь нет. Посмотрев на его тарелку, которую сняла со шкафа, я сажусь на его место за стол. Сальная Сэй ничего не говорит, когда кладет кусочек тушеной оленины в мою тарелку. Пытаюсь претвориться, что не испытываю боли из-за отсутствия за столом Пита, но ничего не выходит.
Нет, мы совсем не планируем есть вместе каждое утро и каждую ночь. Иногда это случается просто так, но сегодня не получилось. И я не знаю, сколько минут я насчитала, как его нет. Без него комната кажется такой пустой...
Еда пахнет просто восхитительно, но я не нахожу в себе сил притронуться к ней.
- Уверена, что он просто занят, - в итоге бормочу я. Я убедила себя съесть все на тарелке, но мои глаза возвращаются к настенным часам в кухне, отсчитывая пробитые минуты.
- Пекарню сегодня не открывали. - После слов Сальной Сэй моя рука с вилкой застывает. Последний кусочек мяса с луком колеблется прямо у моих губ.
Из всего сказанного ею это встревожило меня более всего. Независимо оттого, как он себя чувствует, Пит открывает пекарню каждый день. Даже в прошлом месяце, когда он простудился и был с температурой, он все также тяжело брел по улице в самую грязь к наполовину построенной пекарне, чтобы включить печку и испечь хлеб.
- Наверное, он с Хейтмичем, - я пытаюсь не беспокоиться, но Сальная Сэй просто кивает, словно говоря, что не верит ни одному единому слову.
Я чувствую себя плохо. Днями не видела Хейтмича. Я привыкла поставлять ему свежие партии мяса каждый день, когда охотилась, но, когда вернулась и обнаружила разлагающегося кролика на крыльце, прекратила это. Знаю, Сальная Сэй подсовывает ему еду, а Пит всегда подкармливает хлебом. Мой вклад в пропитание Хейтмича оказывается излишним.
Я жду, пока Сальная Сэй укутывает свою внучку и они выходят, после чего набрасываю на себя охотничью отцовскую куртку и бреду по слякоти к домику Пита. Кругом темень, лишь из одного окна льется свет – я знаю, это его спальня; он ярче, чем днем, и освещает темную улицу. Возможно, он болен - слишком болен, чтобы выйти. Или что-то случилось, и он не хочет, чтобы я узнала, избегает.
Отдаленное воспоминание продирается через мое сознание - Пит с широко открытыми глазами и с искоркой безумия в них сжимает мою шею пальцами - но я отталкиваю его от себя. Пит в порядке. Может, он просто забылся в рисовании. Я знаю, поскольку он об этом говорил
Дом погружен в темноту и кажется жутким, когда я вхожу. Внутри также холодно, как и снаружи, лишь легкий запах дрожжей щекочет ноздри. Кухня в беспорядке. Каждая поверхность покрыта мучной пылью, будь то: поломанные стулья, не покрытый ничем стол, разбитая посуда. На покрытом пылью полу виднеются отпечатки стоп, которые ведут к лестнице.
- Пит?
Мой зов - больше, чем простой шепот. Мое сердце стучит о стенки ребер, и я нагибаюсь, чтобы достать нож из сапога, где он всегда лежит. Он издает чистый металлический звук, когда я извлекаю его из ножен.
И прежде чем я ставлю ногу на нижнюю ступеньку, по всему дому раздается полный тоски плач и звук удара. Моя рука на перилах трясется, но я заставляю ноги двигаться вперед. Пит в беде!
Дверь в его комнату закрыта, заперта. За дверью горит свет - слишком ярко для лампы, как кажется мне.
Снова рев. Звучит так, будто это раненный зверь.
- Пит! Пит, впусти меня! - я прижимаю ухо к двери, пытаясь расслышать, что творится за ней. Я не так много слышу, только слабую возню ног, чередующуюся с плачем Пита.
Стена рядом со мной начинает дрожать, и я чувствую, как Пит ударяет по ней кулаком.
- Уходи, Китнисс, - цедит он сквозь зубы мне эти ледяные слова. Из-за его тона мое сердце разрывается. Я месяцами не слышала этот его холодный, бесстрастный голос. С тех пор, как он был спасен из Капитолия.
Я вдыхаю и кусаю губы. Я должна уйти, дать ему свободное пространство и предоставить ему возможность справится самому. Но не могу. Не могу уйти именно сейчас.
Я до сих пор помню тот момент, как он не позволил мне съесть ту таблетку, которая покончила бы с моей жизнью, когда я убила Коин. Он не позволил мне убить себя, даже когда он не управлял собой.
А сейчас я не позволю ему уничтожить себя.
- Я не уйду, - решительно говорю я, - а ты впустишь меня к себе.
Он опять кричит, я различаю брань, и это шокирует меня. Я не ожидала услышать подобное – хотя и выросла с шахтерами из Дистрикта-12 и слышала слова намного хуже - но я никогда не слышала, как ругается Пит. Я думала, что он не знает ругательств.
- Впусти меня.
Стена снова дрожит, но Пит не отвечает.
Я знаю, что должна сделать, но, если я сейчас открою эту дверь, игра станет рискованной. Если я еще чуть-чуть подожду, Пит все равно выйдет. Я действительно не думаю, что он готов покончить с собой, так что могу подождать его и здесь. Но я знаю, что ему больно там, за этой деревянной дверью. И я знаю, что сделал бы он, будь за этой дверью я, скрывающаяся со своими демонами.
- Если ты не впустишь меня, я просижу здесь всю ночь. И завтрашний день тоже. Ровно как и послезавтра.
Мои слова заставляют его остановиться. Могу услышать, как он выдыхает воздух, и представить, как его рука застывает напротив стены. Я закрываю глаза и прижимаю руку к тому месту, где предположительно может находиться его, и, клянусь, практически чувствую жар его прикосновения.
- Я вхожу.
В этот раз меньше плача и больше стона.
- Пожалуйста, Китнисс, не сейчас. Просто не сейчас. Я не владею ситуацией.
Я нервно вдыхаю и принимаю решение. Если он в своей ярости причинит мне боль, я буду разбираться с последствиями, но я больше не могу его ждать здесь. Я не могу позволить образу его, корчившегося от боли, просто остаться в моей голове.
- Я вхожу.
Он не мешает мне войти, когда я открываю дверь плечом, но я вижу, что он удирает к другой стене комнаты – так далеко от меня, как это вообще возможно.
- Закрой глаза!
Его грубая брань пугает меня, и я думаю, обнажен ли он. Я играю с вариантами в сознании, думая, сказать ли ему, что уже видела его таким прежде, так что ему не о чем волноваться, но затем мои глаза в шоке распахиваются оттого, что окружает меня. Он не хочет, чтобы я видела не только его, но и комнату.
- Не смотри, Китнисс. Пожалуйста, только не смотри. Ты не обязана видеть все это.
Комната вся разгромлена, как и кухня. Лампа на своем месте, но лампочка раскручена. Она качается туда-сюда, отбрасывая странные длинные тени на стены. Пит находиться в углу комнаты, пристально наблюдая за мной. Он обнимает себя за плечи, и я вспоминаю, каким он был после возвращения из Капитолия.
- Не смотри, - снова умоляет он и качает головой.
Но я не могу перестать смотреть. Кошмары Пита - или что там происходит сейчас в его голове - воссоздаются изображениями на стенах. Краска разбрызгана везде: на полу, на потолке и даже на самом Пите. Цвета яркие - красный, черный и ярко-оранжевый. Они так смешиваются, что образуют водоворот, от которого у меня кружиться голова. Это портреты-карикатуры тех, кого я знаю: Финник, Гейл, Хейтмич, Сноу и даже Прим.
С последнего, где свежая краска еще не высохла и стекает вниз, я не могу отвести взгляд. Лицо моей сестры безупречно. Каждая черточка ее лица изображена так, как я это запомнила при нашей последней встречи, но она скручена в боли так же, как и огонь, окружающий ее.
- Пит, почему... - я беспомощно посмотрела на Прим, пытаясь понять, почему он рисует настолько ужасные вещи.
Он только издает наполовину стон, наполовину мычание. Опускается на колени, рвет на себе волосы с такой силой, что кажется, будто выдирает целые клоки.
Когда подхожу ближе, лицо Прим кажется еще более болезненным и безэмоциональным. Не могу больше смотреть. Теперь подхожу к карикатуре Финника. Только у него голова не прикреплена к телу. Я знаю этот момент, потому что видела его вживую. Уж не знаю, как Пит разглядел это за моей спиной.
Гейл следующий, он ухмыляется и так похож на парня, которого я знаю. Но его глаза жестоки и горят ненавистью, а в руке бьющееся сердце, из которого течет кровь. При виде этого мой желудок скручивается. Гейл никогда не был дьяволом - не был даже тогда, когда они с Бити спокойно рассуждали, как сбросить на Капитолий бомбы и установить ловушки. Это не воспоминания, но что-то, что воссоздает разум Пита, чтобы мучить его. В какой-то степени это символично, но я не хочу выяснять, в чем это проявляется.
Следующее изображение - Джоанны. Подозреваю, что он взял ее образ из воспоминаний. Ее привязали к стулу, на лицо нацепили блестящую пластиковую пленку, а Миротворцы в это время поливают ее водой. Вспоминается, что она ненавидела любые контакты с водой. Пит видел, как они издевались над ней.
Хейтмич следующий. В его лбу сияет дыра. Его расстреляли в ночном кошмаре Пита, и я могу лишь признать, что смерть, по крайней мере, была быстрой. А затем вижу его тело, изувеченное, изуродованное бесконечными шрамами. Приглядевшись, отмечаю, что это не тот Хейтмич, которого я знала, а намного старше. Над ним издевались в течение многих лет, прежде чем казнили. Он смотрит на меня безжизненными глазами с безукоризненно нарисованного дьявольского портрета.
Здесь есть и другие - лица наших знакомых из Дистрикта-12, что погибли при пожаре. По всей боковой стене их обезображенные фигуры, объятые пламенем. Лишь в углу - перед началом ужасных фресок, на мольберте Пита расположен рисунок, не являющимся его кошмаром.
Пит нарисовал свою семью: отца - доброго пекаря, мать - строгую, угрюмую женщину и двоих его старших братьев. Все они сосредоточены и по-парадному одеты. Это тот портрет, который должен весить на стене над камином в одном из богатых домов.
Но что-то не так. Пита нет, а лица всех членов семьи улыбающиеся, такие радостно-счастливые.
Я многого не помню о Стефане и Педере - братьях Пита. Они старше его: Стефан - ровесник Гейла, а Педер где-то между Стефаном и Питом. Я смутно припоминаю, что они часто шутили с Питом, а еще Педер выиграл турнир в рукопашном бою в школе. Они казались такими счастливыми. Ни один из них не работал в шахтах.
- Это твоя семья. – Нет необходимости это пояснять, но напряжение в комнате слишком велико. Я хочу, чтобы оно рассеялось. Хочу, чтобы Пит поговорил со мной. Об этих картинах. Хочу, чтобы он объяснил, зачем нарисовал их.
- Нет, - жестокость вернулась, раскаленная, точно железо. Слишком быстро и уверено Пит оказывается совсем близко ко мне. Он смотрит на изображение и затем поворачивается, рассматривая стены.
- Это не они. Это такая же фальшивка, как и все, что было.
Я вижу определенное «движение» изображений. Пит начинает с образа своей семьи, а затем перемещается по комнате, размалевывая своих демонов на стенах.
Пит напрягается рядом со мной и делает резкий выпад рукой вперед, раскрамсывая изображения ножом в клочья. Никогда не видела его таким прежде. Наверное, я должна испугаться за свою жизнь, но я не могу, не сейчас. Я не могу отвести своих глаз от разрушенного, раздавленного хаосом нечто, в которого они прекратили моего чудесного Пита. Это действительно худшее из всего возможного. Они взяли мальчика, который отдавал всего себя любви, и обучили его так глубоко ненавидеть, что запятнали все то, чем он так дорожил.
Я отворачиваюсь, не желая видеть. Вот, от чего он хотел меня защитить - не от себя, а от видения того, в кого они его превратили.
- Я же говорил тебе оставаться там. - Его горячее дыхание на моем виске, и мы оба дрожим. Он нависает надо мной, и я содрогаюсь в предвкушении и страхе его прикосновения. Нож летит на пол, чуть не задевая босую ногу Пита.
Его рука скользит по моей куртке и мучительно медленно стягивает ее. Она застревает на моих руках, обездвиживая их, но внимание Пита сосредоточено на другом. Его пальцы проводят линию по пуговицам моей рубашки, он с жадностью смотрит на них. Жара в его взгляде достаточно, чтобы разжечь меня. Его глаза практически горят.
- Я же говорил тебе, что не владею ситуацией.
Это предупреждение, но я не могу сопротивляться тяге своего тела, поэтому просто делаю вздох. Он близко - так близко, что могу увидеть бьющийся пульс на шее. Прежде чем еще раз наполняю воздух легкими, Пит прислоняет меня к стене. Его руки грубо трогают мои груди, и он тяжело посасывает кожу возле ключицы.
В следующий момент он обвивает руками мою шею, пальцы вдавливаются в плоть. Зрение затуманиваются, но я только дышу под его напористостью. И когда я уже почти готова заплакать, его руки скользят по моей рубашке... он разрывает ее и дотрагивается до моих грудей своими горячими руками.
Он тяжело дышит, и осознание, что он возбужден, сводит меня с ума. Пит сейчас отнюдь не нежен, я понимаю, и это пугает меня. Я знаю, где все началось, но не могу повернуться назад. В моей руке есть нож. Могу ударить в его шею, но сомневаюсь, что остановлюсь. Могу ударить его в руку... или даже в грудь, чтобы спасти себя, но не делаю этого. Вместо этого я разжимаю руку, и нож с грохотом падает на пол.
И я отдаю ему себя. Полностью.
Я кладу руки ему на плечи, и он приподнимает меня, когда как я обвиваю ногами его бедра и целую его.
Он на минуту застывает и чуть отдаляется, чтобы взглянуть на меня. Но я не прекращаю его целовать. Я не перестаю тереться об него. Чувства наряду с отчаяньем выходят из-под моего контроля. Я даже не могу понять, хочу ли этого. За все время наших отношений мы ни разу не говорили о сексе. Да, мы целовались и во время Квартальной Бойни, делали еще много чего, но все так ново после возвращения домой.
Мы прижимаемся друг к другу, и сейчас я понимаю, что с одним ударом сердца наш первый раз не будет совершенным. Не будет спокойным и милым. Это будет не Пит, в которого я влюбилась, а искаженная версия того, в кого они его превратили. Будет быстро, грубо и, возможно, больно, но, вероятно, это сможет вернуть Пита назад.
Его лицо перекашивается от ужаса, как и лица на его картинах, и он отталкивает меня, ударяясь головой в стену рядом с ним. Краска впитается в мою рубашку, и я задеваю руками лицо Пита, пачкая его.
- Только не так, - шепчет он и прислоняет свою макушку к моей, - не так.
И вот так вернулся мой Пит. Его глаза по-прежнему выражают голод, но они не горят, как минуту назад. Последнее заменено тоской.
Я хочу сказать ему, что все в порядке, что он может и дальше дотрагиваться до меня, что я позволю ему все, что он хочет, но не могу. Позволяю своему телу ослабеть, и мы оба падаем на пол. Пит расслабляется в моих объятиях и всхлипывает против меня.
- Ненавижу, - шепчет он, - я ненавижу, что не могу перестать видеть эти вещи. Что не могу перестать ненавидеть и волноваться о них одновременно.
Я не нахожу слов, потому что вижу стену, против которой была прижата. На ней самая большая картина из всех, но я ее не замечала прежде. Я притягиваю Пита к себе, пробегаясь измазанными краской пальцами по его волосам, и изучаю свое собственное лицо.
Оно не искривлено, как остальные. Это не ужасная карикатура, полная ненависти.
Она безмятежна и довольно красива, но окружена ненавистью - огнем и изображением ада. Все это выбивает из меня дыхание.
- Пит...
- Не смотри, Китнисс, - шепчет он мне в шею.
- Это то, как ты меня видишь? - Это кажется нереальным, что мое изображение единственное неискаженное. Я должна быть изуродована более всех остальных.
Все тело Пита напрягается, и он кивает. Его руки обнимают меня за талию, но нежно, на этот раз не причиняя боли.
Я впираюсь взглядом в эфемерное изображение себя... и нахожу не так уж много сходств.
- Это не я, - говорю я ему, - это... это кто-то другой, кто-то хороший... и сильный. Похожий на ангела.
Ему хватает нескольких минут, чтобы собраться, вытереть слезы и нос, прежде чем посмотреть на меня. Теперь вместо злобного и гневного взгляда он смотрит на меня нежным взглядом того, кто действительно любит. И это разбивает мне сердце.
- Это то, как вижу я, - спокойно защищается он. - Даже в самых отвратительных кошмарах ты выглядишь именно так. И я не преуменьшаю. Я - что-то типа демона, раздираемого людьми, которые не должны быть мертвы.
Я могу только сильнее обнять его, потому что его страхи похожи на мои.
- Помнишь ту ночь в тренировочном центре... до Игр?
Слова Пита так ярки в моей памяти. Он не хотел, чтобы Игры изменили его самого. И сейчас я понимаю, что они и не изменили. Ничто из того, через что мы пошли, не изменило его.
- Я не хотел стать кем-то другим, - его тон слишком мучителен, слова выдавливаются из глотки с каждой испытуемой им эмоции, - а я стал. Они... они изменили меня. Но никогда не смогу изменить тебя.
Я незамедлительно отрицаю его слова, но в ответ он просто улыбается снисходительной, грустной улыбкой.
- Да и как не могло изменить, если я закрываю глаза и вижу все каждую ночь? Когда я пробуждаюсь от кошмаров, обнаруживая, что они никогда не закончится? Моя семья мертва. Твоя семья мертва. Тебе причинили боль и разрушили, а я не могу защитить тебя от всего.
- Мы защитим друг друга, - настаиваю я. Мои пальцы сжимают его лицо, скользя по всем оставшимся шрамам, отражая движения его рук по моему лицу. Будто мы заново изучаем друг друга, вспоминая то, что уже знаем о нас.
- Я не защитил тебя. Пытался, но...
Он целует меня со всей жаждой, но без жесткого напора. Мы держимся друг за друга. Это слишком. Мы оба сломлены этими ужасами.
Мы смотрим на картину Пита – на ту меня, которая не я. И я понимаю, почему он нарисовал ее. Это - его спасение. Это то, что он хочет увидеть, когда закроет глаза, то, за что зацепиться.
И меня потрясает до глубины души, что наши видения совпадают. Он идеальный, неприкасаемый ангел, который спасает меня. Он тот, кто не изменяется, когда я ощущаю, что изменяюсь я сама.
Мы похожи, вот почему мы так хорошо работаем сообща. Не потому, что у нас нет других вариантов, и не потому, что мы слишком сломлены, чтобы работать с кем-то другим. А потому, что мы через многое прошли, мы повзраслели вместе.
- Это то, как я вижу тебя, - шепчу я, прокладывая дорожку из нежных поцелуев возле его рта, шеи и глаз. – Мне жаль, что я не умею рисовать и не могу показать тебе. Мне жаль, что я не могу выразить, как ты красив для меня, сколько на самом деле в тебе любви, Пит. Ты всегда будешь тем, кто спас меня.
Он выглядит смущенным и растерянным. Таким же он был, когда я смотрела на его картину. И поняла, что, даже несмотря на то, что мы через многое прошли, многое раскрыли друг другу, я никогда не позволяла ему увидеть истинную Китинисс, как и он - истинного Пита. Мы видели проблески, но ведь этого недостаточно.
- Возвращайся со мной домой, - шепчу я, - останься.
Пит суживает глаза, и я дотягиваюсь до его брови, чтобы вытереть оранжевую краску. Ничего не могу поделать, но, улыбаясь, представляю, как мы выглядим со стороны: все перепачканы в краске. Его суставы пальцев чертовски болят от того удара в стену.
- Останься, - прошу я снова, - у меня тоже ночные кошмары. Мы можем найти комфорт рядом друг с другом. Мы сможем.
- Это действительно было когда-то?
Я улыбаюсь.
- Было. Эффи сказала нам быть более осторожными, потому что мы привлекали слишком много внимания. - Пит не улыбается в ответ.
Он выглядит неуверенным, не зная, как ответить на мой вопрос, но пристально наблюдает за тем, как я стягиваю рубашку, которую ранее он разорвал. Я беру разорванные лоскутки рубашки, чтобы вытереть краску и кровь с лица Пита, а затем оборачиваю ткань вокруг его руки. Он смотрит на меня, но без похоти. Хотя думаю, он все еще рассматривает мысль о сексе и наших отношений в целом.
Но Пит кажется взволнованным. Он боится, что однажды проснется и потеряет над собой контроль.
- Не бойся, - говорю я, предсказывая его аргументы. - Ты же не причинил мне боль раньше.
- Нам просто повезло. - Кажется, он отвратителен самому себе, но я разглаживаю морщинки на его брови.
-Ты контролируешь все больше, чем думаешь, - отвечаю я. – Нужно время. Ты можешь потерять контроль. И я могу развалиться на части, забыть о еде или потребности дышать. - Мне также отвратительно сейчас думать, что я перестала жить после смерти Прим, как и Питу вспоминать о том, что с ним случилось. Мы оба корим себя за то, что не можем контролировать себя.
Он не убежден до конца, но я вижу тоску в его глазах. Он хочет этого так же, как и я, и это не имеет никакого отношения к сексу. По крайней мере, не сейчас.
- Я останусь, - наконец шепчет он.
Это тяжелое решение, упрощенное словами, но, кажется, верное. Когда мы были в поезде, то казалось, что так легко подарить комфорт друг другу. Я, ровно как и Пит, жажду этого снова.
- Потребуется время, чтобы все изменилось. - Говоря эти слова, я безотказно верю в это сама. Дела идут не так хорошо, но лучше, чем несколько месяцев назад. Мы должны переживать эти моменты, появляющиеся из неоткуда. Мы должны переживать, когда кто-то становится холоден и отчужден, но переживать это вместе. И это не какая-то слабость, это большее.
- Потребуется время.
И у нас это время есть
Не забываем комментировать!