Кенни (POV)

Ты знаешь, сколько едет нас по призрачной дороге?

Здравствуй, Тишина. Давно тебя не было, вечная спутница Смерти. Ты, вечно доделывающая её работу, заворачивающая мертвеца в своё одеяло, скрывающая его от мира. Ты не поёшь и не смеёшься, хотя кто знает, от чего шевелятся твои беззвучные губы. Встречи с тобой всегда короткие. Я помню лишь начало – ускользающий миг перед тем, как ты заслоняешь всё собой.

Порой мне кажется, что тишины я боюсь сильнее смерти. Этот страх уходит лишь с первыми звуками. А до этого, время до пробуждения…

В такие моменты ты не можешь думать. Тебя просто нет. Нет спокойствия, нет умиротворения. Нет привкуса каких-либо эмоций. Живой разум никогда не примет подобную мысль. Каждый раз, когда я просыпаюсь, я не могу вспомнить, что именно было между "концом" моей жизни и пробуждением. Это просто как сон, которого не помнишь. И я также не могу представить, что меня нет – не могу почувствовать, что меня и правда не было. Я помню что-либо, только если попадаю в ад или рай. Однако я точно знаю, что не всегда оказываюсь в одном из них. Иногда меня просто нет. Возможно, даже ад и рай являются лишь частями повторяющегося сна, вступающего в силу при новой волне жизни.

Есть кое-что, что не меняется. Кое-что, что я всегда помню и пытаюсь забыть, когда воскресаю: в конце всегда неизменной остаётся лишь оглушающая тишина.

С шумом втягиваю воздух и только после медленного выдоха открываю глаза. В комнате темно, но не как ночью, скорее, как при пасмурной погоде или надвигающихся сумерках. Моргаю несколько раз, пытаясь сориентироваться в пространстве и времени. В итоге, прихожу к выводу, что уже начал своё наступление вечер. В этот раз я долго спал. Зябко поёживаясь, пытаюсь завернуться в тонкое одеяло и хотя бы немного согреться. Трещины у окна явно не способствуют сдерживанию холодного воздуха за пределами комнаты. Пару минут я просто лежу и пялюсь на них, размышляя, что же дальше делать. Мысли только начали проясняться. Страх, какой бывает после смерти и тишины, уже отступил.

Нехотя вытаскиваю из своего одеяльного кокона руку и шарю вокруг в поисках телефона. Нахожу его на полу около матраса и с недоверием смотрю на экран, вспыхнувший ярким светом.

6 февраля 2014 года.

Последний раз я видел другое число и тогда была ещё ночь.

Я умер и исчез на три дня. Три…

Воспоминание о последних минутах жизни проходит сквозь меня внезапным холодом, заставляет содрогнуться и упасть обратно головой на подушку. Конечно, я уже это помнил. Но не вспоминал со всеми подробностями. Я внезапно чувствую себя уставшим, хотя и был совсем недавно заново рождён и проспал весь день. Вдруг понимаю, что при этом не могу больше спать. Снова засыпать после смерти не охота: немного страшно и возникает желание поскорее выбраться из постели. Что я и делаю. И я знаю, куда мне идти.

Крэйг. После такого ухода я оставил его на три дня. Человека, верящего во все мои смерти, скорбящего после каждой из них. Того, кто ненавидит всё, что может стать причиной моей смерти. И того, кто ей, в итоге, стал.

И хотя я верю – знаю, – что это не он, Крэйг всё равно будет винить себя. А эти Такеры… все до одного упрямые до ужаса.

Прохожу мимо комнаты Карен, по пути выкрикивая быстрое приветствие. Получаю «доброе утро» в ответ и от неё, и от Кевина, хотя уже вечер. Никто не задаёт вопросов, когда я натягиваю парку и выхожу из дома.

На улице я ненадолго останавливаюсь. Потемневшее небо и вечерний воздух встречают меня, приветствуя в уже уходящем дне и в новой жизни, тихонько усмехаясь над моим долгим сном. Но это ничего, в феврале вечер быстрее пожирает дневной свет, так что его всё равно легко пропустить. Думая об этом, я невольно улыбаюсь и начинаю уверенно идти по уже давно знакомому маршруту.

Я не могу описать реакцию Крэйга, когда я вернулся. Он начал тихо плакать, крепко обнял меня и очень долго не хотел отпускать. Зарывшись мне в волосы, сквозь еле слышные всхлипы бесконечно выдавливал извинения, превратившиеся вскоре в кашу. Сказал, что никогда не отпустит – это я точно услышал и на мгновение даже подумал, что он так и сделает буквально.

Я стоял и, кажется, не знал, что делать. Просто пребывал в таком странном состоянии, – невесомом, как легкий шок. Я мог лишь продолжать одной рукой гладить Крэйга по спине, пока он вздрагивал от каждого нового тихого всхлипа.

Мне так хотелось, чтобы он знал. Знал, что я здесь, что я всё ещё существую в этом мире. И я планирую здесь остаться.

И я ещё долго стоял с ним так, когда он уже успокоился. Он вдыхал запах моих волос – мой запах, – а я слушал, как он дышит. Шумный глубокий вдох и тихий выдох, вдох-выдох, вдох-выдох. Потом я заставил его посмотреть на себя, на своё лицо, пока сам разглядывал его. Синяки под глазами, заметная щетина, глаза уставшие, немного красные, смотрят прямо на меня с перебегающими эмоциями: от сожаления до жадности. Я лишь покачал головой – так не должно быть. Ни сейчас, ни когда-либо ещё.

Мы решили оставить всё на следующий день. Не задумываясь о том, что это такое – «всё», мы послали его к чёрту. Заперлись в комнате Крэйга, спрятались под одеялом и, наконец-то, сделались более соответствующими атмосфере давно уже спящего дома.

Мы тихо перебрасывались редкими словами, не затрагивая никакие темы, не выбирая ни одной, чтобы на ней остаться. Сначала это были наши тихие голоса, потом они превращали слова в шёпот. Я ждал, пока Крэйг заснёт, а он всё смотрел и смотрел на меня. Его глаза слипались, я видел, как сон пытается забрать его, но этот идиот упорно сопротивлялся. Ему не требовалось лишнее заверение того, что я останусь, но он его хотел, явно или нет. Он держал меня в руках и боялся, что я вдруг ускользну, как песок сквозь пальцы. Мне эта мысль не нравилась. И вообще эти сомнения мне не нравились. Я не выдержал и зашипел на него, чтобы он расслабился и поспал, наконец. Я мог поклясться, что этот упёртый осёл еле заметно улыбнулся, хоть мне это и могло показаться в темноте, особенно когда мои глаза были где-то на уровне кончика его носа и слишком близко. В конце концов, Крэйг позволил себе уснуть.

Я ещё лежал какое-то время и думал о том, как вернулся и как он меня встретил, о том, как мы лежали и как сначала умудрялись говорить, не затевая разговора. И мне почему-то самому захотелось немного поплакать. Я сам не знал, почему, но я почувствовал что-то, от чего заслезились глаза. Но это не было плохим чувством. Скорее наоборот. Всё вдруг стало хорошо. И плевать, что впереди нас ждёт совсем другое «всё», с которым надо разделаться. Дело, с которым нужно покончить, – тогда я ни о чём этом не думал. Тогда мне было слишком хорошо, чтобы об этом думать. Я понял, что перестал бояться, и вскоре сон забрал меня, как и Крэйга.

7 февраля 2014 года.

На плите тихо варится кофе, пропитывая своим ароматом всю кухню, прилипая запахом к одежде и волосам. Рядом на столешнице стоят две пустые плошки и почти пустая упаковка хлопьев. Временами пробиваясь из-за облаков, солнечные лучи освещают кухню, в которой мы засели, забыв про уроки и подготовку к выпускным экзаменам.

Крэйг стоит, облокотившись спиной о столешницу, и, сложив руки на груди, задумчиво смотрит, как я поглощаю горячий шоколад, который мы нагло стащили из запасов его сестры. Я предлагал ему шоколад, но он сказал, что сегодня ему обязательно нужен кофе, чтобы быть похожим на человека. Особенно учитывая то, что если у Руби не останется пакетиков с её любимым растворимым горячим шоколадом, она как раз-таки перестанет быть похожей на человека и превратится в монстра. Сестра Крэйга, в общем-то, не жадная, но всё же вредничает иногда, чтоб совсем не обнаглели.

Сейчас Крэйг и правда больше смахивает на человека, чем вчера. Круги под глазами стали почти незаметными, щетина исчезла после утреннего бритья и весь он кажется более свежим после чуть ли не получасового душа. Я не думаю, что ему особо нужен кофе, чтобы как-то ещё проснуться, но тот, кто знаком с его друзьями, вряд ли удивится такому выбору напитка – как-никак Твик любит наливать всем (а также дарить, внезапно отдавать просто так пакетами, просто предлагать и рекламировать) кофе. Я удивлён тому, что он ещё не успел крепко и окончательно подсадить на эту хрень Крэйга, Клайда, Токена и Джимми. Когда я заглядываю к нему, он всегда предлагает мне бесплатную чашечку кофе, один раз даже и правда на какой-то праздник пакет с зёрнами подарил. Я, правда, не так высоко это оценил и отдал родителям, используя несколько зёрен только как подобие ароматизатора, хоть и улыбнулся. Твику про отсутствие особо любви к кофе не рассказал, чтобы не расстраивать, в конце концов, подарок получить было приятно.

Мне нравится запах кофе, но пить его, особенно не разбавляя, я просто не могу. Поэтому, когда Такер наливает себе в чашку эту тёмную жидкость и поворачивается обратно ко мне, я демонстративно морщу нос. Его это забавляет, и он усмехается.

После этого, однако, мы оба молчим.

Вот и настал этот момент. Самое время обсудить неприятные вопросы, порыться в шкафах – своих и чужих, выложить все карты на стол. Момент настал, а мы всё ещё его откладываем. Молчанием. Мне больше хочется вернуться к нелепым мыслям о подарках Твика и невкусном кофе, и одновременно я понимаю, что надо разобраться со всем, что мы натворили.

– Итак… – неуверенно начинаю я и останавливаюсь в нерешительности.

– Итак. – Немного отрешённо копирует Крэйг.

И я не знаю, что сказать. Поднимаю на него взгляд и осознаю, что Такер испытывает те же проблемы. Что говорить и как начать, и что же мы хотим узнать.

Вот оно, это «всё». Не вмещается в пару фраз. Нужно аккуратнее, по порядку. И как бы об этом спросить?

Я вздыхаю, внимательно смотрю на Такера, который в этот момент, наконец, отрывает взгляд от ножки стола и переводит его на моё лицо. В итоге, я пытаюсь снова:

– С чего всё это началось?

На этот раз у меня получается.

Он рассказал мне всё. Я бы не сказал, что этот рассказ был слишком длинным, но в нём было так много всего. Крэйг говорил о том, о чём говорить не любил. Задавал вопросы, которые не любил и не хотел задавать раньше. Слушал мою историю, не особо скрывая расстройства. Мы оба проглатывали горечь, нам обоим было обидно то ли за нас, то ли ещё за что-то, что мне не под силу описать или представить.

Крэйг так и не сдвинулся с места. Всё это время он стоял около столешницы, делая редкие глотки кофе. Я всё так же сидел за столом с уже пустой и остывшей кружкой в руках.

Мы молча договорились не перебивать друг друга лишними комментариями, хотя при упоминании Трента Бойетта я не сдержал удивлённого вздоха. Но тогда было не время для вопросов. Под конец своего рассказа, в котором последняя часть была посвящена красочной сцене в недостроенном доме с моим участием, Крэйг опустил голову и долго смотрел на свои руки, державшие чашку. Присмотревшись, я понял, что его руки свела еле заметная мелкая дрожь.

Он не мог снова заставить себя посмотреть мне в глаза, пока я не сказал ему сделать это. После этого, не отрывая от него своего взгляда, я начал медленно рассказывать свою историю. Детские игры в героев, которые никогда не были играми, использование собственной неокончательной смерти, сотрудничество с полицией, подобие дружбы с Беном – на этом моменте я задержался, потому что хотел, чтобы Крэйг знал о том, каким был Бен, чтобы он познакомился с ним через мои слова, – и, наконец, то, как я вляпался конкретно в это дело. Я рассказал о своих подозрениях, о слепых и глухих ко всему жителях Южного Парка, о том, как в один момент стоял в комнате мёртвой девушки по имени Дженни Майерс, с которой Крэйг был знаком; как вместе с Беном приезжал на место смерти Джона – я даже признался, что не выдержал тогда и Крэйг кивнул, всё ещё помня тот телефонный звонок одной декабрьской ночью. Я рассказал о семье Дуглас и об их связях со всеми остальными, о том, как невольно сравнивал их с самим собой и Карен, о Чейсе, напомнившим мне Клайда. У меня было ощущение, будто я представлял Такеру всех покойников, хотя как минимум двух он знал куда лучше меня. Мне не пришлось говорить о том, как именно закончил Бен – он уже знал об этом. Однако, были вещи, которые я должен был сказать, даже если ему про них было уже давно известно. Например, про то, что я знал, что случится в том недостроенном доме. Про то, что я именно ради этого туда и пошёл. Я пытался убедить его, что он ни в чём не виноват и что я сам загнал себя туда, но, как я и думал, Крэйг начал упрямиться и винить себя – его самобичеванию слова не требовались. Прежде чем он мог бы вывалить новую порцию извинений, я решил снова рассказать ему о Мистерионе. О том, как он был символом, как боролся за то, что считал справедливостью, за всех, кто ему дорог. О том, как я не мог перестать быть им, когда всё пошло к чертям.

После того, как я закончил, Крэйг долго смотрел на меня. Я в тот момент лишь в очередной раз думал о том, куда всё зашло. Смотрел на свои руки, пытаясь сосредоточиться на том, что происходило здесь и сейчас.

Какую же цель я всё-таки преследовал?

Этот мысленный вопрос казался особенно трудным, заданный в полной тишине.

– Какой же ты идиот, – вдруг сказал Крэйг, отставляя свою чашку в сторону и выпрямляясь. В его голосе не было злости или раздражения, отчаяния или ужаса. После наших сегодняшних разговоров он казался неожиданно мягким.

Я моментально поднял голову и взглянул на него.

Это выражение. Здесь и сейчас.

Скрип резко отодвинутого стула, быстрые шаги.

Я сделал столько глупостей. Я мог упустить всё это. Я же обещал быть осторожным.

Близко. Совсем близко. Крэйг.

Я отчаянно целовал его обветренные губы, сжимая в кулаках ткань синей толстовки, словно боялся, что если отпущу его хоть на мгновение, то сразу потеряю. Мне было страшно. Я не хотел открывать глаза, потому что знал, что тогда придётся думать о следующем шаге. А мне пока что хотелось остаться здесь.

– Идиот, – говорил Крэйг, отвечая на мои поцелуи и прижимая меня к себе за талию.

Я не знаю, сколько мы так стояли. Минуту, пять, тридцать.

В конце концов, к моему сожалению, нам пришлось покинуть этот момент. Сколько бы я ни сделал отчаянных попыток в нём остаться, время продолжало неумолимо течь дальше.

– Что же нам теперь делать? – Отрешённо спросил Такер, не обращаясь ни ко мне, ни к себе. Его руки всё ещё покоились на моей талии, а взгляд блуждал по кухне, не останавливаясь на чём-то одном.

– Я должен довести это дело до конца. – Я говорил тихо, будто боялся, что кто-то услышит, хоть мы и были одни. – Мы не можем это так оставить.

Крэйг лишь кивнул, не смотря на меня. Ему всё это не нравилось, но он всё равно был согласен со мной. Не сказал бы, что у него вообще был выбор.

– Я думал как-то вывести полицию на этого человека, но у меня нет доказательств. И если даже ты говоришь, что ничего о нём не знаешь… – Я замолчал, обдумывая возможные варианты и рассчитывая шансы на удачный исход. – И ты говоришь, что у них есть Трент…

– Трент – трусливый пёс. Он верен слову и делу, если в этом есть личная выгода для него. – Такер сморщил нос, с явным презрением говоря о Бойетте, – Он сидит на хорошем месте и ему незачем его покидать. Он может укусить руку того, кто его кормит, если найдётся другая получше. Которой у нас, к слову, нет. Но я не могу с уверенностью утверждать, что он обязательно сделал бы что-то подобное. В конце концов, Трент Бойетт – полный псих.

– Знаю. Детство у него не удалось.

– Да, он говорил об этом. – Крэйг вдруг внимательно посмотрел на меня. Мне показалось, что он хотел спросить о чём-то, но вместо этого продолжил: – Кто знает, что этот ублюдок может сделать на самом деле. Ему многое известно, но если хочешь использовать его, как ниточку, нужно очень сильно постараться, чтобы загнать его в угол. В ином случае всё будет очень плохо.

– У нас не особо много времени.

– Знаю. Поэтому придётся придумать что-нибудь побыстрее. Боюсь, нам придётся обойтись без гениальных планов.

Я мрачно усмехнулся. Если подумать, у нас никогда не было гениальных планов. Только гениальные глупости.

Мы оба услышали щелчок открываемой двери, донёсшийся из прихожей.

– Принеси кружку, – сказал Крэйг, выпуская меня из кольца своих рук и поворачиваясь к раковине, в которой скоро оказались остатки недопитого кофе.

– Ты знаешь, где он живёт? – Спросил я, пока смотрел, как он мыл посуду.

– Каждую ночь к нему хожу. – К кому-то начал возвращаться сарказм. – Знаю. Приблизительно.

– Кажется, придётся действовать по старинке.

Крэйг посмотрел на меня с вопросительно поднятой бровью, но уже через пару секунд на кухне появилась его сестра и я начал болтать с ней, отражая едкие замечания по поводу того, какие мы раздолбаи и прогульщики и чем именно, по её мнению, мы занимаемся вместо школы (на этом моменте, однако, Крэйг в своём прямолинейном стиле попросил её заткнуться).

Мы открыли окно и оба чуть ли не легли на подоконник, высовывая руки наружу. На улице уже было темно и тихо, люди давно попрятались по своим домам.

– Будешь? – Спросил Крэйг, протягивая сигарету. Лучше было бы выйти на улицу, но нам не хотелось беспокоить остальных Такеров своими вылазками. К тому же, почему-то идея покидать дом казалась не самой разумной.

– Сейчас бы чего-нибудь потяжелее, – сказал я уже с сигаретой в зубах, пока он пытался зажечь её.

– Не дёргайся, – Крэйг усмехнулся и вскоре, после удачной попытки, спрятал зажигалку в карман джинсов.

Он посмотрел на улицу, затягиваясь собственной сигаретой. Крэйг любил смотреть на ночное небо. Мне всегда казалось, что оно его успокаивало и захватывало. В этом мы были похожи. В остальном, он знал намного больше меня о том, что находилось за пределами нашей планеты. Он восхищался всем этим, а я – им и его спокойными рассказами о вселенной.

– Я всё спросить хотел, – задумчиво начал Такер, – что вы такого сделали, что Трента посадили в тюрьму? Он довольно сильно тебя ненавидит.

– Лучше не спрашивай.

Мне показалось, что я покраснел. Щёки вдруг стали теплеть. Я очень редко говорю это, но мне было стыдно. Причина того пожара, инвалидности бедной воспитательницы и потерянного детства Бойетта была настолько нелепой и глупой, что даже мне было стыдно рассказывать о чём-то таком.

Я поймал на себе заинтересованный взгляд Крэйга и покраснел ещё больше.

– Что я вижу. Неужели Кенни Маккормик смущается? Это что, было настолько ужасно?

– Да. То есть нет. То есть да. Блин. – Я затянулся и свободной рукой провёл по волосам в надежде собраться с мыслями и рассказать об этом так, чтобы не возникло желания провалиться сквозь землю. Крэйг молчал, но у этого парня всегда была способность делать тишину выразительнее слов. – Мы играли. И мы попросили его – Трента – поджечь кое-что. Он тогда, в общем-то, нередко что-то такое делал. Мы думали, что успеем потушить огонь вовремя, но переоценили свои силы. Пожар был тот ещё… Потом мы просто сказали, что это сделал Трент и всё.

– И всё?

– Да. Его забрали полицейские и следующие несколько лет он провёл в колонии для несовершеннолетних. Тогда пострадал кое-кто. Потом Трент вернулся, хотел отомстить за отнятое у него детство, но всё опять сложилось так, что его увезли в колонию. Такая вот история.

– Ну вы и придурки.

– Мы были маленькими глупыми детьми.

– Вы всегда творили что-то такое. Если бы Бойетт не был таким идиотом, я бы, может, даже пожалел его.

– Я не удивлён тем, что он меня ненавидит. Скорее я удивлён тем, что не слышал про его освобождение и что он не попытался отомстить снова. В любом случае, у него уже был шанс удовлетвориться. – Я сказал это, не подумав о том, что, возможно, пока что при Крэйге такие высказывания следует держать при себе. Чтобы стереть мгновенно появившуюся кислую мину с его лица, я легонько дал коленкой ему под зад, сразу получив взгляд полный недовольства в ответ. – Не делай такое лицо. И вообще, ты сейчас пальцы обожжёшь. У тебя сигарета догорела почти.

Он потушил несчастную сигарету, ткнув её в раму окна пару раз, после чего выкинул прямо на улицу и снова уставился куда-то в ночное небо. Будто там можно было найти ответы на вопросы, какими бы они ни были там, в его голове. Возможно, они могли быть спрятаны в далёких звёздах или среди них. Я бы хотел знать, как Такер смотрит на такую возможность. Я бы хотел знать, что он видит, просто глядя туда.

– Эй, Крэйг, сколько созвездий ты видишь сейчас?

9 февраля 2014 года.

Тихо, тихо. По минутам. Отсчитывай шаги. Крадись во тьме, которой доверяешь.

Немного непривычно полагаться лишь на темноту. Капюшон был бы кстати. Но сегодня я Кенни. Просто Кенни – без Мистериона, без накидки, без капюшона и маски. Я остаюсь самим собой, хоть и иду сквозь ночной город, преследуя цели Мистериона.

Сегодня я не один. Я бы никогда не мог снова надеть костюм, зная, что он увидит. Крэйг никогда не сможет забыть. Для него Мистерион – далеко не символ борьбы за справедливость. Скорее жертва. Хотя костюм с собой я всё-таки взял.

Сегодня мы идём вдвоём. Настоящие. Открытые. Мы выпотрошили шкафы и выгребли все скелеты по косточкам каждый. Думаю, это правильно. Но теперь и от косточек надо избавиться, нельзя просто снова убрать их подальше и забыть.

Я нервничаю сильнее обычного. Мне по-настоящему страшно. Я очень боюсь, что у нас ничего не получится. В конце концов, что могут сделать двое мальчишек?

Мне страшно из-за того, что я не один. Для кого-то это может звучать парадоксально. Однако, когда ты знаешь, что произойдёт в случае провала… Если всё пойдёт не так, как мы запланировали, я могу лишиться Крэйга. Моя жизнь и моя смерть – об этом можно не думать, но его жизнь – совсем другой вопрос. Но одного бы он меня не пустил.

Крэйга подпитывает ненависть. Есть люди, от которых она так и исходит жаркими потоками, громкими словами, выразительными жестами, а есть те, у кого она тихо подогревается в глазах, как на угольках, обманчиво гаснущих, – те, у кого её полно, и она медленно закипает внутри, как в чайнике, с которого упорно не хотят снимать крышку. И ты можешь почувствовать эту ненависть, лишь стоя совсем близко. И на мой взгляд, она куда опаснее той, что заявляет о себе громче и чаще.

Она делает его уверенным. Будто он только и ждал момента, когда кто-то хотя бы как-то предложит ему оборвать поводок, на который он так неудачно себя посадил когда-то.

Меня это немного пугает потому, что он не боится неудачи так, как боюсь её я.

Мы идём переулками, подальше от главной улицы, но не вжимаясь в стены домов. Нам не нужно скрываться, но и на виду у всех быть не следует.

Нужный дом мы находим сразу. Оказывается, Бойетт живёт через участок от бывшего парня мистера Гаррисона. Дом у него довольно обычный: одноэтажный, серо-болотного цвета с чуть облупившейся около входной двери краской, даже ковёр перед дверью есть, хоть и ободран похуже любой бездомной кошки. Мусорное ведро наполнено под завязку пустыми банками из-под пива и кто знает какого ещё пойла. В окне виден тусклый голубой свет – видимо, включён телевизор. Это говорит нам о том, что хозяин находится в доме. Отсутствие криков или иного рода хора голосов означает, что он один, как и ожидалось. Крэйг говорил, что Трент по выходным обычно не упускает случая напиться в баре, как последняя скотина, имея большую скидку, как владелец клубной карты. И по субботам, и по воскресеньям. Сегодня как раз воскресенье. Поздний вечер перед началом очередной недели. Удобно выбранное время.

Мы какое-то время просто смотрим на этот дом и не двигаемся, пока я не замечаю, что снова вцепился в рукав Крэйга в районе локтя, будто останавливая его. Такер молча смотрит на меня, когда я расцепляю пальцы и встречаюсь с ним взглядом.

– Как зайдём? – Шепчу, хотя могу позволить себе говорить нормально.

– Как все люди. – Спокойно отвечает Крэйг и, на мгновение сжав моё плечо, подходит ко входной двери.

Кажется, у меня в горле – комок нервов. Кислый, как лимон. Пытаешься проглотить – избавиться не можешь, а вкус чувствуешь и морщишься от него.

Крэйг стучит в дверь три раза. Уверенно, но тихо. Я стою, хоть и дальше на полшага, но рядом, готовый среагировать в любой момент на признак движения в районе двери. По пути сюда я уже успел пять раз представить, как налечу на того, кто так ненавидел меня в детстве и позднее оказался на фотографиях, ровной стопкой лежащих у меня дома.

Дверь распахивается, и я не успеваю толком увидеть знакомую блондинистую голову, как Крэйг вдруг резко дёргается вперёд, и эта самая голова вновь пропадает в темноте коридора вместе с Такером.

То ли это Крэйг так быстро успел его ударить, то ли это я завис. В любом случае, после нескольких секунд замешательства, я влетаю в дом, захлопывая за собой дверь.

В свете, исходящем от экрана телевизора я вижу своеобразный ком из двух дерущихся тел на полу. Преимущества Трента: груда мышц и неполадки с головой, способные вогнать в состояние аффекта, – а оно является разрушительным. Преимущества Крэйга: трезвость мыслей, какое-никакое умение драться и подпитывающая его эмоция. Мои преимущества, помимо умения воскресать почаще Иисуса: я могу неплохо врезать, если разберусь, кто есть кто, при таком освещении. Но пока что я ни черта не разобрался.

И как так получилось, что я готовился быть тем, кто набросится, а, в итоге, выступаю в роли скромной подмоги?

Я подхожу совсем близко как раз тогда, когда Крэйг делает попытку вскочить на ноги, но Бойетт весьма ловко и резко дёргает его за ворот толстовки, и Такер падает, при этом пытаясь ударить соперника кулаком в живот. Я бешено скачущим взглядом пытаюсь найти какое-нибудь слабое место полулежащего-полусидящего Трента, пока, в итоге, не наступаю ему на ногу – костяшку в районе лодыжки, пытаясь вложить в это движение всю свою силу. Бойетт воет от боли, пока Такер не наносит ему пару ударов под дых, и тот начинает злобно огрызаться, плюясь и задыхаясь. Он напоминает мне бешеную псину, которую готовятся поймать и усыпить. После ещё нескольких ударов, кажется, мир его мутнеет.

Крэйг, пользуясь ситуацией, сжимает его запястья, кидает быстрый взгляд в мою сторону и спрашивает:

– Есть здесь что-нибудь, чем можно ограничить его движения?

– Ты хочешь, чтобы я его связал?

– А у тебя есть идея получше?

– Кажется, я ему лодыжку сломал.

– И то хорошо… – Он задумчиво смотрит на ноги Трента и на секунду меня прошибает холод от мысли, что он может просто взять и сломать Тренту вторую лодыжку. Он этого, конечно, не сделает, но моё воображение остановить сложно.

– Ох, Крэйги, да ты садист. – Выдаю, пытаясь защитить себя от появившейся в голове картинки.

– Не смей шутить в такой момент. Так есть там что-нибудь?

– Нет. Только пустая бутылка, если хочешь его вырубить.

Крэйг качает головой и пробегает по мне взглядом с головы до ног.

– Иди сюда, – в итоге, говорит он. Когда я подхожу к нему, Такер продолжает: – Снимай ремень. И только попробуй сейчас издать какую-нибудь шутку, честно слово, я…

– Я и не думал. – Вру, попутно делая то, что он сказал. Эта идея нравится мне куда больше, чем родившаяся в моей голове сказка садиста.

Трент, кажется, начинает приходить в себя, что замечаю не только я, так что Крэйг снова бьёт его сразу несколько раз. Очень надеюсь, он не переборщит, а то конец нашему плану. И, возможно, будущему.

Я присаживаюсь на корточки прямо напротив Крэйга и перед прижатыми к полу руками Бойетта.

– Может, следует перевернуть его? – Спрашиваю, пока смотрю на разукрашенное формирующимися синяками лицо Трента, который находится в полуобморочном состоянии.

– Слишком много мороки. Да и в его состоянии это не требуется. Связанных рук хватит. Сделай два оборота вокруг запястий. Только зафиксируй как следует.

– Может, я его подержу, пока ты свяжешь?

– Ты, конечно, прости, Кенни, но твою тощую задницу кто угодно столкнуть может хоть с живота, хоть со спины. Усилий особых не потребуется.

– На мою задницу жаловаться нельзя.

– Я и не жалуюсь, но это факт, который ты и сам знаешь. Затяни потуже.

– Так?

– Да. А теперь отойди немного, мы посадим его куда-нибудь.

– У него там точно нет нигде ножей? – Осторожно спрашиваю, уже когда Такер как-то неловко обхватывает плечо Трента и тащит того за собой.

– Он одет в домашнюю одежду, и он пьян. Разве что он хранит нож в трусах.

– Знаешь, если бы я зашёл в комнату и увидел нас, подумал бы, что плохие ребята тут мы.

– А никто и не говорит, что мы хорошие.

Крэйг кое-как сажает стонущего из-за боли в лодыжке Бойетта в обшарпанное кресло и легонько шлёпает его по щекам, пытаясь привести в чувство. Это занимает больше времени, чем я предполагал.

Приход Трента в себя становится явным, когда тот открывает рот и извергает поток всех известных и неизвестных ругательств. Однако одного вида меня, стоящего перед ним на расстоянии двух метров, видимо, хватает, чтобы протрезветь окончательно. Какое-то время он просто таращится на меня и молчит. В комнате сохраняется удушающая тишина, пока Бойетт не взрывается.

– Ты!.. Ты же умер! Я видел фото! – Брызгая слюной, кричит Трент, смотря на меня огромными глазами.

– Поздравляю, хотя бы одно чудо в этой жизни ты увидел. – Не сдерживаю издевательский комментарий, пропитанный и едкостью, и горечью. Готов поспорить, что на самом деле он видел не только фото, но уже успел забыть об этом.

Крэйг бросает на меня недовольный взгляд, а Бойетт обращается уже к нему:

– Ты ублюдок! Предатель, как ты вообще посмел, говна кусок, вытащить эту крысу из… – Его красочная речь прерывается ударом в бок.

– Заткнись. Что я там сделал – не твоего ума дело. Важно, что собираешься сделать ты. – Крэйг не любить терять время. Он хочет сразу перейти к делу, хотя такой скачок кажется сейчас неуместным и даже немного сбивает меня с толку. В конце концов, я ожидал некоторого, скажем так, неприятного предисловия от нашего временного пленника и уже приготовился к нему.

Бойетт вдруг совсем замолкает и переводит взгляд на меня. Смотрит исподлобья, пока его губы растягиваются в какой-то мрачной усмешке.

– Одноклассники, да, Крэйг? – Он говорит вкрадчивым тоном, не сводя с меня взгляда, что мне совсем не нравится. – Одноклассники? Не смеши меня. Мне всё равно, кого ты трахаешь, Крэйг, но неужели нельзя было выбрать сучку получ… – Мне начинает казаться, что удары в живот, бок или иные части этого района тела являются сегодняшним универсальным способом заткнуть Трента. Крэйг от этого метода, судя по всему, отказываться не собирается.

– Я же сказал тебе заткнуться.

Я просто стою, не двигаясь, наблюдаю за этим не особо клеящимся разговором, не решаясь никак встрять, хотя меня немного удивляет ход мыслей и озарений Трента. Тот, отдышавшись, поднимает голову и снова смотрит на меня, но на этот раз с сомнением и презрением в сощуренных глазах.

– И всё-таки какого чёрта… – Я мысленно поражаюсь скачкам интонаций Бойетта. Он зол, как чёрт, и это видно. Он то кричит, то вопрошает. После этого он поворачивает голову к Крэйгу, стоящему совсем рядом с креслом. – Если ты знал, что твой любовничек выживет, зачем тогда вообще всё это разыграл? Тебе-то что нужно?

Крэйг убил меня и выиграл время – метафорический мешок времени, без которого умер бы сам, затащив с собой свою семью. Простая истина.

А Трент не понимает, он просто не может понять. Он попал во всю эту компанию путём, отличным от того, по которому пришёл Крэйг. Его всё устраивает и ему хорошо. Он не видит ни ошейника, ни поводка. Трент привык быть чьей-то псиной. Одна рука его кормит, остальные он для неё грызёт. Для этого ублюдка подобное поведение всегда было нормальным.

– То, что не нужно тебе. – Крэйг отвечает прямо, но в то же время своеобразной загадкой, неясной Бойетту. – Но ты поможешь мне это получить.

– С чего ты взял, что я стану помогать тебе и этому выродку с чем бы то ни было? – Трент снова косит взгляд в мою сторону, и я лишь усмехаюсь, в тайне злорадствуя из-за его положения.

– С чего ты взял, что я буду тебя спрашивать?

Только появившаяся на лице Трента усмешка мигом исчезает. Он вдруг снова начинает походить на дворовую псину.

– Ты будешь гнить. Он тебя поймает и посадит в яму, в которой ты сгниёшь! А о твоей шлюшке позаботятся так, чтобы уж точно сдох! – Он повышает голос и скалится, продолжая выплёвывать слова, пока до него, наконец, не доходит, что нам всё равно. Трент успевает заткнуться до того, как ему в этом поможет Крэйг.

– Как давно ты вышел из тюрьмы, Трент? – Я заговариваю впервые с тех пор, как Бойетт очнулся. Тот небось уже и не помнит толком, как мой голос звучал в детстве. Что ж, самое время ему напомнить. Взгляды обоих парней устремляются в мою сторону. Крэйг при этом хмурится – перед этим мы договорились о том, что говорить всё же будет он, но сейчас взять инициативу на себя мне кажется хорошей идей.

– Два года назад. – Сухо отвечает Трент. Он не кричит и кажется внезапно успокоившимся, хоть и не смирившимся со своим положением. Он ещё не проиграл. Но это временно.

– Что же ты на этот раз так тихо вернулся?

– А ты хотел, чтобы я к тебе заглянул на чашечку чая? – Трент огрызается, дёргаясь на месте. Задевая ногу с то ли сломанной, то ли вывихнутой лодыжкой обо что-то, он вдруг резко втягивает в себя воздух и с явным усилием сдерживается, чтобы не крикнуть от боли. Его лицо мгновенно искажается в злой гримасе.

– Да, наверное, было бы просто нелепо снова попасть в тюрьму. – После моих слов Трент вдруг сощуривает глаза, видимо, надеясь, что его взгляд просверлит во мне дырку и я сдохну. Снова. – Но ты можешь…

На этом моменте Трент вдруг поворачивает голову к Крэйгу и прерывает меня, игнорируя моё возмущённое выражение лица.

– Тебе всегда нужно, чтобы кто-то стоял с тобой, да? Где же та размазня Крэйг, которого я видел пару-тройку дней назад? Появился любовничек – сразу осмелел и оборзел?

Он говорит это, но в словах Трента уже нет особой силы. Он всё ещё зол, но кажется, до него начинает доходить смысл моих слов. И он верит им, хотя я-то знаю, что это просто блеф. Я не смог бы затащить его в тюрьму снова.

– Заткнись. – Взгляд Крэйга остаётся на Тренте не более пяти секунд, перемещаясь затем на меня, хотя его следующие слова также предназначены Бойетту, – Ты сделаешь то, что от тебя потребуется. Ты уже пойман, Трент. Ты пойман давно и с тобой легко расстанутся, если оно потребуется. Не делай вид, что не знаешь этого.

Какое-то время разговор ещё продолжается, но я уже перехожу к следующей части и не особо слушаю, что именно они там друг другу говорят. Только прерываю через какое-то время, кое-как вставляя фразу в образовавшуюся в разговоре тишину:

– Я попросил их привезти с собой или в отделение врача, а то его нога…

Договаривать мне не нужно, так как все понимают, о чём я.

Я продолжаю сжимать в руках телефон, не веря, что всё прошло так быстро. Всегда так. Ожидаешь чего-то бесконечного, трудного и страшного, и во время действия тебе и правда так кажется, а потом не можешь поверить, что оно на самом деле как-то быстро пронеслось.

Мы ждём какое-то время. Когда я вижу подъезжающую машину, я говорю Крэйгу уходить и накидываю плащ.

Из машины выходят двое – Ейтц и его напарник Митч – и направляются ко входу в дом.

Я зачем-то говорю:

– Всё будет хорошо, Трент.

Надеваю маску как раз тогда, когда полицейские открывают дверь.

11 февраля 2014 года.

Что вы готовы сделать ради тех, кто вам дорог?

Все мы для кого-то герои.

Но мы всегда должны помнить, что у каждого действия есть последствия. А у последствий есть жертвы.

Был ли героем Эйден, решивший открыть правду и, в итоге, погибший за неё? Затащивший за собой ещё пять человек? Или Дженни - девушка, которая влезла в эту нору и обнаружила там что-то, что не ожидала найти, в итоге, загубившая своё будущее и настоящее - все мечты, все достижения? Можно ли назвать Джона Элмерса невинной жертвой, имеющей свою долю героизма, какую ему бы обязательно приписали романтики? Или назвать героиней Клэр, пытавшуюся помочь своему брату и не покинувшую его до самого конца во всех смыслах? Мог бы Чейс быть героем - тем, кто помогал почти безвозмездно и кто встретил свой конец уже в одиночестве, зная о его близости? Тем, кто сначала потерял кого-то близкого? А как же Бен – полицейский, который всю жизнь пытался бороться за справедливость и не вовремя попался? Который не мог бросить мальчишку одного. Или Крэйг, который просто хотел помочь своей сестре и остальным членам семьи? Был ли я героем, которым так восхищалась Карен?

Смогли ли мы, в итоге, спасти то, за что боролись, чем бы оно ни было?

– Мы просмотрели дневники и списки и сверили их с показаниями Бойетта. – Ейтц говорит спокойно и как-то тихо. Видимо, даже он не может долго оставаться собой после пары загруженных дней.

– Это хорошо.

– Но нам надо будет подождать ещё неделю, пока…

– Ейцт. Что за чушь ты несёшь? Я... чуть умер ради этого!

Я умер ради этого.

– Они умерли ради этого. Они! Шесть невинных людей. Среди них твой друг, ты понимаешь это вообще? Вам нельзя терять неделю.

– Я-то понимаю, но мы должны ещё кое-что уладить. – Он отрывается от бумаг, лежащих на столе, и поднимает на меня свой серьёзный взгляд.

Они все боялись так долго. Они были на крючке. С него нужно слезать осторожно. Я молча киваю, понимая, что не могу ничего требовать. Только ждать и надеяться. Даже стыдно, что сорвался.

– Но мы охватим весь список. Не будем терять времени. – Наконец, мягко прерывает тишину Ейтц.

Я вдруг встаю почти вплотную к его столу и наклоняюсь над разложенными перед сержантом листами и тыкаю в один из них, точно попадая на одну строчку.

– У меня лишь одна просьба. Это имя. Вычеркни его и забудь. Поверь мне, оно здесь лишнее.

Ейтц какое-то время молча смотрит на меня, после чего кивает, опять же, без слов.

– Думаю, самое время мне уйти. – Выпрямляюсь, отступая на шаг и поворачиваясь лицом к двери. – Кстати. Советую вам всё же отпустить Бойетта, ему уже достаточно. Он не представляет никакой угрозы.

– Можно считать его показания платой за свободу. – Снисходительно отвечает Ейтц.

– Я больше не вернусь. Кажется, так я смогу защитить куда больше людей.

– С тобой было приятно работать.

Уже перед самой дверью я поворачиваюсь и последний раз смотрю на него, как Мистерион.

– Сделай всё правильно.

Все те люди из списка сообщников. И тот человек. Он не должен улизнуть за неделю. Мне всё равно, кто он и как выглядит, но его быть не должно ни здесь, ни где-либо ещё, откуда видно небо, землю и людей. У зла нет лица и формы. Оно меняет маски и ты никогда не видишь его рук до тех пор, пока они не смыкаются на твоём горле. Гнаться за одним обличьем, думая, что всё закончится после твоей победы, - это как пытаться поймать бесконечно отдаляющуюся звезду. Но всё равно эти победы важны.

Трент видел одну из масок и даже сам надевал её, хоть и был лишь пешкой. Однако именно пешка, сама того не зная, свергла короля, но привели её к этому сразу несколько фигур. И я, и Крэйг, и Бен, и Чейс, и Клэр, и Эйден, и Джон с Дженни. Все были на поле.

Я успел почувствовать руки на своём горе, пулю, пробивающую сердце, и облегчение от того, что конец был совсем близок. И теперь настало время отложить маску. Сделать то, что все мои друзья сделали ещё давно. Теперь и костюм Мистериона будет оставаться около задней стенки шкафа, пока призрак живого символа будет парить над улицами, шепча о спокойствии и мирном сне по ночам.

– Прощай, Ейтц.

Я выхожу из кабинета в коридор и успеваю услышать его прощание за секунду до того, как закрывается дверь.

Через неделю газеты пестрят сообщениями о скандальных новостях. Голоса телевизоров не умолкают, передавая всё то же самое.

Ничто не сможет утешить тех, кто потерял кого-то, но я всё же надеюсь, что им станет легче.

В этот раз во сне я в последний раз взмахиваю на прощанье рукой машине, уносящейся прочь в вечность по призрачной дороге. Всем им.

23 мая 2014 года.

Мы все вываливаемся из дверей школы и лениво переставляем ноги, пока все идём в сторону остановки, но не к ней – домой мы все обычно ходим пешком ещё со средней школы. Сегодня мы идём всей толпой, то есть не только моя привычная компания в сборе, но и друзья Крэйга, и Венди, идущая под ручку со Стэном. Только Токена нет, он живёт в другой стороне. Все дружно о чём-то беседуют и радуются тому, что сдали очередной экзамен, пока я тихо довольствуюсь тем, что просто иду со всеми ними.

Все вместе. Все смогли дойти до конца школы. Это приятная мысль.

Кто-то говорит о том, в какие университеты будет пытаться попасть, или кем станет. Я уже много раз это слышал и сам говорил о своих планах. Университет бы я не потянул, а вот найти более-менее нормальную по моим стандартам работу смогу. Мы с Крэйгом в этом плане уже всё решили. Он всегда хорошо учился и планировал поступить в университет (без энтузиазма, скорее, просто из-за того, что так делают многие и это как течение жизни). Выбрали город побольше Южного Парка, но всё же не стремящийся становиться мегаполисом. Такер нашёл себе университет по душе (и соответствующим его возможностям). Он будет учиться и подрабатывать, а я – работать полный рабочий день, так что какое-никакое небольшое жильё на двоих мы должны потянуть. Я пытаюсь эта представить уже не первый раз и всё ещё не могу поверить, что картина в моей голове скоро станет реальностью. Из полу мечтательных размышлений меня выводит голос Картмана:

– Крэйг, Крэйг, Крэйг. То, что ты трахаешь моего друга, не делает меня твоим другом.

– Я тебя никогда и не считал своим другом, жиртрест.

– У меня кость широкая.

– То-то у тебя задница такая костлявая.

– Кенни!

– М? – Я не знаю, о чём они говорили до этого, но спрашивать мне лень.

– Твой парень заглядывается на мою задницу!

– Не бойся, Картман, твои кости тебя защитят от любого члена. – Не могу сдержать улыбку, особенно когда Кайл, идущий рядом с возмущающимся Картманом, разражается смехом. Стэн и Венди также смеются, хоть и более тихо. Кажется, Картман сейчас просто задохнётся от возмущения, даже его щёки покраснели. Крэйг, идущий по другую сторону от Эрика, усмехается и выглядит очень довольным.

Пока остальные парни начинают формировать серию шуток про кости и попы, я в который раз радуюсь тому, что всё ещё могу смеяться с ними, и надеюсь, что ещё увижу их после того, как все разъедутся.

Время не стоит на месте. Что-то заканчивается, что-то начинается. Главное – не застрять. Не оставлять лишних хвостов. Возможно, это прозвучит сентиментально, но последний год школы у нас и правда выдался годом окончаний и начинаний. У меня и Крэйга уж точно. Но теперь всё в порядке. Теперь мы готовы.

Мы можем идти дальше. Вперёд в жизнь.