Глава 11. Обнаженный в алом сумраке зверь
«Влюбленность подобна опьянению: она разгорячает, веселит и радует…».
Плутарх
Этим вечером Карин разделила трапезу ужина в одиночестве, лишь на недолгое время рядом с ней осталась Рангику Матсумото, что передала искренние извинения за отсутствие Капитана, сославшись на его слабое здоровье. При этом заявлении, девушка недоверчиво скривила губы, пробормотав любезность, которую говорит каждый при таких обстоятельствах, но мысли ее мгновенно перенеслись к утреннему событию, и она ничего не могла с собой поделать, и отчитывала себя за проявленную неблаговоспитанность. Быть может, непонятная для нее грубость оскорбила мужчину, и он попросту не хотел ее видеть. Заявление о его недобром здоровье больше обескураживало, нежели уверяло в истинности. Лицо ее приобрело холодность и надменность, какая бывает у родовитых аристократов, когда она медленно пережевывала пищу и делала большой глоток игристого темного вина, такой оттенок появляется у крови, вытекающей с незаживающего струпа. Холодный металл платины с цветочным орнаментом, отсвечивал блеск огня в огромном белоснежном камине обеденного зала, впивался в кожу пальцев, обжигая губы, когда она придерживала фалангами пальцев палочки для еды, цепляя скудными порциями пряные овощи и рис. И когда девушка поднимала руку, она ощущала тяжесть одежды, сковывающей тело, как в оковах. Ткань хрустела от чистоты, а золотые заколки, вплетенные в ее волосы, звенели, когда крупные каменья рубина, сталкивались и бились о грани друг друга.
- Я хотела о кое-чем попросить Вас, Рангику-сан, - она помедлила, откашлявшись, стараясь правильней подобрать слова, - если такое возможно, конечно же.
Женщина на мгновение замерла, хлопая карминово-златыми ресницами, такими яркими, что Карин представлялось, что искры пламени плетутся по густым кончикам, замирая застывшей яшмой в уголках глаз. Длинные изящные пальцы с тонкими ободками колец застыли на приоткрытых губах, когда указательный палец проводил изогнутую линию по полной нижней губе, как по раскрытому бутону алой розы, как по застывшим бархатным крыльям черной бабочки.
- Разумеется, - твердо сказала женщина, стряхивая с плеч аметистово-каштановые локоны, и Карин задержала дыхания, зачарованно глядя за злотыми виражами, играющими на волнистых прядях, рассыпающихся медовым водопадом у острого подбородка.
Карин вздохнула, складывая на небольшой серебряный поднос платиновые палочки, с крупными сапфирами на конце. Этим вечером даже столовые приборы были другие, и она задавалась вопросом, будут ли для нее специально менять посуду к каждому вечеру.
- Капитан Хитсугая не будет проводить со мной все свое время, и я хотела бы себя чем-нибудь занять, на то время, что пробуду здесь. На самом деле, мне не говорят ничего конкретного, - Карин смотрела женщине прямо в глаза, а та, молча смотрела в ответ, безотрывно и задумчиво, постукивая ногтем по подбородку, и девушка поняла, что каждое ее слово будет в точности со вздохом передано.
- Я внимательно слушаю, - ответила Матсумото, словно прочитав ее мысли, наблюдая, как огненные блестки прокладывают на складках шелкового кимоно с фениксом на груди миндальные тропы, растекаясь по медным нитям, расплавленным золотом.
Душистый запах от газовых ламп кружил голову, и лицо красивой женщины было овеяно туманной дымкой, и Карин чудилось, как с плеч богини, дарящей смерть живущим, стекались черные призраки. Они восставали грядой за ее спиной, расправляя огромные крылья, посыпанные углем и пеплом, как у летучих мышей. И тени, что подчинялись ее бессмертной воли с пустыми глазницами, через тьму которых не мог прокрасться даже луч бледного диска луны, взирали через златые прорези диковинных масок на Карин. И чернота глаз была темнее ночного мрака, смуглее зла, что происходило от чудовищ, которых она встречала в своих снах, детских безумных видениях. И она могла слышать, как тихое, утробное рычание проистекает из мощной груди звероподного, закрытого обсидиановыми доспехами, что нельзя прорубить ни одним клинком, когда-либо созданным человеческими руками. Металл рассыплется в руках стеклом, едва только сделаешь шаг к властительнице мертвых, чей прах станет ее орудием.
Карин сморгнула призрачное видение, и забвение растворилось в свете пламени, теперь она могла видеть четко и сияние глаз, и очерченные губы, и резкие черты лица женщины неописуемой, неземной красоты. Карин подумала, что стремилась бы в своих фантазиях передать карандашом невидимую грацию, изысканность и нежность взгляда. Но можно ли передать лик бессмертных человеческим талантом, требующего многолетней шлифовки? И тогда Карин поняла, что просто не посмеет изничтожить истинную женскую красоту своими грифельными набросками, они лишь осквернят идеальный облик. Прозрачные арочные своды над ее головой были настолько высоки, что она с трудом могла разглядеть мозаичные арабески из белого мрамора на потолке в полумраке зала. Она дышала, и казалось, что сам звук вздоха впитывается в холодные каменные стены здания, которое шептало и имело свою сущность, своих призраков, что обитали в темных углах, в выемках между тяжелыми дверьми, в золотых пазах на створках окон, в мелких трещинах на совершенных плитах полов, а пламя свечи поднималось, раскрывая огненной грядой красные ленты. И чернота ночного неба, усеянного звездными картами и далекими лунами, отсвечивающими сиренью и непорочной белизной, восходили в небесном чертоге.
- Капитан вскользь упоминал, что у него много письменной работы. Быть может, если бы мне показали, что делать, я могла бы принести небольшую пользу в качестве расплаты за то время, что я нахожусь здесь, - она перевела дыхание, пытаясь сосредоточиться на словах, роившихся в ее мыслях.
– У меня неплохая каллиграфия, и письменная речь этого мира не особо отличается от культуры письма мира человеческого. Я могла бы выполнять определенную часть работы, и с большим удовольствием бы заняла свою часть свободного времени. Или же помогать слугам с уборкой, - проговорила она, отворачиваясь и устремляя чистоту серебристого взора к игре пламенных всполохов.
Рангику Матсумото при этих словах улыбнулась светлой, озаряющей улыбкой, даже кожа ее засветилась изнутри сияние солнечного светила. Карин представлялось, как мерцание звезд поцелуями оставляет блеск полуночной плеяды на светлой атласистой коже женщины, прокладывая адамантовую полосу к ложбинке между полной груди, к выделяющимся ключицам и длинной, тонкой шее.
- Это было бы замечательно, милое дитя, - проговорила она, и голос был ее настолько терпок и сладок, словно страстный шепот любовницы, минующей рубеж мечтаний. – Я так рада, что ты обратилась с такой просьбой именно ко мне, - она резко поднялась из-за стола, намереваясь быстро преодолеть расстояние между ними, но осеклась, и черты ее искривились болью и волнением, и шелковистые рдяные брови сошлись на переносице, когда она схватилась за бок, будто дыхание причиняло нестерпимую агонию.
- С Вами все в порядке? – осторожно проговорила Карин, уже намереваясь подняться.
- Не беспокойся, - улыбаясь в ответ, прошептала женщина, медленно опуская руки, силой воли подавляя дрожь в пальцах, но девушка видела, как тряслись ее предплечья, как если бы она пыталась удержать себя, чтобы с усталостью не припасть к ближайшей стене, с облегчением приложившись горячим челом к каменной полке над камином.
– Сегодня был просто тяжелый день, - тихим голосом прошептал она, всматриваясь в лицо Карин, словно пыталась уловить нечто в выражении ее глаз, спокойствии губ. Сомнение поселилось в серых глазах женщины, они были прозрачнее стекла и летнего теплого дождя, воздуха в вершине заснеженных гор и белее пахты, и молочного лепестка дикой орхидеи, березовой коры.
- Удивительна твоя красота, - вымолвила она, и произнесла загадочную фразу, обращаясь скорее к самой себе, нежели к Карин, не замечая, как мысль материализовалась в звук, и серьезность ее голоса заставила темноволосую девушку вздрогнуть. Кисти рук напряглись под стянувшимися под кожей мышцами. Они просто смотрели друг на друга, но во взглядах обеих блуждали иные силы, поднимая в воздухе одну волну за другой, и Карин видела, как сталкиваются изумрудные и лазоревые валы, лоснясь бирюзовой гранью, поедая и раздирая вал за валом.
- Приятного тебе вечера, Карин, - наконец сказала женщина, потирая ладонью затылок от изнеможения и бессилия, но губы, что тронул оттенок дамасской красной розы и лепесток жгучей мальвы, все же смогли изобразить подобие улыбки.
– Надеюсь, ты хорошо сможешь отдохнуть, - пальцы ее рук прошлись вдоль винно-песочных прядей, когда она отбросила за спину упавшую копну душистых волос. – Ты можешь прийти завтра на рассвете. Я прикажу слугам подготовить тебя и проводить, дабы утренних инцидентов подобных тому, что произошел сегодня, более не повторялось. Думаю, что ты сможешь оказать мне большую услугу, если поможешь разобраться в кое-какой документации, хотя, - она усмехнулась, безмятежно складывая руки на груди, - у твоего отца не было пристрастия к делу, требующего сосредоточенности или терпения. Он больше напоминает мне по характеру твоего старшего брата, такой же беспечный, неспособный усидеть на месте.
- Разве Вы не останетесь на ужин? - поинтересовалась Карин и кивком головы указала на длинный стол, заставленный свежими фруктами, сочным жареным мясом, посыпанным специями, громоздкими фужерами из злата и серебра, наполненные красными и белыми винами, огромными блюдами со сладкими булочками и шоколадными сладостями. Интересно, они действительно полагали, что одна человеческая девчонка настолько прожорлива, что способна съесть все, стоящее на праздничном столе, длинною в несколько метров?
- Я не голодна, - легко рассмеявшись, ответила Матсумото, в надежде скрыть проступающую на скулах бледность, понурость сизой темноты под глазами. И бросив в последний раз взгляд на девушку, женщина покинула ее, проходя к противоположным в зале массивным дверям из цельного хризолита, через которые прошлой ночью выходил Капитан Десятого Отряда, вновь оставляя ее одну.
Карин безмолвно кивнула, но глаза ее в это мгновение были пустыми и отстраненными, лишенные человеческих эмоций, подмечая про себя, что ходьба была ее вымученной, преисполненной внутренней муки и невероятной сдержанности, шаг давался с трудом, спина и мышцы напряжены, как будто ее вели на виселицу. Карин взболтала красное вино в своей чарке, чувствуя злую ухмылку на своих губах, но заметила ее, когда опустила глаза в алое отражение, где блестела капля серебряной луны. Громадный зал, в стенах которого она могла разглядеть слабый мираж своего зеркального двойника, был пуст и глух. Лишь слабый треск поленьев в камине и искрящиеся вспышки газовых ламп наполняли мертвенную тишину. Ей не дают открытых ответов, как и не дают возможности покинуть грациозные замки, охраняемые величественными воинами, что взмахом руки создают бураны, а от взгляда трепещет земля, раскалываясь на части. Реки останавливают свой ход от их холодного дыхания, и небеса подчиняются их заветным словам. И она думала, смогут ли эти люди когда-нибудь освободить ее от оков золотой темницы. Она провела в этом месте не больше недели, два неполных дня в сознании, но ей представлялось, что тело ее вымучено в соляных копиях многомесячными кандалами, спина горит кровью и жаром от ран от ударов плетью, чей хлыст прорезает сам воздух и воду. Под ногтями кровавые разводы, а стопы стерты до костей и рот наполнен пеплом и золой. Это был не ее мир. Здесь иные законы, чужие люди, нет, существа, для которых она никогда не сможет стать своей.
Карин подняла взгляд, всматриваясь в высокое белоснежное кресло, которое этим вечером было задвинуто. Будет ли оно теперь пустовать всегда и кончатся ли когда-нибудь для нее причины отсутствия человека, что стал для нее тюремщиком? Движимая странным призывом, немыслимым притяжением, исходящим из глубин сокрытой души, она поднялась со своего места. Кресло отдвинулось с дребезжанием от трения древесины о камень. Девушка не сводила глаз с великолепного кремового кресла с высокой каменной спинкой, на котором плелись узоры плюща и тернии роз. Шаги разносились эхом, отскакивая от стен, и тени замерли в ожидании, следя за движениями ее рук, за неспешной поступью, за красивым лицом с застывшей маской безразличия, за воздухом дыхания, срывающегося с губ. Когда она остановилась, встав за креслом, она подняла руки и с волнением, тяжким и прерывистым вздохом коснулась резных украшений, сверкающих в свете выходящей из-за плывущих кучевых облаков, и цирконий шипов на лозах белоснежных бутонов роз очернялся, купаясь в смоге. Пальцы проводили по острым плетениям конструкции, и Карин думала о его белых волосах, что были белее звездного света, о глазах, что зеленее листвы при рассвете, когда та покрывается россыпью бриллиантовой росы, о горячих руках, что сжимали ее запястья, бедра, придерживали за поясницу. Ее лицо горело, когда губами она припала к розе, раскрывающейся в самом центре роскошным беломоритом, могла почувствовать, как на языке стынет вкус слез лунного диска. Глаза ее затуманились от подступивших к ресницам слез, и хрустальная полоса прочертила алые развилистые линии вдоль мягких щек, и капля, ограненным алмазом пала на острие иглы, скатываясь по стеблю. Она прижалась грудью к спинке высокого кресла, ощущая сквозь одежду холод и остроту полудрагоценного камня, закрывая глаза, и стоя в озарении огней и звезд, и теней, что простирали к ней когтистые руки, желая прикоснуться к ее чистоте, она позволила себе мгновение, полное духовного спокойствия. Но, поглощенная суматохой последних дней, Карин не обратила внимания на жжение на нижней губе, и только отпрянув и дотянувшись подушечкой указательного пальца до рассеченной царапины, оставленной каменным шипом, она различила на коже темную крупицу крови.
Карин вернулась в свои покои, в сопровождении шести стражников. Все мужчины двигались от нее на достаточном расстоянии, чтобы она не могла почувствовать чужого дыхания на своем затылке, но она прекрасно слышала звон оружия, спрятанного в богато оформленных ножнах, резкий запах металла и кожи от ножей с широким лезвием, шорох плетеных сандалий. Безмолвные, как куклы слуги шли с высоко поднятыми головами, и на челах их вырисовывался красный четырехлистный клевер, идеально ровный пробор в чернильных волосах, заколотых в высокие прически, заплетенные в виртуозные косы, а одежда была черна, как овод ночного пруда, в котором не отражался свет ночной тиши. Едва носки мягких туфель коснулись половиц здания, в котором находились ее комнаты, мужчины в форменном одеянии разошлись по саду парами, растворяясь с темнотой. И выгляни она с балкона, вряд ли бы смогла отличить высокую тень дерева сакуры от скрывающегося под сенью нежно-розоватых лепестков человека. Женщины сняли с нее шелковое кимоно, развязали на талии черный пояс оби, вытянув из него длинные золотые шпицы с висячими нефритовыми каменьями, которые тянули ее к земле, оставляя в одной белой сорочке. Рядом со спальнями ее сопроводили в небольшую комнату, гораздо меньшую по размеру купален, в коей ей уже приходилось бывать, но не менее величественную. В самом центре был окружной формы бассейн из опалового камня, переходящий к более узкому проливу, над которым стояли статуи небесных драконов из красного мрамора, и на какой-то миг Карин подумалось, что они были облиты кровью своих жертв. Закругленные зубцы из рогов были острыми, как наконечник наточенной стрелы, а чешуйчатое тело переливалось тонами темно-бардового и малинового, как небо на закате перед сильным ливнем и пасмурным днем, когда окрашивается в глубокий свинец. Ее посадили между лапами драконов, и, поднимая голову, Карин видела, как блестят острые концы на длинных рубиновых когтях, и она могла легко представить, как такой камень мог обезобразить ее кожу, тонкую, как бумага, растерзать кости, ломающиеся с хрустом в могучих челюстях.
Ей расплели волосы, смазав алоэ и маслом оливы, смешанным с медом, смывая все душистой розовой водой, а потом низко наклонили голову так, чтобы волосы попали в быстро несущийся поток теплой воды, протекающий в полный бассейн, такой нежной и приятной, что она готова была стонать от удовольствия. Локоны высушили, и долго расчесывали изумрудными гребнями, растирая сладкий сок цветов между прядями. Когда ей предлагали перстни на руки и драгоценные заколки, она с отвращением поморщилась и с отчаянием замотала головой. Нет, никаких украшений, ничего лучше покойного и умиротворенного сна не принесет ей желанной отрады. Поклоны стали привычными, но все эти женщины с совершенной красотой были похожи, как капли воды в море, хотя она так нуждалась в человеке, с которым бы можно было просто поговорить. Она нуждалась в нем, как в дыхании и чувствовала себя утопающей, что не способна были двигаться, и могла лишь смотреть, как тело падает в бездонную глубину, теряя спасительные остатки кислорода.
Карин раскрыла стеклянные двери, ведущие на балкон, оставляя ставни открытыми и давая ночной прохладе воздуха окутать тело. Она глубоко вздохнула в себя аромат цветущей сакуры, и, откинувшись на мягкие перины, попыталась предаться воспоминаниям о доме. Но, то были всего лишь обрывки безмятежных осколков памяти, которые не давали ей разгадки того, каким образом она оказалась здесь. Одно она знала определенно – теперь это уже не сон, от которого стоило пытаться проснуться, а реальность, с которой приходилось смириться и подчиниться, чтобы выжить.
Хладной ветер прикасался к ее лицу, оставляя невыносимо нежные поцелуи на веках и ресницах, скулах и щеках, подбородке, оставляя ласковую музыку после неторопливых лобзаний. Проходили долгие минуты, и она чувствовала тяжесть сновидений, нависшей усталости, отдающей болью в мышцах от езды на черном коне. Тени вырисовывали фантомные образы на белых стенах, на мебели оттенка молочной кипени, лики диковинных существ отражались в бусинах жемчуга, спадавшего с раскрытых ларцов, листы в платиновых выемках на стеклянном столе шелестели, поднимаясь в вихре сильного дуновения к потолку, и в спирали опускаясь на пол. Карин перевернулась на бок, ощущая, как по коже проходит синеватое сияние полной луны, возвышающейся на небесном куполе, блаженно упиваясь благоуханием жасмина. Ночной жасмин приобретает иной аромат, раскрываясь в своей полной красе под покрывалом бездны мрака. Стеклянные дверцы с шумом загрохотали о прозрачные стены, и шифоновые шторы взметнулись вверх от нагрянувшего яростного и буйного ветра. Фарфоровые вазы с цветами опрокинулись и разбились на мелкие осколки, и белые цветы померкли, утопая в воде и битом стекле, напольное зеркально в золотой раме затряслось так, будто готово было разлететься на части, а высокая стопка листов бумаги взлетела в воздух, как стая соколов, устремившихся в далекий полет. Карин поднялась на колени в постели, смотря, как комната усеивалась покровом из лепестков жасмина, бутонами девственно-белых цветов, так снежная лавина подбирает под себя землю. Длинные темные ленты волос растрепали волны канувшего вихря, и когда девушка уже намеревалась встать с кровати, чтобы захлопнуть двери, она заметила фигуру, стоящую возле письменного стола, сокрытую за полупрозрачными занавесами.
Когда же узнавание вспыхнуло в ее глазах, ледяной ветер, казавшийся морозным от пробивающейся сквозь преграду стекол зимней стужи, обратился летним сквозняком в знойный полдень, в сравнении с тем жаром, что породил в теле взгляд знакомых изумрудных глаз. Карин в мятежности и непонимании сдвинула брови, не смея произнести ни единого звука, как и не решаясь сделать вдоха. Но это был он. Тот самый человек, что привел ее сюда, чьи руки в час зенита солнца удерживали ее за талию, как хрупкий сосуд.
- Хитсугая-сан…, - несмело прошептала она во тьму, но человек, что стоял перед ней не ответил. Глаза его были зеленее бирюзы и нефрита, и в них сжигалась жажда и дикость, и кровожадность, как у алчущего зверя, истосковавшегося по горячности плоти и свежести крови. Зрачки его были узкими, как у тигра, черными, как илистое дно зыбкого болота в густой чащобе, и воздух, что обрушивался на нее метящимися лавинами, шептал, что мужчина чувствует ее, слышит аромат, колышущийся в ветре. Каждый вздох и каждый трепет ресниц, каждую волну страха и возбуждения, посылающая огненный раскат по всему телу, отчего холодела кровь, и останавливалось сердце. На нем была темная туника без рукавов, подпоясанная золотым широким поясом с кружевными вставками нарциссов и гигантских львов, терзающих своих врагов клыками, черные узкие брюки из шелка, заправленные в высокие сапоги. Тонкие золотые браслеты с головами гепарда украшали сильные запястья, но аквамариновые глаза сияли ярче драгоценного металла. У нее пересохло во рту, когда он сделал первый шаг по направлению к ней, и сердце готово было выпрыгнуть из груди. Она не могла пошевелиться, пораженная чувствами, таящимися за зарницами изумрудной глади, в которой она так жаждала потонуть, испить из бесконечного источника. Ни один человек прежде не вызывал в ней такой всплеск эмоций, готовых разорвать на части душу и рассудок.
Он двигался с грацией хищника, обозревающего свою добычу, готовый впиться клыками в плоть, изнывающую от желания, и жадно глотать рябиновую кровь до тех пор, пока тело не остынет в прохладе ночи. Мужчина, который приходил в ее кошмары и разбитые грезы, стоял перед ней, смотря на нее снизу вверх, и его неровное дыхание почти касалось губ Карин.
- Что Вы здесь делаете? – тихо вымолвила она, хотя она чувствовала, что сердце вот-вот разорвется. Девушка осторожно встала на кровати, прижимая дрожащие руки к груди, потому что знала, что не сможет сбежать от приближающегося мужчины, даже если напролом метнется к раскрытым дверям балкона, кинувшись через каменный парапет навстречу смерти. Бесполезная и ничтожная попытка, которая лишь ускорит его прикосновение к ней, что распалит пожар во всей ее сущности. Холод атласных простынь жег стопы и лодыжки, а от бурного ветра, что проскальзывал в ее покои, у нее стыли плечи, и кожа покрывалась сыпью. Человек не ответил, приближая к ней свое лицо, и прикрывая глаза, глубоко вздохнул в себя ее запах, и она расслышала созвучный вздоху стон. Когда же он распахнул свои зеленые глаза, она разглядела темно-зеленые луга и мшистые леса, озаряемые полнолунием, но в них не осталось ни крупицы человечности. Его горячие руки, прикосновения которых она так жаждала, к теплу которых стремилась всем своим бытием, с силой сжали ее бедра, насильно придвигая ближе к его лицу, перекошенного от всепоглощающей жажды. Он почти оскалился, когда прижался разгоряченным лицом к ее животу, вновь делая глубокий вздох, и его ладони устремились вверх по пояснице, оставляя кружевные арабески на воспламененной нежной коже сквозь прозрачную ткань, через которую отчетливо проглядывалось нагое и податливое тело. Его ногти впивались в тонкую материю, желая ее разорвать, и там, где проходили линии его ногтей, оставались глубокие алые борозды от страсти. Разделяющие их кожу, пылающие тела лоскуты ткани походили на оковы, в которых она пытала свой дух. Когда его руки, массирующими движениями поднимались между трепещущими лопатками, достигли основания шеи, он ухватился за вороты ее ночной рубашки, и не успела Карин вскрикнуть или издать сопротивляющийся звук, как ткань разошлась по швам под его изнемогающими пальцами. И вот его руки на ее подбородке, а большим пальцем он медленно проводит полосу вдоль полной нижней губы, все еще кровоточащей от раны. Подушечкой своего пальца он больно надавил на царапину, и металлический привкус крови проник на кончик языка. Руки его исчезли, и жар прошел, когда он опустил голову на окровавленные пальцы, а подняв на нее глаза, он втянул их в рот, слизывая кровь, скатившуюся с ее губ так, как если бы на фалангах пальцев осталась золотая полоса янтарного меда или адамантовая капля рассветной росы. В свете луны, его глаза походили на иней и лед, заморозивший лепестки лилейного адониса.
Ткань все еще оставалась на ее плечах, скрывая и пряча тело от его прямого взгляда. Он обжигал своим взором, и ей представлялось, что ее медленно погружают в кипящее масло. Карин судорожно вздохнула, когда он встал перед ней на колени, и, одарив ее коварной и злой ухмылкой, он сказал охрипшим, низким от одержимости голосом, который едва принадлежал этому человеку, этому миру:
- Если ты так хочешь, то можешь остаться в сорочке.
Она оторопело уставилась на него широко распахнутыми глазами, полными ужаса, а он ублажал себя ее страхом, не сводил своих пожирающих прекрасных глаз с пугливого лица. Его руки дотронулись до лодыжек, путешествуя вверх между коленей и бедер, вдоль плоского живота, указательный и средний пальцы прочертили полосу в ложбинке между полной, налившейся груди, на открытой коже. И она с усилием вдохнула в себя кислород, закрывая глаза, шея и щеки горели пламенем, но огонь, зародившейся от его прикосновения был безжалостней смерти.
- Твоя кожа, словно алебастр в свете луны, - восторженно шептал он, придвигаясь к ней, и горячие, влажные губы сменили пальцы, оставляя мокрою дорожку поцелуев, легких и ласковых, как перья волшебных птиц. А потом он обнажил зубы, царапая клыками очерченные ключицы, а его греховные руки сжимали бедра, скользя опаленными ладонями по ягодицам. Языком он пробовал белоснежную кожу на вкус, поднимаясь все выше, самозабвенно покусывая и посасывая шею, зарываясь носом в ее темные волосы, укрывающего его длинным пологом, а вместе с горячностью рта, поднимались руки, нежно потирающие холмики груди. Он простонал ее имя возле уха, с судорожным вздохом больно прикусывая мочку, носом вырисовывая искривленную линию вдоль тонкой шеи, а когда ее собственные предательские руки зарылись в его мягких белых волосах, с глаз ее покатились хрустальные слезы удовольствия. Да поможет ей великое небо, какими мягкими были его волосы, насколько жарким дыхание. Она будто лежала в коконе из непотухающего огня, выдыхаемого драконом.
- Хитсугая-сан…, - слабым и надтреснутым голосом умоляла она. Умоляла ради чего? Мысли путались, терялись, слова блуждали в порыве чувственного и неконтролируемого желания, пронзающего кости, она вслушивалась в звук трещавших суставов. Карин хотела, чтобы его губы были повсюду, чтобы руки обнимали сильнее, жестче. Но как только она произнесла его имя вслух, он отпрянул. И лицо его исказила такая ярость, что она готова была задохнуться от леденящей тьмы. Тело, все еще нуждающееся в его касании, тянулось к нему, как росток вздымается к свету, но он не двигался, а все смотрел со смертоносным гневом ей в лицо.
Наконец он произнес, склоняя голову на бок, изучая и впитывая ее образ, словно хотел запомнить каждую деталь ее непонимания, растерянности:
- Неверно.
Мужчина с силой толкнул ее на матрац, и от резкого удара, весь воздух вылетел из легких, но Карин не успела прийти в себя, когда одним могучим рыком он вытянул обе ее руки над головой, удерживая стальной ладонью запястья. Он нависал над ней, раскрывая коленом бедра, и устроившись между ее ног так, чтобы она полностью оказалась в его власти, человек наклонился к обожженным соками благоуханной розы губам. Они дышали одним кислородом, разделяя дыхание жизни, и в воздухе девушка могла ощутить запах его пота, мускус сильного тела, аромат жасмина, которым пропиталась его одежда, запах хвойного леса и морозной ночи. Она была такой маленькой и хрупкой под этим тяжелым и огромным телом, состоящим из мышц и мускулов, но Карин хотела прикоснуться к нему пальцами, оставить свои отметины на его спине, чтобы на рассвете, когда кровавая грань боярышника остановит свой поток, он не забыл, с кем провел эту ночь. Но как бы она не вырывалась из его каменной хватки, легче было бы бороться с бесконечной снежной лавиной, бессильные и неумелые попытки колибри, вырваться из клыкастой и захлопнувшейся пасти волка.
Он посмотрел на нее, встречаясь с глазами и опуская собственный взгляд к приоткрытым, колеблющимся губам. Ее собственное дыхание стало отрывистым и громоздким, она почти хрипела, извиваясь под ним, приподнимая бедра и пытаясь спихнуть с себя мужчину, а он только смеялся, наблюдая за безысходным трепыханием птицы, что так и не распахнула свои великолепные золотые крылья, переливающиеся медью радуги и горячей стекающейся смолою.
- Остановись, – вымученно прошипела она сквозь стиснутые зубы, когда он прижался своей грудью к ее, устало опуская голову к самому сердцу, и прислонился щекой к месту, где часто билась ключом ее жизнь, а железные кандалы его пальцев так и не расслабились. И Карин знала очень хорошо, что сожми он руки немного сильнее, то комнату заполнит ее оглушающий крик и хруст сломавшихся костей. Он продолжал лежать, вслушиваясь в ее бешеный сердечный ритм, когда свободная рука, продолжала выписывать мягкие сферы на животе.
- Пожалуйста, - просила она, отворачивая лицо, и лбом припадая к предплечью. Она не могла от него уйти или скрыться, все то жалкие потуги.
- Давай попробуем еще раз, - и через кожу, она знала, что в этот момент он улыбнулся, лениво приподнимаясь на локтях, чтобы заглянуть ей в лицо, чтобы убедиться, что волна жара, вызываемая его проникновенным касанием, не утратила своего безраздельного владычества.
– Как я помню, - шептал он, ударяя указательным пальцем по вспухшим от поцелуев губам, - ты хотела остаться в рубашке. Пот пропитал белесую ткань, и гладкость меловых плеч укрывало несколько лоскутов седой материи, сизой, как ледяная паутина на высоких колосьях пшеницы, и теперь она неприятно липла к разгоряченному телу, не оставляя преграды от его вожделенного взгляда. В ее волосах трепетали белоснежные лепестки жасмина, и запах заполнял комнату, матовые бутоны падали на ресницы, осыпанные пылью черного гагата, а мужчина мягко сдувал их своим дыханием, проводя языком по щекам, слизывая слезы, покусывая скулы, дотрагиваясь приоткрытыми губами до висков. Бриллиантовые камни его пояса больно упирались ей в живот, но ничто не могло удержать от ответного вздоха, исполненного удовольствия, когда его дыхание сравнялось с ее, и грудь его опадала вместе с ее грудью. Ей нравилось чувствовать силу его торса на своей коже, мягкость губ, с которых срывались охрипшие стоны с ее именем. В изумрудно-лазурных глазах его все еще обитало существо, готовое проклясть весь мир и воспламенить землю, став бичом всем живущим на ней. Он смотрел на нее так, будто жаждал поглотить телесную оболочку, впитать в свой разум душу.
- Хватит, - дрожащим от вожделенного страха голосом произнесла она, когда он опускал голову к ее ключицам. Карин хотела бы закричать, но за воем ветра она сможет услышать даже собственного голоса, а в ушах отдавалось лишь эхом биение ее слабого человеческого сердца.
Его губы сомкнулись на ее соске, обводя полукружием рдяную сферу, теребя клыками потемневшую багровую бусину через почти невидимую ткань, и она задохнулась, выгибаясь спиной под его горящей плотью, когда его укусы с нежности сменились пронзительной болью, посылая мириады чувственных связей вдоль распластанного тела. Он ранил ее до крови, спивая румяный нектар и пьянея от охватившего безумия. Она готова была умереть от стыда и невозможности прикоснуться к нему. Его кожа была, как жгучая лава, как раскаленный металл под палящими лучами червленого заката. И Карин тянулась к нему, как к воздуху, она хотела попробовать на вкус его кожу так, как это делал он.
- Назови меня по имени, - шептал мужчина, опускаясь все ниже вдоль ребер, и короткие белесые волосы щекотали кожу. – Я хочу услышать, как ты произносишь мое имя вслух, когда твой голос, переполненный наслаждением, прорежет мраморные стены, когда златая молния пронзит кобальтовые небеса. И в этот момент мы станем одной плотью, воссоединимся вновь.
Но она молчала, все еще пытаясь выбраться из его хватки. На их тела падали лепестки чистого жасмина. Лихорадка охватила ее всю, без остатка отдавая потоку желания.
- Я чувствую тебя каждым своим вздохом, - лепетал он, припадая мокрым лбом к ее челу, и звездный свет обдал их сплетенные тела мерзлой стужей.
- Я вижу тебя в себе, когда ты отражаешься в глади нефритового озера. Я хочу раствориться в тебе, как туман при дожде, - он вглядывался в ее глаза и лавандовый свет мантией плывущей луны на черном пологе, проскальзывал и льнул в фиалковую глубину его очей.
– Я слышу твой голос в каждом падающем лепестке сакуры, и я готов припасть губами к подолу твоего платья, склоняя голову, лишь бы ты бросила на меня свой взгляд.
Его брови изогнулись в недоверии, когда тыльной стороной руки он убрал с ее лица длинную прядь темных волос, накручивая на свои пальцы, а потом, наблюдая с затаенным придыханием, как угольным водопадом падают черные ленты.
– Твои волосы, словно текущая река, что пробивает льдины в горных хребтах.
Он потерся носом о ее нос, едва касаясь губами ее губ, и она впитывала сквозь стиснутые зубы его теплоту, сладость рта. Его язык провел мокрую черту по женской трепещущей нижней губе, когда он произнес в пламенные уста:
- Ты сводишь меня с ума.
И тогда, он подарил ей нежный поцелуй. Его язык сплетался с ее, очерчивал ровные белые зубы, смешивая сладость и холод своего рта с ее вкусом. Она впилась ногтями в пальцы, что удерживали запястья, до крови раздирая его кожу, а потом растирая карминовые узоры, древние орнаменты, словно прося прощения за причиненную боль. Его губы были жаркими, кожа горячей в сравнении с холодом, обдававших ветров, гонимых расколовшимися от необузданной грозы небесами. И через его дыхание, она чувствовала дыхание неба, вслушивалась в мелодию зимнего ветра, блаженствовала в тепле танца солнечного света на хрустальных ледниках. Его рука расслабилась, и ладони поглаживающими движениями растирали затекшие запястья, когда Хитсугая отпустил ее из сдерживающих цепей, благословенно позволив женским рукам лечь на его плечи. И каждое ее касание приносило ему боль, невыносимую и нестерпимую агонию, от которой красивые черты лица искажались во вздохе упоительной отрады. Карин забыла, где начиналось ее тело, а где заканчивалось его, и чьи слезы она пила во время поцелуя. Ей не хотелось, чтобы мгновение заканчивалось, но он исчез, как исчезает фантом в мираже пустыни, а чарка ледяной воды разбилась кристальным снегом в ладонях и хлынувшая из-за граней вода, мгновенно впиталась в прожигающий яшмовый песок. Горло пересохло, а губы растрескались от сухости, а кожа покрывалась красными пятнами от жалящего солнца. Ладони были полны крови от ледяных осколков разбившейся чаши, и ни единой капли влаги не осталось даже в свежих ранах.
Когда она проснулась, заря еще не занималась на краю горизонта, оставляя полосы темно-сиреневые и светло-лиловые, миражи уходящей сумеречной обители. И на небе, где можно еще было разглядеть свечение звезд, она высматривала пейзажи бледно-серых облаков. Карин устало перевернулась на бок, протирая занемевшие плечи, во сне девушка вытянула руки вверх, отчего шея неприятно болела. Она подтянулась, усаживаясь на мягкие белые подушки, опуская глаза на цельную сорочку, завязанную руками прислужниц. Такой идеальный узел и канву плетения атласных поясов она ни за что не смогла бы повторить собственноручно. Девушка тяжело вздохнула, облокачиваясь на колени и потирая пальцами виски, поднимая кожу вверх и вниз, чтобы стереть из сознания все еще чувствующийся в ознобе всего тела сновидение. Карин подняла голову, обводя внимательным взглядом комнату. Вазы, что были разбиты, стояли на небольших овальных белых столиках, обрамленных плетением лоз лилии и кружевных завитков на алмазных ножках. На лепестках гортензии, что принесли ей прошлым вечером, все еще оставались капли воды. Стеклянные перья для письма оставались нетронутыми в ониксовых фужерах, а листы сложены исправной стопкой. Рисунок, что она писала днем, лежал на широкой серебряной панели, которая чудесным образом оказалась на ее столе, а рядом пристроились еще нераскрытые шкатулки с письменными инструментами и красками, тюбиками чернил различных оттенков. Возле длинного низкого комода у раздвигающихся дверей, ведущих в коридор, стоял черный сундук с керамическими бутылями, расписанных цветочными арабесками по блестящему золоту, возлежащих на красных бархатных подушках. В тяжелых ларцах хранились дорогие духи, привезенные с западных границ, необычайно редкие из-за цветов, что распускали бутоны лишь раз в столетие и считались огромной редкостью даже среди выходцев из высших сословий. Но это не о чем не говорило Карин, и ей было все равно, насколько богатыми и величественными были подарки Капитана Десятого Отряда. Даже если бы ей принесли сундуки, доверху забитые золотыми монетами с ее изображением и отчеканенные рубиновой эмалью, к чему ей золото, если не в этом заключалось ее настоящее счастье и довольство.
Карин истомлено провела рукой по лицу, хлопая себя по щекам, и несколько раз глубоко вздохнула. Это был всего лишь сон. В какое дно адской бездны скатывается рассудок, если снится нечто подобное?
Девушка спустила ноги на холодный пол, съеживаясь от холодного утреннего ветра, ныряющего в просторы ее комнаты из распахнутых балконных дверей, но когда она посмотрела на каменные плиты, сердце застыло, а кровь замерзла. Она неспешно скатилась с перин на пол, вставая на колени, и осторожно подняла лепесток жасмина, прокручивая его между пальцами. И с силой сжав лепесток, из прожилок потек сок, и она поднесла его к лицу, вздыхая полной грудью аромат ночного жасмина.
10
