- Ваше имя, пожалуйста.
- Джералд Хатчинс, милорд.
- Вы работаете на мистера Грея?
- Да, милорд. Я служу в должности дворецкого мистера Дориана Грея уже в течение шести лет.
- Является ли человек, который находится в зале суда, вашим работодателем?
- Я… не знаю, милорд.
- Это не ответ, мистер Хатчингс.
- Извините, милорд. Происшедшее в доме было странно, но в течение этих месяцев мы не сомневались, поскольку… нам бы не пришло в голову предполагать преступление.
- Но теперь вы сомневаетесь?
- Теперь… да, пожалуй. Возможно, нам следовало встревожиться. Не знаю, милорд. Мистер Грей… то есть этот человек, был обнаружен нами ночью без сознания, в комнате, где любил проводить время мистер Грей, в одежде и драгоценностях, принадлежащих мистеру Грею, и когда он пришел в себя, то называл всех по именам, уверенно ориентировался в доме… не было причин в чем-то усомниться, если б не заметная перемена во внешности.
- То есть, вы приняли на веру слова абсолютно незнакомого с виду человека?
- Мистер Грей… то есть, подсудимый… держался весьма уверенно. С хозяйским апломбом. И была некоторая схожесть, благодаря которой поверить в его утверждение было возможно. Миссис Лиф, ныне покойная экономка мистера Грея, признала его, а она знала мистера Грея дольше и лучше других, едва ли не с детства, и ее авторитет среди слуг был высок, кто мог усомниться – доверились ее суждению. Других предположений у нас попросту не было. Если б кто-то заронил мысль о злодеянии, многие в доме бы встревожились.
- При каких обстоятельствах, вы сказали, вы обнаружили подсудимого? Это была ночь, почему вы не спали?
- Мы услышали громкий крик, и все выбежали из спален, пытаясь разобрать, что случилось.
- Значит, крик.
- Да, милорд.
- Как подсудимый объяснил его?
- Сказал, что случайно поранился, милорд.
- И каков был характер повреждения?
- Не могу ответить, милорд. Вроде бы сильный порез, я не видел рану своими глазами. Он сказал, что хотел вытащить гвоздь из картинной рамы, и нож соскользнул. Впрочем, так он сказал камердинеру, не мне лично.
- Вы не задавали никаких вопросов, мистер Хатчинс? Продолжали исполнять обязанности дворецкого?
- Именно так, милорд. Не дело слуг обсуждать поведение хозяина, даже если оно несколько эксцентрично.
- Вы сказали, подсудимый держался уверенно. Его поведение в целом соответствовало его прежним привычкам? Все было как всегда или чувствовались перемены?
- Не могу сказать однозначно, милорд. В целом его поведение не вызывало подозрений. Но образ жизни, конечно, заметно переменился. Никаких гостей, ни одного приема. Он не ездил с визитами. Мистер Грей стал жить как затворник…
- Или самозванец? Вы это хотите сказать?
- Протестую! – отрывистый, каркающий голос пожилого адвоката звучал равнодушно, давая понять, что если ему откажут, он не огорчится. Он вяло исполнял обязанность время от времени напоминать о своем существовании.
- Протест принят. Продолжайте, мистер Хатчинс.
- Это все, милорд. Я ничего не знаю. Сожалею, что не известил полицию о подозрительных обстоятельствах, однако же все мы люди добропорядочные, у нас нет опыта в подобных делах.
- Никто вас не обвиняет, мистер Хатчинс.
Дворецкий медленно, с достоинством кивнул. Отходя от кафедры, он даже не повернул головы, прошел высоко держа подбородок, величественный, как пэр Англии. Не сказав ни слова неправды, он сумел выставить его обманщиком и авантюристом. Зачем? Он не чувствовал ни гнева, ни злобы, одно недоумение. Зачем?! Жалованье было роскошным, атмосфера на Гросвенор спокойной, не чета некоторым домам, где в обязанности дворецкого входят ежедневные битвы с кредиторами и слезные уговоры лавочников, размахивающих неоплаченными счетами. Зачем Хатчинс срубил сук, на котором удобно сидел? Неужели из трусости, решив, что слуг обвинят в пособничестве, если приговор окажется не в его пользу? Неужели поторопился предать, чтобы на всякий случай обезопасить себя?
Слушания тянулись и тянулись. Уже незаметно подобрался ноябрь, и он с угрюмой иронией думал о том, что год назад отметил день своего рождения обагрив руки кровью. Год назад, деградировав на самую последнюю ступень, куда только может пасть человек, он разрывался между ужасом перед содеянным и страхом расплаты, которая могла вот-вот настигнуть его. Казалось, с тех пор прошло целое десятилетие. Казалось, прожито тысячу жизней. Нет ли особой иронии, если следующий день рождения он встретит в ожидании казни? И конечно, для этого трагифарса не удивительно, если выпутавшись из всего, что действительно натворил, он окажется в петле по собственной глупости.
На свидетельском месте переминалась с ноги на ногу какая-то смутно знакомая пожилая особа, сутулая, сухощавая, в нежно-розовой шляпке, словно девица на выданье, а не почтенная древность. Миссис Брекнот. Ему не удавалось вспомнить, кто она.
- Узнаете ли вы подсудимого?
Свидетельница вздыхала и смущалась.
- У меня слабое зрение, милорд, - наконец созналась она виновато, словно это было преступлением, за которое карали. Ей позволили подойти на два шага ближе под охраной констебля, и она приблизилась, передвигаясь мелкими шаркающими шажками, втянув голову в плечи и бросая на него пугливые взгляды. Как антилопа на льва. Как будто он мог перемахнуть через заграждение и накинуться на нее. Вблизи он тоже четче разглядел ее лицо, и сообразил, что видел ее бессчетное количество раз – вдова из дома на противоположной стороне улицы.
- Нет, милорд, я этого человека никогда прежде не видела, - сообщив это с гордостью человека, выполнившего трудный долг, она просеменила на место, откуда всем ее должно было быть хорошо видно и слышно. Он мучительно пытался припомнить, не встречал ли ее недавно, чтобы уличить во лжи, но память не пошла ему навстречу. Может быть, и не встречал. Он не слишком стремился неторопливо прогуливаться в окрестностях особняка.
- Не можете ли вы припомнить, когда в последний раз видели мистера Дориана Грея?
Вдова застыла в позе оскорбленной добродетели. Словно ее обвинили, что она тайно влюблена в мистера Грея и наверняка следила за его жизнью сквозь замочную скважину.
- Я не знаю, милорд, - тоном человека, которому требуется защита от несправедливого обвинения, заявила она. - У мистера Грея очень, очень дурная репутация. Я никогда не стремилась поддерживать с ним близкое знакомство. Что посеешь, то и пожнешь, скажу я вам, когда леди Маргарет сбежала непонятно с кем, всякому было понятно, что из отпрыска такого союза добра не выйдет.
- Это не относится к делу, сударыня. Все же потрудитесь припомнить.
- Право, я… Может быть, прошлой зимой, милорд. Да, зимой. Я, знаете ли, плохо сплю. А мистер Грей возвращался под утро домой, и скажу я вам, судя по тому, как его водило, он был нетрезв.
- Вы видели его в окно?
- Да, милорд.
- И узнали издали?
- Он долго возился с замком, наверное не мог попасть в скважину.
- То есть, возможно, вы видели и подсудимого, но на расстоянии и не запомнили его лица.
Дама замялась, явно недовольная, что ее слова подвергли сомнению.
- К сожалению, милорд. Годы берут свое. Мне кажется – не видела, но если не разглядела, то не обессудьте.
- Вас не удивляло, что вы не встречали вашего соседа более полугода?
- Немного удивляло, милорд. Но кто его знает, может на континент уехал.
- Подсудимый уверяет, что он и есть мистер Дориан Грей. Вам это кажется возможным?
- Ну уж нет, милорд. Никак не похож. Ни капельки.
Ему оставалось лишь грустно усмехнуться. Ни капельки, значит. Велика сила предубеждения. Ни капельки… Наверное, ему следовало бы вскочить со своего места и воскликнуть, что это нечестно, как бы он ни переменился, глаза, к примеру, у него по-прежнему голубые, пусть и выцвели с лазурного до пастельно-небесного. Развеселить судейских и зевак. Пережить еще одно унижение, когда женщины смущенно прикроют рот затянутой в перчатку рукой, подавляя смешок, а мужчины откровенно осклабятся, насмехаясь над его бессилием. И он остался на месте, недвижимый, с бесстрастностью сфинкса наблюдающий, как виселица в конце его пути становится все более материальной.
Напрашивался неутешительный вывод, что большинство из тех, с кем он водил дружбу в лучшие времена, попросту откупились или воспользовались связями, чтобы избежать этого позорного мероприятия. Никто не желал, чтобы его лицо украшало выпуск «Таймс», а журналисты упражнялись в остроумии, описывая ход слушаний, и трепали в своих очерках старинные аристократические фамилии. Никто не стремился приобщиться к скандалу. Несколько бунтующих младших отпрысков храбрясь появились в суде, но торопливо открестились от знакомства. Он не знал, не узнали они его или предпочли не узнать. Не так уж важно. Даже без консультации с адвокатом он понимал, что дела его идут плохо. Что отсутствие тела не будет помехой приговору…
Но как потрясен был бы его надменный дед, узнай он, что судьбу его внука решают сплошь слуги, швейцары да портные. Управляющий из «Рулз» согласился дать показания («Этот человек? Постойте, мне кажется… Впрочем, нет. Определенно, я его не знаю»), но сэр Джеффри болен и никак не может прибыть. Настойчивый, знающий свое дело адвокат мог бы переубедить если не всех, то некоторых и добиться хоть какой-то поддержки. Но когда он заикнулся о том, чтобы написать письма, то получил лишь холодную отповедь про недопустимость давления на свидетелей. Все, что он согласился сделать, по крайней мере на словах, это взять список тех, кто постоянно бывал у него на приемах или гостил в поместье, и обещал посодействовать, чтобы они пришли. Не отправил ли он тут же этот список в мусорную корзину, Дориан не знал. Но одно определенно, если даже они посмотрят сквозь него и скажут, что знать его не знают, то хуже не будет. Просто хуже уже не будет. Некуда.
Может, нужно было протестовать. Жаловаться на адвоката, возмущаться, но он сомневался, что это даст какой-то результат. Ему нечего было предъявить. Почерк? Почерк можно было изучить вдоль и поперек за минувшие несколько месяцев, научиться воспроизводить с точностью до завитушки. Разрушить еще чью-нибудь жизнь, доказывая, что ему известно то, что является тайной для всех? Выдать компрометирующие подробности, никому, кроме Дориана не известные, про Бервика, например? Но тогда тот, уже защищая себя, станет с удвоенной энергией утверждать, что никакой перед ним не Дориан Грей, а лжец и авантюрист. И никак, находясь в тюрьме, ему не добраться до доказательств. Довериться некому. Адвокат будет первым, кто бросит связку губительных для герцога писем в огонь.
И он сделал то, что умел делать лучше всего: поплыл по течению.
- Ваше имя?
- Фрэнсис Слоун, милорд.
И он тоже старательно сверлил взглядом стену, словно ждал, что ее величество с портрета начнет подсказывать ему верные ответы. Тоже боится посмотреть ему в глаза? Почему, если считает его самозванцем, который совершил коварное убийство и был настолько нагл, что стал выдавать себя за жертву, пользуясь доверчивостью слуг, отсутствием близких родственников, равнодушием бывших друзей? Ему казалось, что он сидит на этой скамье так долго, что отпечаток от сидения останется с ним навсегда. Хотя его „навсегда" это, видимо, не слишком долго. Мучительно хотелось встать и размять ноги, но никто ему этого не позволит. Самое большее - осторожно сменить положение, сместить вес тела и ждать. Ненавидит ли его Фрэнсис? Дворецкому он не сделал ничего дурного, а тот добавил дров в костер. Что он сделал камердинеру? Щедро платил. Никогда не отказывал в маленьких просьбах, если это было в его силах. И все же. Был ли Фрэнсис влюблен в Гетти? Все эти месяцы он старался отталкивать от себя этот вопрос. Сколько раз Фрэнсис покрывал ее, старательно делал все, чтобы ее не уволили и не наказали? К горлу подкатила горечь. Как сказала миссис Лиф, все в доме считали, что они любовники, что Гетти продала себя за место в богатом доме, а он беззастенчиво пользуется ее слабостью. Испытывал ли Фрэнсис естественную ревность, жгла ли его ярость, что человек выше него по положению бесчестит девушку, которую он желал бы для себя, но вынужденно отступил в сторону? Винил ли его в том, что она ушла одна, в неизвестность?..
Пока он размышлял, Фрэнсис осторожно отвечал, рассказывая про ту майскую ночь, когда его жизнь обрушилась. Казалось, он немного медлил с ответами, обдумывая, что собирается сказать и как это прозвучит для суда. Его расспрашивали про рану, но он ответил довольно уклончиво, что от медицины далек и оценить характер повреждения и возможно ли нанести такой удар самому себе, не может. Врач? Нет, врача не вызывали. Почему? Нет, мистер Грей не запрещал, просто не было необходимости, кровотечение остановилось, двигать рукой рана не слишком мешала, быстро зажила сама по себе. Вполне может быть, и впрямь просто соскользнул нож. Он не знает.
- Комната, где произошел инцидент, была заперта, мистер Слоун?
- Да, милорд.
- Следов борьбы не было? Перевернутой мебели? Разбитых или разбросанных вещей?
- Нет, милорд.
- Вы не заметили следов присутствия постороннего? Окурки, лишний стакан?
- Нет, милорд.
- У вас были ключи?
- Нет, милорд, мне пришлось вылезти на крышу и спуститься на балкон, чтобы попасть внутрь.
- То есть, теоретически, кто-то мог бы и выбраться наружу тем же путем?
- Не думаю, милорд. Это довольно опасно.
- Но возможно.
- С крыши можно попасть только на чердак, милорд. А оттуда на черную лестницу, где редко бывает пусто. А ночью дом заперт, окна нижнего этажа закрыты решетками. Чужак бы не смог выскользнуть незамеченным.
- Понятно. Вы сказали, мистер Слоун, рана была несерьезной.
- По-видимому, милорд.
- Могла она быть нанесена нарочно, чтобы отвлечь внимание и заставить всех думать, будто произошел какой-то несчастный случай и пресечь вопросы?
- У меня нет причин так думать, милорд.
- У вас не было никаких причин сомневаться в личности мистера Грея?
- Нет, милорд.
- Несмотря на радикальное изменение внешности?
- Бог дал, бог взял. В ту ночь на мистере Грее были некоторые драгоценности. Кольца. Они ему были малы. Их с трудом удалось снять. Если бы он взял их у... убитого, милорд, то... не сумел бы надеть.
- Надеть кольцо легче, чем снять его.
- Да, но... они действительно были очень тесны. Очень.
Воспоминание о том, как он бессильно царапал ногтями золотой ободок, пытаясь как-то провернуть на пальце, кинуло его в дрожь. Однако Фрэнсис – поразительно, но кажется он не собирался топить его. Он был осторожен, медлителен, ступая как по тропе, ведущей через гиблую, опасную трясину, но как будто не хотел ничего говорить ему во вред. Он ошибся в нем.
- Вы думаете, за несколько часов рука могла стать крупнее на несколько размеров?
- Крупнее вряд ли, милорд. Возможно, сильно отекла. Из-за болезни сочленений.
- Мистер Грей болел и до этого случая?
- Насколько я знаю, нет, милорд.
- В таком случае, разве не логично предположить, что он надел чужие кольца, когда мог это сделать, а отек возник позже, из-за чего снять их уже было сложно?
Фрэнсис промолчал. Никак нельзя было угадать, поддался ли он сомнениям, или осторожничал, не желая сделать неверный шаг. Боясь подтолкнуть камердинера не в ту сторону, он опустил глаза, устремив взгляд на руки, закованные в железо, к счастью, не слишком туго.
Его руки. Когда-то белые и изящные, едва тронутые золотистым пушком, совершенной формы, с кожей гладкой, без изъянов, не знавшей ни веснушек ни пигментных пятен. Теперь на них выпирали вены, словно у автоматона, внутрь которого всунули искусственные трубки. Тонкие волоски, незаметные и отливавшие золотом на солнце, огрубели и потемнели до цвета тусклой бронзы. Суставы красные и воспаленные и сжать кулак требует отчаянного усилия над собой.
- Припомните, мистер Слоун, не было ли случаев, когда подсудимый не мог найти что-либо в доме.
- Нет, милорд.
- Ошибся, называя кого-то по имени?
- Нет, милорд.
- Избегал встреч со старыми знакомыми?
Фрэнсис едва заметно помедлил.
- Я бы не сказал, милорд, что избегал.
- Однако мистер Хатчинс утверждает, что в дом никого не приглашали. Это так?
- Да, но мне так кажется, что мистер Грей просто не слишком хорошо себя чувствовал и не имел сил устраивать приемы. А потом и вовсе выехал из Лондона на долгий срок.
Где-то здесь честный свидетель должен был упомянуть, что мистер Грей выразился вполне однозначно – никаких посетителей, явившихся без приглашения, его ни для кого нет дома и точка. Что, конечно, должно указывать на то, что он боялся разоблачения. И трудно объяснить суду, что мужчина под сорок не находил храбрости показаться старым знакомым с поредевшими волосами и мешками под глазами. В авантюриста, который… сжег хозяина дома в камине, втиснулся в его фрак и симулировал обморок поверить легче. Но Фрэнсис опустил эту подробность. И он здорово рискует оказаться рядом на скамье как сообщник, если будет так выборочно давать суду информацию.
- И он вел себя как обычно?
Голос судейского теперь звучит слегка раздраженно. Такие показания грозят затянуть процесс, превратить его из бравурного марша в унылые бесконечные гаммы, перетирание из пустого в порожнее, сплошное «я не знаю» и «я не видел».
- Вполне, милорд.
- Это было вполне обычно, что дом не посещали даже близкие друзья?
- Нет, милорд…
- У него был какой-то конфликт с его окружением? Его перестали принимать в свете?
- Мистер Грей не обсуждал это со мной, милорд. У меня был круг обязанностей.
- По моим сведениям, всем слугам в одночасье подняли жалованье после инцидента? Это так?
- Да, милорд.
- И вам это не показалось странным?
Мысленно вернувшись в тот день, он похолодел, ожидая ответа. Разве он не сказал, что любого, кто станет болтать и распускать слухи, выгонит немедленно? Разве не намекнул, что удвоенная плата предполагает молчание и лояльность? Но ему не приходило в голову, что речь может идти не о стыде и насмешках, а о жизни и смерти. Если б знать тогда, чем все обернется, он бы как-то пережил и злорадство и сочувствие, волна которого б на него обрушилась. Фрэнсис, вероятно, думал о том же. Пытался придумать какой-то ловкий ответ, не ухудшающий дела, но тоже понимал, что эта правда будет воспринята однозначно: обманщик и самозванец подкупил прислугу…
- Нет, милорд. Мистер Грей никогда не скупился и не любил, чтоб в доме часто сменялись люди.
Не стал все-таки говорить о плате фактически за молчание… Благородно, хоть и бесполезно. Найдутся те, кто скажет. Скажет дворецкий, наверняка скажут молодые лакеи. А даже если по какой-то случайности не скажут, то все равно, это витает в воздухе, и каждый подумал, что продажные слуги готовы закрыть глаза на что угодно, лишь бы карман был полон звонких монет.
- Мистер Слоун, расскажите про вечер накануне инцидента с ранением.
- К сожалению, милорд, это был самый обычный вечер, да еще и не один месяц назад. Я даже не представляю, с чего начать.
- Мистер Грей куда-то уходил?
- Да, он отправился в гости.
- И в котором часу вернулся?
- Не могу ответить, милорд. Мистер Грей не требовал, чтобы кто-то прислуживал ему, когда он возвращался поздно.
- Значит, вы не видели, когда он вернулся, и был ли один?
- Нет, милорд. Я ушел спать как обычно, до полуночи.
- Хорошо. Оставим это. В котором часу произошел тот несчастный случай? Если можно его так назвать.
- После полуночи, милорд. В районе часа ночи, приблизительно. Естественно, прошло какое-то время, пока мы сомневались, что делать. Миссис Лиф, экономка, настояла, что нужно любой ценой попасть внутрь и проверить, не нужна ли помощь… она сказала, что возьмет на себя ответственность, если вдруг… мы неверно истолковали то, что происходит.
- И когда вы вошли, то обнаружили своего хозяина без сознания?
- Да, милорд.
- В той же самой одежде, в которой вы его видели накануне вечером?
- Да, милорд.
- Или похожей.
- Нет, в той же, милорд, я занимаюсь гардеробом мистера Грея, для меня фрак это не просто безымянный фрак, который невозможно отличить от другого.
- И одежда была в порядке? Не было впечатления, что ее переодевали впопыхах?
- Одежда… не помню, слишком давно.
Расстегнута, но Фрэнсис предпочел забыть.
Как они это видят? Дориан привел домой неизвестного мужчину, поднялся с ним в комнату наверху… а там незнакомец убил его, раздел, поменялся с ним одеждой, а тело куда? Передал сообщникам? Спрятал в чулане, чтобы после потихоньку вывезти из дома? Или растворил в кислоте.
Или, может, не так? Может, он убил Дориана Грея где-то в укромном уголке трущоб, и с вопиющей наглостью пришел в его дом в его фраке, его цилиндре, его кольцах, открыл дверь его ключом, прошел в уединенную комнату, закрылся там и разыграл спектакль, к концу которого все так устали от треволнений, что поверили ему.
- Как быстро подсудимый пришел в чувство?
- Быстро. Мы отнесли его в спальню и уложили на кровать, и мистер Грей сразу очнулся.
- И что сказал?
- Ничего особенного, милорд. Он был в шоке, кажется, увидев кровь, так что я искал бинты и чистые простыни, мне было некогда разговаривать.
- Значит, вы сами перевязали рану?
- Да, мистер Грей велел мне это сделать.
- А затем?
- Это все, милорд. Мистер Грей… извинился, сказал, что сожалеет, что поднял на ноги весь дом. Что рана неглубокая, беспокоиться не о чем, так что ему нужно немного коньяка для кроветворения и оставить его отдыхать, что мы и сделали.
- Вы заметили перемены во внешности?
- Да, милорд.
- И сказали об этом вслух? Как он отреагировал?
- Нет, как можно, милорд, это совершенно неприлично.
- А по своей инициативе подсудимый об этом не заикался?
- Нет, милорд, я думаю, в тот момент он и сам не обратил внимания
- А утром?
- Нет, милорд. Это слишком личная тема, никто из нас не ожидал, что мистер Грей станет вдаваться в объяснения по столь деликатному поводу.
- То есть, он вел себя, как будто ничего не случилось.
- Я бы не сказал, милорд. Мистер Грей был безусловно расстроен.
- Как же вы это определили?
- Не могу объяснить, милорд. По поведению.
- Значит, поведение заметно переменилось?
Фрэнсис заколебался, загнанный в очередную ловушку.
- Переменилось, однако… не в том смысле, что он вел себя как совсем другой человек.
- Мистер Слоун, если мистер Грей будет признан погибшим или пропавшим без вести, вы потеряете работу, верно?
- Конечно, милорд.
- И найти место с жалованьем столь же высоким, вам скорее всего не удастся?
- Протестую!
- Протест принят. Мистер Слоун, можете не отвечать на вопрос.
Ему стало почти жаль камердинера, бледного, только с пятнами лихорадочного румянца на гладко выбритых щеках, нервно приглаживающего темную шевелюру, и без того лежавшую волосок к волоску. Каково это, ему, такому добропорядочному, пройти через эту грязь? Бедняга Фрэнсис, если его осудят, он останется с клеймом человека, который цепко держался за убийцу ради своих удвоенных тридцати сребреников. Кто ж возьмет его на работу с таким послужным списком…
Мсье Жанме, смуглый и низкорослый, тем не менее держался с королевским достоинством. Судебный переводчик занял свое место, готовый помочь французу объясниться, если это потребуется. Один из лучших поваров Лондона. Наверняка он устроился не хуже, чем раньше. Его-то зачем сюда вызвали? Он так давно покинул дом на Гросвенор. Хотя перемены застать успел.
- Сколько вы прослужили у мистера Дориана Грея, господин Жанме?
- Десять лет, милорд.
- Является ли подсудимый тем самый человеком, которому вы служили столько лет?
- Не уверен, милорд.
- Поточнее, пожалуйста. Что заставляет вас сомневаться?
- Я не очень часто видел мистера Грея, милорд. Мы вращались в разных кругах, - пояснил он с таким высокомерием, словно это он, Дориан, был слугой на побегушках у великого кулинара.
- Однако составили мнение?
- Да, милорд. Мистер Грей всегда был очень мной доволен. Но несколько месяцев назад меня уволили.
- Возможно, у вас был конфликт с вашим работодателем?
- Мы ни разу не разговаривали, сэр, в то время, и мне не выдвигали никаких претензий.
- Что же вам сказали?
- Ничего. Дворецкий, мсье Хатчинс, сказал, что мистер Грей желает перемен и предлагает мне поискать новое место. Что касается денег, то мне предложили компенсацию, это правда, однако моя репутация, моя профессиональная гордость были оскорблены.
- Это не относится к делу, господин Жанме.
- Вы желали знать мое мнение, милорд, и вот оно – у мистера Грея вдруг изменились склонности. Это очень странно, поскольку мне ни разу за десять лет работы не выражали никаких пожеланий изменить что-либо в моей манере.
- Словно это совсем другой человек, с другими вкусами?
- Да, милорд. Я знавал людей, которые любили одно, потом разлюбили, но не вдруг.
Дориан слушал, сложив руки на коленях. Он сам навлек это на себя. Теперь не на что жаловаться. Он сам это посеял, и теперь наступило время жатвы. Гордыня не позволила ему по-человечески объясниться с мсье Жанме, и он предпочел избавиться от него украдкой, переложив объяснение на плечи дворецкого и привычно попытавшись загладить обиду деньгами. Наверняка маленький француз бы понял, если б он объяснил. Несмотря на свое самомнение, он не глупый малый и не злой, это просто недоразумение. Но это недоразумение забивает еще один гвоздь в его гроб, и какой-то будет последним, после чего не останется никакой надежды.
- Мистер Грей, вы можете дать объяснения, почему вы решили уволить господина Жанме?
Сколько еще унижений ему придется пережить? Он облизал пересохшие губы. Говорить или это уже ничего не изменит, так и незачем напрасно стараться? Что сделано, то сделано, он не должен был прятаться ото всех, не должен был в стыде и печали забиваться в свою нору, как раненый зверь. Объясни он откровенно мсье Жанме, что когда его молодость внезапно кончилась, то и потакать своим прежним вкусам он больше не мог, тот бы отнесся к нему совершенно иначе. Но ему стыдно было пускаться в эти объяснения, стыдно рассказывать, что промаявшись несколько раз по полночи, не находя себе места, он смирился, что француз с его модными фантазиями и экзотическими деликатесами должен искать себе господина молодого и закаленного. Не прожившего двадцать лет с убеждением, что может делать с собой все что угодно, и ничего ему за это не будет. А оказалось, после всех этих бездарно прожитых лет ему лучше найти кухарку, у которой талант к суфле и невесомым паштетам.
- У меня не было никаких претензий к мсье Жанме, он великолепный повар, - он посмотрел на француза, пытаясь взглядом выразить то извинение, на которое поскупился прежде. – Но устать можно и от великолепия. Очень жаль, если мсье Жанме неверно меня понял и отнес мое решение, не имевшее отношения к его профессиональным достоинствам, на свой счет.
Однако, дело было сделано. От кого зависела его судьба, уже пометили для себя, что подсудимый внезапно утратил интерес к устрицам, соусу шатобриан, кайенскому перцу и саваренам с кремом. Другой человек. Другие привычки. Придумал смелый, циничный и безумный план и прокололся на таких мелочах.