ГЛАВА XXXVI
ТЕРНИИ ЗАБОТ
В доме вдовы Билликин на Саутхемптон-стрит события, меж тем, развивались своим чередом. Неприязнь между хозяйкой дома и мисс Твинклтон, разрастаясь как лесной пожар, захватывала всё новые территории. В орбиту противостояния были теперь вовлечены и слуги, причём кухарка и старшая горничная всецело заняли сторону Билликин, а младшая горничная и мальчишка-рассыльный из соседней лавки, ежедневно доставлявший на это невидимое поле битвы требуемые обеим армиям продовольствие и фураж, симпатизировали «несчастной юной мисс» и её престарелой компаньонке.
«Несчастная юная мисс», оказавшаяся словно меж двух огней, чувствовала себя, действительно, очень и очень несчастной. Враждующие матроны продолжали общаться друг с другом как бы через её посредство, но коммуникации эти достигли уже таких степеней язвительности, что бедная Роза, хотя она и не произносила в этих «диалогах» ни слова, поневоле чувствовала себя так, будто её и в действительности вынуждали проговаривать вслух и от собственного имени все эти постыдные намёки и тщательно завуалированные оскорбления.
Конечно, напряжённую обстановку слегка разряжали ежедневные визиты заботливого опекуна Розы, добросердечного мистера Грюджиуса, но когда он, проведя со своей воспитанницей и её директрисой приятные три четверти часа за чашечкой чая с бисквитами, откланивался и уходил, битва двух престарелых амазонок возобновлялась с прежнею, неугасающею силою. Роза целыми днями мечтала о появлении лейтенанта Тартара, который вдруг похитил бы её и увёз далеко-далеко на волшебном корабле ‒ да, хоть бы, и на обычной лодке! ‒ но этот загорелый красавец всё медлил с её спасением, а однажды не пришёл и мистер Грюджиус. Он появился лишь через день-другой, и был на этот раз чрезвычайно молчалив и подавлен, и Розе не удалось развеселить его ни ромашковым чаем, ни печеньем с абрикосовым желе, ни даже неоднократными поцелуями в колючие щёки и нахмуренный от забот высокий его лоб.
Побуждаемый к откровенности дружеским тормошением за рукав и верчением ему пуговицы на сюртуке (пока та не оторвалась и не была тут же снова пришита рукою мисс Твинклтон), мистер Грюджиус, нехотя и в очень осторожных выражениях, всё же был принуждён пересказать принесённые им из Клойстергэма дурные вести. Во-первых, несчастная судьба бывшего жениха Розы оказалась теперь подтверждённой официально ‒ его мёртвое тело было найдено внутри одного из кладбищенских сооружений, где он погиб, судя по всему, от удушения. Роза в ответ на такое известие, конечно же, ахнула и спрятала лицо в ладони, но сделала она это не от ужаса (возможную смерть Эдвина она давно уже приняла и с нею смирилась), а от сильнейшего стыда ‒ она вдруг вспомнила, как сама она когда-то, в пылу спора, сравнивала Эдди с египтологом Бельцони, необдуманно залезшим в одну из фараоновых пирамид и там себя едва не удушившим. Могла ли бедная девочка предположить тогда, что та обидная шутка вернётся когда-то к ней самой ‒ и в этот раз, в виде трагедии?! Ах, как корила теперь себя Роза, как проклинала она и прикусывала свой дерзкий, свой гораздый на колкости язычок!
Так же болезненно восприняла Роза и второе сообщение опекуна, а именно ‒ весть об очередном аресте брата её подруги, злосчастного мистера Невила. Тут причина её огорчений была другою: хотя с самим этим юношей Роза не перекинулась и парою слов, да и видела его лишь однажды, со слов хормейстера Джаспера она знала, что Невил в своё время признавался канонику Криспарклу в своей влюблённости в неё, Розу. Сначала озадаченная, а потом польщённая этим известием, Роза не ставила юноше это в вину ‒ скорее, в заслугу! ‒ но ей весьма неприятна была мысль, что именно из за её, Розы, красоты и очарования несчастный молодой человек принуждён терпеть все свои злоключения. Она стыдила саму себя за свой излишне привлекательный вид, корила себя за возможно проявленное ею кокетство с Невилом (на самом деле, полностью теперь выдуманное), и мысленно клялась найти какой-нибудь способ немедленно искупить свою непростительную и неизгладимую ‒ и тоже целиком выдуманную! ‒ вину. С раскаянием вспоминала теперь Роза то чувство легкомысленного облегчения, которое испытала она во время доверительной беседы с Еленой через окно комнаты лейтенанта Тартара в свой первый день в Лондоне. Тогда на вопрос Розы, не должна ли была она ради счастья и благополучия подруги уступить требованиям безумца-хормейстера, Елена в сердцах и негодовании ответила, что не приняла бы от Розы такой жертвы, даже если бы та "пала мёртвою к Джасперовым ногам". Смысл этого поэтического сравнения Роза поняла не совсем, но интонация Елены, с которою она произнесла эту отповедь, была совершенно недвусмысленной: бывают такие жертвы, которые лица, облагодетельствованые ими, отказываются принимать даже перед лицом собственной, или своих родственников, смерти.
Эти тяжёлые, неприятные размышления продолжали занимать красивую головку бедняжки Розы и после ухода её тоже расстроенного случившимся опекуна. Если кто-то, – думала Роза, – претерпевая невзгоды, по каким-то своим причинам отказывается принимать спасение и помощь, то не будет ли правильным поступить по-христиански и такое спасение навязать ему силою? Если котёнок по неразумению не желает пить такое вкусное и полезное для него молоко, – размышляла Роза, – то не будет ли верным поступком разжать упрямцу пальцем зубки и влить ему жидкость прямиком в рот, из чайной ложки? Если нерадивый ученик ленится заучивать на память латинские и греческие глаголы, которые ‒ уж непременно! ‒ не раз пригодятся ему в жизни (хотя бы, во время будущих его путешествий в Грецию и Рим), не будет ли правильным и общепринятым немножко посечь его розгой, подержать в углу под дурацким колпаком, оставить его пару раз без сладкого, и тем снова вернуть ему тягу к знаниям и склонность к послушанию? Не содержалось ли зерно истины в уверениях мистера Хонитандера, что благотворительность действительнее всего тогда, когда она оказывается насильно, против желания ближних твоих... да и дальних твоих тоже... и даже таких дальних, как виденый всего один раз юноша, имевший неосторожность в тебя влюбиться ‒ вольно ж ему было! Он, видите ли, не хочет принимать её жертвы! А Роза не хочет принимать его любви ‒ ведь у неё не спрашивали согласия, когда в неё влюблялись!.. Но что же ей теперь со всем этим делать?!
Во время этих её невесёлых раздумий, дверь вдруг отворилась, и какой-то незнакомый молодой человек вступил в гостиную. Он оказался племянником хозяйки, пришедшим навестить свою родственницу ‒ тем самым клерком, о котором мистер Грюджиус уже рассказал Розе столько интересного. Как Роза узнала из визитной карточки, тут же презентованной ей (как и всем остальным дамам в комнате, не исключая и младшую горничную), звали его Томасом чего-то-там Баззардом, и был он драматургом и поэтом.
‒ Я поэт, ‒ сказал он важно, ‒ этим и интересен.
Но на деле, этот Баззард оказался личностью вовсе не интересной и даже весьма скучной, поскольку он, будучи зацикленном на одном лишь себе, почти полностью игнорировал окружающих, и главное ‒ он выглядел абсолютно равнодушным к скромному очарованию мисс Розы и её робким, провинциальным попыткам обратить на себя его поэтическое внимание. Роза, видевшая вокруг себя в жизни не слишком много мужчин, привыкла принимать от них лишь отеческую заботу или юношескую влюблённость – или даже безумную страсть, как у этого противного Джаспера! – но столичный дендизм и пресыщенность были ей внове, и она почувствовала себя даже несколько обиженной. Прекратив всякие попытки завязать с Баззардом дружеский разговор, она села, полуотвернувшись, на диванчик у окна гостиной и принялась смотреть на улицу, желая дать этим понять гостю, что любая извозчичья лошадь ей интереснее такого напыщенного и самовлюблённого эгоиста.
К счастью, долго разыгрывать этот театр Розе не пришлось. Баззард, осведомившись безразличным тоном о "здоровии дражайшей тётушки" и выслушав её изрядно сдобренный охами и жалобными постанываниями ответ, что "самочувствие её получше вчерашнего и, даст бог, завтрашнего тоже", произнёс, более из вежливости, ещё несколько таких же ничего не значащих фраз и собрался откланяться – но перед тем пожелал пройти на кухню, чтобы выпить воды, а то лондонская пыль, видите ли, "вцепилась ему в горло". Отсутствовал Баззард около четверти часа и вернулся из недр кухни в чрезвычайно хорошем и даже игривом настроении. С самодовольной улыбкой поцеловав тётушке перед уходом руку и распрощавшись с мисс Твинклтон и Розой бонтонным поклоном, Баззард ушёл – ну, или почти ушёл, поскольку из прихожей, где младшая горничная ожидала его с цилиндром и тростью в руках, ещё около минуты слышались весьма странные и очень заинтриговавшие Розу звуки: там кто-то сдавленно хихикал, ласково бормотал на два голоса, шелестел юбками, а под конец даже послышались негромкие шлепки по чьим-то не в меру разгулявшимся ладоням. Едва захлопнулась за посетителем дверь, как младшая горничная впорхнула в гостиную за забытой на столе метёлочкой из перьев, и Роза с удовлетворением отметила довольное поблёскивание её глаз, нежный румянец на щеках, сбившийся набок фартучек и чуть съехавшую на глаза кружевную наколку.
– Тут какой-то секрет! – сказала себе Роза, в одно мгновение забывая обо всех моральных проблемах, которые только что волновали её. – Надо мне будет разузнать поподробнее!
Младшая горничная, стуча подмётками домашних туфель, вознеслась по лестнице выше на этаж, и Роза услышала, как там тут же что-то с шумом упало – видимо, пребывающая в приятном возбуждении девушка натолкнулась на стул или смахнула локтем парочку книг с комода. Вдова Билликин, запахнув поплотнее шаль, несколько раз на пробу кашлянула, готовясь снова открыть по мисс Твинклтон беглый словесный огонь, а директриса, словно щитом, поспешила уже загородиться от нападающего врага вязанием, но тут произошло нечто непредвиденное: Роза вдруг встала со своего диванчика у окна и, сославшись на головную боль, покинула гостиную, оставив обеих почтенных матрон в ситуации, сродни патовой, поскольку с её уходом дамы не могли более препираться, оказавшись без необходимого для такого дела посредника и проводника. Поднимаясь по лестнице, Роза услышала, как Билликин звонком затребовала к себе кухарку – не иначе как ей, предательнице, на замену.
Дверь комнаты бельэтажа, вечно стоящая закрытой, теперь оказалась отперта, и младшая горничная наводила порядок внутри – смахивала перьевой метёлочкой пыль с картинных рам, подоконника и предметов мебели: круглого стола на витых ножках, изящных мягких стульев, комодов и этажерок красного дерева, и прочего такого. Среди этого лакированного великолепия Роза вдруг с удивлением заметила стоящий прямо посреди комнаты грубый матросский сундук с ржавым навесным замком посередине и кованными ручками по бокам. Дерево, из которого был сколочен сундук, потемнело от времени и грязи, а местами даже видны были пятна – то ли от морской соли, то ли от плесени.
– Ах, какая странная вещь здесь у вас! – промолвила Роза, заглядывая в комнату. Резко отличающийся от прочей обстановки сундук показался ей хорошим поводом завязать с горничной доверительную беседу. – Разве в этой комнате кто-нибудь живёт, милочка?!
– Как есть, никого нету, – слегка непонятно ответила младшая горничная, вертя метёлочкой в одной из пустых цветочных ваз. – Этот ужас хозяйке по почте прислали, из колонии. Это останки от её покойного мужа.
– Останки! – воскликнула Роза, отступая на шаг. Ей вдруг представилось, что в длинном и плоском сундуке, и впрямь, хранится чьё-то забальзамированное тело. – Но как же это может быть?!
– Ну, осталось после него, чего ж тут не понять? – пояснила младшая горничная, воззрившись на Розу как на видевшую ещё жизни дурёху. – Его польты, одеялы, всякие там разные вещи. Ничего интересного. Сам-то он помер, а останки после него прислали вдове.
– Разве мистер Билликин был всего лишь моряком? – спросила Роза, припоминая, видела ли она подобный сундук в апартаментах лейтенанта Тартара. – Я полагала, что он умер богатым – раз он смог оставить вашей хозяйке достаточно денег на этот прекрасный дом... и на всю прислугу...
– Богатым! – фыркнула младшая горничная, переставляя по ранжиру безделушки на каминной полке. – Хозяйка тоже так думала, мисс! Прямо так и ждала, что из сундука деньги посыплются... Да только там было, почитай, совсем пусто, мисс! Плесневелое одеяло, морская Библия, да волосатый орех с этой, знаете, пальмы – навроде тех, что в оранжелейном саду растут. Вот и всё наследство!.. Ну, ничего! Как говорится, нету денег – крепче спится!
– Как это... поучительно! – заметила Роза, неосознанно копируя интонации мисс Твинклтон.
– И вовсе не было в сундуке ничего получительного, мисс! – сказала горничная, подходя ближе. Носком туфли она ткнула в тёмное прямоугольное пятно на передней стенке сундука. – Всё, чего получила хозяйка, так это медную табличку с именем покойного. Велела её снять, да на дверь снаружи приколотить. Так что, теперь она под его именем и живёт.
– А как ваше имя, милочка? – спросила Роза.
– Хаделаида 'Обсон, если не возражаете, мисс, – ответила горничная.
– Почему же я должна возражать, милочка... Аделаида?
– Мало ли! – дёрнула плечом девушка. – Некоторые возражают... Хозяйка так вот сразу заявила, что ей моё имя не по нраву: Хаделаидой, дескать, звали нашу прежнюю королеву. Не может же она меня, понимаете, с такой высокою персоной ровнять! Да и как мною командовать тогда – Хаделаида, принеси воды, Хаделаида, вынеси вазу – и представлять себе нашу вдовствующую королеву, которая прибегает по звонку?! Не-ет... такое хозяйке не сгодилось, мисс!
– Вот ведь привередливая! Что же ей тогда... сгодилось?
– Ну, сначала она захотела, чтобы я сменяла своё имя на Сьюзен или там, к примеру, на Мэри Энн. Вот ещё! Буду я своё кристианское имя менять! Я ей сразу так и сказала...
– Но как же она вас зовёт-то теперь, милочка?
– По фамилии – 'Обсон.
– Хобсон, хотите вы сказать?
– Я так и говорю: 'Обсон, – с лёгкой обидой в голосе ответила горничная.
– Можно, я буду звать вас Адой? – поспешила сказать Роза. – У меня есть хорошая подруга, Аделаида Гигглс, и мне будет приятно вспоминать о ней всякий раз, когда я буду к вам обращаться.
– С нашим удовольствием, мисс! – ответила младшая горничная, приседая в лёгком книксене.
Девушки обменялись дружескими взглядами и улыбками. К слову, младшая горничная была года на два постарше Розы, но чуть ниже её росточком, поэтому особой разницы между этими юными особами не ощущалось. Обе они были красивы, каждая на свой лад – только волосы у Розы были светлыми и спадали изящными локонами, а у Аделаиды цвет волос был коричневым, и они были убраны под наколку.
– А как вас зовёт... ваш поклонник? – наклонив головку набок, спросила Роза, доверительно притрагиваясь к локтю Аделаиды.
Младшая горничная чуть хохотнула.
– Заметили, мисс?
– Да, я что-то такое видела... краем глаза. Но это ничего! Главное, ваша хозяйка ничего не заметила!
– Да хоть бы и увидала – делов-то!
– Разве она не станет возражать?
– Да хоть бы и стала! – сердито воскликнула младшая горничная. – Не больно-то я и боюсь за своё место, мисс! Здесь уж мне всяко похуже будет работать, чем на ткацкой фабрике!
Роза посмотрела на неё непонимающе.
– Здесь я в шесть утра встаю и до полуночи кручусь, не присевши, – принялась объяснять ей Ада, загибая пальцы. – Обедаю, что от хозяйки да от вас останется, холодный чай допиваю. Два часа мне на шитьё и штопку положено – считается как отдых. А по понедельникам, когда стирка, так мне и вовсе с петухами приходится вскакивать – в четыре утра! Просто каторга какая-то! А на ткацкой фабрике отработала десять часов – и гуляй себе... да хоть и с ухажёром гуляй – никому никакого дела до тебя нету! И там есть выходной по воскресеньям, мисс!
– А разве... у вас здесь не дают выходного?
– Хозяйка не пускает на улицу, мисс. Говорит, мы заразу в дом принесём – скарлатину или ещё что похуже. Она же за своё здоровьичко-то жуть как переживает! Прямо как герцогиня какая урождённая! А сама-то...
– А что она?
– Да она же из простых, мисс! Она вам говорит про благородный пансион – так вы не верьте! Она из самых низов, и в том пансионе, уж наверняка, была навроде меня, одной из служанок! Потому-то она вашу учительницу и кусает бесперечь – мстит за прошлые унижения...
– Вот ведь, старая притворяшка! – воскликнула Роза, хмуря бровки. – Надо мне будет рассказать про это мисс Твинклтон! А вы... точно уверены в этом, Ада?
Младшая горничная фыркнула.
– Вот смотрите, мисс, – сказала она, откладывая метёлочку и беря в руки тряпку. – Если бы вам пришлось чистить каминную решётку, вы бы её чем тереть стали?
– Ну... наверное, железной щёткой, – неуверенно ответила Роза, пытаясь вспомнить, как же у них в пансионе служанки решают эту непростую задачу.
– И поцарапали бы там всё! – довольная, перебила ей горничная. – Решётки, мисс, обметают от золы веничком, а потом трут наждачной пудрой, замешанной на чёрном масле. А где взять такое масло, вы знаете?
– На кухне?
– В керосиновой лавке. А когда решётка вычищена от пыли и жира, чем её положено полировать?
– И чем же? – глянув на горничную чуть исподлобья, поинтересовалась Роза.
– Куском мягкой кожи. Видите, мисс? Вот вы – точно из благородного пансиону, поэтому таких вещей знать не можете. А хозяйка их все наперечёт знает! Знает, что ковры от пыли надобно чистить с помощью спитого чая, что доски пола нипочём нельзя мыть горячей водой, или они потемнеют, знает, что когда чистишь ботинки, надо левую руку оборачивать тканью, и только потом совать её вовнутрь, а иначе изгвазадаешь там всё ваксой... Да, она всё это знает – и нам постоянно указывает, как и что делать! Откуда бы ей знать такое, кабы она сама не была когда-то служанкою?!
– Ну и ну! – воскликнула Роза. – Это... очень умное заключение, Аделаида! Думаю, ваш поклонник имеет все основания гордиться вами! – добавила она игриво, желая свернуть разговор на более интересную для неё тему.
– Это вы про Томаса, мисс? Он сам – куда как более умный! – важно ответила горничная. – Он же у меня писатель, вы слышали про это, мисс? Написал целую пьесу...
– Да, я знаю. "Тернии забот", кажется?
– Он, разве, вам тоже её показывал, мисс? – с нотками ревности в голосе спросила Аделаида.
– Нет, милочка, не волнуйтесь, – быстро ответила Роза, краснея, как будто её поймали за чем-то недостойным, вроде подглядывания. – Про эту пьесу мне рассказал мой опекун.
– А, этот смешной старик! – хохотнула Аделаида, снова принимаясь за чистку оконных стёкол. – Да, верно... Томас же работает у него переписчиком бумаг. Так он вам и не смог бы показать свою пьесу, мисс! Ведь она же сейчас у меня!
– Он вам её подарил? Как своей музе?
Горничная обернулась и внимательно посмотрела на Розу.
– Не знаю, о чём это вы говорите, мисс, – после паузы ответила она, снова отвернувшись. – Нету у него никакой Музы. Может, до меня и была... но сейчас он только мой. Нет – он мне принёс её почитать.
– Ох, извините меня, Ада! – всплеснула руками Роза. – Я вовсе не это имела в виду! Я хотела сказать, что он, наверное, свою пьесу вам посвятил?
И в тот же момент Роза с ужасом вспомнила рассказ мистера Грюджиуса про клуб непризнанных драматургов и про то, что Баззард посвятил свою пьесу какому-то такому же, как и он, доморощенному гению. От неловкости она тут же захотела спрятать своё пылающее лицо под фартучком, как это она привыкла делать в пансионе, но теперь она была не в Клойстергэме, а в столице, поэтому Роза сдержалась – неимоверным, надо сказать, усилием воли. Да и фартучка, заметим, на её почти траурном платье предусмотрено не было.
– Нет, – с горечью ответила ей Аделаида Хобсон. – Он посвятил её какому-то там... Ф-финчли из Ньюкасла! Вот, да вы сами посмотрите, мисс!
И она достала из кармана фартука потрёпанную синюю тетрадку и всунула её Розе прямо в руки. На первом листе тетради было выведено отличным, с завитушками, почерком профессионального клерка:
Моему Другу, Персибалу Тайтусу Финчли из Нью-Херрингтона,
что близ Ньюкасла-на-Лайме.
Поскольку без горького Лекарства его практической Мудрости,
смешанного с изрядной Долею его доброго Сердца,
Автору никогда бы не удалось изыскать в себе
достаточно Здоровья и Досуга,
чтобы побаловать себя Удовольствием
посвятить ему Плод нощных своих Озарений,
Пьесу в пяти актах с Прологом и Эпилогом
под названием...
‒ Тернии Забот, ‒ закончила читать вслух Роза, к концу абзаца уже забыв, чем именно тот начинался – настолько у Баззарда оказалась выспренная манера письма.
– Вот именно, – сказала горничная, открывая оконную раму и вытряхивая на улицу мусор и пыль из тряпки. – Слова по-простому не скажет – такой вот он, мой Томас! Вы спрашивали, мисс, как он меня прозывает? Так я вам скажу: "Хадельгейда высокородная" – вот как!
– Но это же... хорошо? – неуверенно вопросила Роза после паузы.
– Хорошо! – мотнув головою, согласилась высокородная персона. – Но если бы он прозывал меня "своею душенькой Аделью", было бы куда как лучше. Ну, ничего! Потом я его быстро отучу такими словами бросаться! Да и пьесы писать тоже. Супруг должен зарабатывать деньги, а не мучиться всякою дурью.
– Вот и его отец... – покивала в ответ Роза, вспомнив про старого вспыльчивого джентльмена из Норвича и его молотилки.
– А со своим родителем Томас помирится, это уж точно. Нельзя же нам без его благословения на свадьбу!
– Ах, так вы уже и свадьбу назначили?! – захлопав в ладоши, воскликнула Роза.
– Я-то себе назначила, а Томас – он уж пусть подстраивается, – веско ответила Аделаида Хобсон.
Розу кольнуло какое-то неприятное чувство: не так ли и она поступала когда-то с Эдвином – с бедным, несчастным, пострадавшим от чужой жестокости Эдди? Роза вздохнула и пообещала себе в будущем быть с мужчинами поласковее. И не вертеть ими, как некоторые – те, что с именами вдовствующих королев!
– А про что же у него эта самая пьеса? – спросила она Аделаиду, желая поскорее сменить тему. – Вы уже прочитали её, дорогая моя?
– Вы, мисс, прямо как мой Томас, – сказала младшая горничная после паузы. – Он меня тоже уже три раза спрашивал, прочитала ли я её, да понравилось ли мне... Когда же мне её читать, мисс, если мне даже и присесть-то некогда?!
Ну-у... если Роза может чем-то помочь ей...
– Вот ещё, мисс! Вы же не будете вытирать за меня пыль и выносить золу! Меня тогда обе хозяйки съедят – и ваша, и моя!
Нет, Роза имела в виду нечто совершенно иное.
– А, так вы хотите, мисс, сначала сами его писанину прочитать, а потом мне по-быстрому пересказать?! Куда уж как чудесная мысль! Буду вам за такое очень благодарна, мисс!
Тогда Роза сейчас же отправится наверх, под предлогом головной боли запрётся в своей комнате и усядется за чтение.
– Вы меня этим просто кругом обяжете, мисс!
Так вот и получилось, что через несколько минут Роза в своей комнатке сидела на стульчике у окна и читала заковыристое творение писательского гения клерка Баззарда – пьесу "Тернии забот".
Если бы автор потрудился перед началом пьесы пересказать её сюжет простым, нормальным языком, это сильно упростило бы задачу. Роза с трудом могла извлечь крупицы смысла из самих слагающих пьесу стихов ‒ такими напыщенными и давно вышедшими из употребления фразами было напичкано творение Баззарда. Казалось, поэт нарочно подбирал слова и выражения, как можно далее отстоящие от того скучного канцелярского языка, с которым он каждый день привык иметь дело в конторе мистера Грюджиуса. Но трескучие рифмы и выспренные эпитеты не украшали пьесу, а лишь сглаживали неровности её слога и затушёвывали сквозящую во всём внутреннюю её пустоту и надуманность. Тем не менее, Роза, не развившая в себе ещё поэтического вкуса, вчитывалась в вирши Баззарда со вниманием – пусть и понимая при этом лишь одно-два слова из пяти – поскольку её вдруг чрезвычайно заинтересовал сам сюжет.
Пьеса была из древнегреческой жизни ‒ очевидно, обращаться к более современным темам драматург посчитал недостойным и пошлым. В прологе давалось описание идиллической жизни древних греков на берегу Ионического моря в небольшом городке, построенного у подножия горы, на вершине которой возвышался величественный храм Артемиды. Седобородый и вдовый старичок-грек служил при этом храме жрецом, а единственной усладой его сердца была его дочь ‒ красавица Элеонора.
В первом акте пьесы покой греческого городка был нарушен приездом туда христианского проповедника – молодого и прекрасного юноши, звавшегося Джоном. Разумеется, он с первого же взгляда влюбился в прекрасную Элеонору, повстречав её на узкой улочке городка, когда она, с полным кувшином оливкового масла на голове, шла домой с базара.
– Разве она не могла нанять мальчика из лавки, чтобы донести кувшин? – хмыкнула Роза, прочитав такое.
Дальше по сюжету пьесы молодой христианин Джон, полный принятой в те давние времена невоздержанности в словах и поступках, начинал преследовать и соблазнять гордую Элеонору, одновременно в жарких проповедях пытаясь убедить горожан в косности их языческих взглядов – для этой цели Джон яростно критиковал как саму религию поклонения Артемиде, так и старичка-жреца, отца Элеоноры.
Тут Розу неприятно кольнула мысль, что такое поведение христианина Джона довольно сильно напоминает ей инсинуации Джаспера ‒ зовущегося, кстати, тоже Джоном! ‒ против несчастного Невила Ландлесса. Если судьба юноши повторяет злоключения старичка-жреца, а прекрасная Элеонора, похоже, дословно списана с неё самой, Розы Буттон, то не найдётся ли в пьесе готовых ответов на все те тревожные вопросы, которые весь день не давали Розовому Бутончику покоя? И Роза принялась внимательнее вчитываться в щедро сдобренные восклицательными знаками строки пьесы Баззарда:
ДЖОН (бросаясь пред Элеонорой на колени):
О, дай мне шанс! Отмкни свои уста!
Пусть с губ твоих эол любви ко мне сорвётся!
Везувьем чувств в груди моей он отзовётся!
О жесткосердная! Как жизнь моя пуста!
ЭЛЕОНОРА (отвергая Джона изящным движением руки):
Прочь, нечестивец, прочь! Все клятвы ‒ пустословье!
Порочишь честь отца ты моего злокозненным ословьем!
Хотя меня и привлекает стать твоя мужская,
Я лучше в ад сойду, чем дверь с тобой открою рая!
‒ Ах, знала бы мисс Твинклтон, какие сомнительные стихи я сейчас читаю! – с удовольствием сказала себе Роза.
В том же греческом городке жил ещё один влюблённый в Элеонору персонаж пьесы: скромный и кругом положительный юный рыбак Леандр – которого Роза, разумеется, представила себе в чине лейтенанта флота. Этот мускулистый и загорелый красавец-грек, оказывается, давно уже искал случая открыть Элеоноре свои возвышенные чувства, но появление негодяя Джона спутало ему все карты. Чтобы повернее обратить на себя внимание красавицы, Леандр вознамерился совершить какой-нибудь заметный и романтический подвиг. Не сказав никому ни слова, он отправился на утлой лодчонке в Ионическое море, чтобы сразиться там с местным морским чудовищем, злобным кракеном, убить его и принести сердце зверя к ногам прекрасной Элеоноры.
– Интересно, – подумала Роза, мечтательно поднимая глаза к потолку, – убил бы мистер Тартар ради меня этого, как его тут... злобного квакера? Наверное – да! Вырвал бы его сердце и бросил бы прямо к моим ножкам... Но что бы я делала потом с этим сердцем? Я же не умею его приготовить!.. Ах, как это, оказывается, непросто – любить!
Далее по тексту пьесы, отвергнутый воздыхатель Джон, ожесточившись, решался добиваться согласия Элеоноры грязным шантажом. Узнав об исчезновении Леандра, он пустил слух, что старый жрец вместо голубей и фруктов тайно приносит богине Артемиде человеческие жертвы, и якобы заманил молодого рыбака в храм, опоил его там отравленным вином, а потом зверски убил беднягу прямо на алтаре ‒ и здесь Роза тоже с ужасом увидела ясную параллель с наветами Джаспера на Невила Ландлесса. Разумеется, у христианина Джона не имелось никаких тому доказательств, но красноречия ему было не занимать, и в короткое время он смог разжечь негодование в сердцах жителей городка настолько, что они готовы были уже явиться ночью к дверям жилища старого жреца с факелами, и сжечь дом вместе со всеми его обитателями.
Настропалив толпу, нечестивец Джон запиской уведомлял Элеонору, что в полночь будет ждать её в храме Артемиды ‒ для того, чтобы сделать своею. Только её согласие и повиновение спасёт старичка-жреца от ярости послушной Джону древнегреческой толпы. Если же она, паче чаяния, посмеет отказать ему и не явиться, то последствия для её отца будут ужасными.Тут Роза не совсем поняла, почему местом для такого злодеяния христианин Джон выбрал именно языческий храм ‒ уж не собирался ли он сначала сочетаться там с Элеонорой законным браком? Если да, то по какому обряду? Христианскому? Но почему тогда в храме Артемиды? А если по языческому, то не предполагал ли Джон изменить ещё и своей религии? Или он собирался окрестить Элеонору перед тем, как обесчестить её?! Вопросы, вопросы... И главный из них ‒ на что рассчитывал автор, предлагая подобную пьесу к постановке в христианской стране?!
Страницы шелестели, развязка сюжета близилась. На десяти примерно листах расписывал автор далее, как терзалась прекрасная Элеонора, полагая, что именно она и явилась причиной несчастий своего отца, как тщетно искала она из сложившейся неприятной ситуации иной выход, кроме как позволить христианину Джону овладеть собою и затем убедить его бежать вдвоём в заморские края, оставив старичка-отца чахнуть от тоски в разлуке с дочерью ‒ но, при этом, не дав ему, по крайней мере, погибнуть от рук разьярённой толпы. Склонив над тетрадкой голову и едва сдерживая слёзы, читала Роза, как темной, ветренной ночью спешила Элеонора по тропинке к храму, как жалобно звала она нечестивого Джона явиться за нею, как проклинала она злосчастную свою планиду и как плакала она, взывая к богине Артемиде, вздрагивая от раскатов грома и надеясь на одно лишь чудо ‒ не замедлившее, впрочем (как это и положено в пьесах), тут же совершиться.
Когда разгорячённый вином и осознанием собственной победы, злокозненный Джон выступил из темноты, царящей у подножья храма, и схватил испуганную Элеонору за её нежную, дрожащую руку, возжелав тут же сорвать с бедняжки все её покровы – внутренность храма вдруг озарилась ярчайшим огнём, воспылавшим на алтаре, и богиня Артемида (вообразившаяся Розе смуглой и черноглазой, подобно Елене Ландлесс) сошла со фрески на стене, красивая и отважная, и молнией поразила нечестивца Джона, повергнув того на колени.
Тут Роза вскрикнула и захлопала от радости в ладоши.
Однако, христианин Джон даже и после такого не подумал оставить свои притязания на честь Элеоноры. Заслонившись от языческой богини святым распятием, он связал девушке руки своим кушаком и вознамерился прямо на авансцене принудить несчастную к немедленному браку. Казалось, непоправимое вот-вот свершится, но в этот момент темноту у подножия храма вдруг разогнал свет множества факелов, и в сопровождении хора древних греков спасать Элеонору явился вернувшийся с моря рыбак Леандр – такой же, как и Артемида, красивый и отважный. В подъятой к небу руке он держал свой трофей – сияющее красным огнём сердце кракена – и вид этого языческого куска плоти вселил ужас в сердце христианина Джона. Вера его поколебалась, он испустил страшный крик шириною в три октавы и рухнул к ногам прекрасной Элеоноры, извиваясь от осознания собственного ничтожества, словно ящерица, которой каблуком прищемили длинный её хвост.
– Так тебе и надо! –округлив глаза, сказала Роза. – Будешь знать, как заставлять меня петь, когда я вовсе не хочу этого! – и было непонятно, которого из Джонов имеет она в виду, античного или современного ей.
Древнегреческий Джон в смердящей горелыми тряпками одежде сбежал из храма в ночь и неизвестность, навсегда покинув нимало не сожалеющий о том городок, а прекрасная Элеонора, получив от богини Артемиды языческое благословение на брак с Леандром, вернулась невредимою домой, чтобы в дочерней любви обнять старичка-отца и омыть ему ноги слезами радости. Здесь надо заметить, что, хотя Роза и осталась вполне довольна развязкою пьесы, она нашла этот греческий обычай – омывать кому-то ноги слезами – несколько странным и даже излишним. Особенно, учитывая все параллели между старым жрецом и молодым Невилом Ландлессом.
Но как романтично, как возвышенно поступила Элеонора, решившись пожертвовав собою ради счастья ближнего своего! Как это всё (опять-таки говоря словами мисс Твинклтон) поучительно!
Младшая горничная, которой Роза вкратце пересказала сюжет пьесы, заострив особое внимание на благородном самопожертвовании Элеоноры, посмотрела на юную ученицу пансиона как на дурочку.
– Знаете, мисс, как у нас говорят про таких? – заметила она. – Ослице жизнь была что мёд – пошла гулять на тонкий лёд.
– Что вы хотите этим сказать, милочка? – озадаченно нахмурила бровки Роза.
– Зачем этой Хелеоноре вообще взбрело в голову жертвовать собою? А если бы её рыбак опоздал на пару минут?!
– Но у неё же не было другого выхода!
– Не надо раньше ходить в такие места, из которых выход только через сеновал – вот что я вам скажу, мисс!
– Но её же заманил в ловушку этот злокозненный Джон! Он угрожал расправиться с другим, невинным человеком, если бы она не ответила ему согласием! Как бы вы поступили, Аделаида, случись с вами такое?!
Младшая горничная фыркнула.
– Кликнула бы полисмена, мисс. Чего уж проще!
На это Роза, дёрнув плечиком, заявила, что полисменов в ту пору ещё не изобрели.
– Но уж мужчины-то в ихней Хреции уже имелись, или тоже нет? – прищурилась младшая горничная. – Девушкам все опасности от мужчин, и на них же нам вся надежда! Пристаёт к тебе один – пойди к другому! Сначала улыбнись ему, пообещай поцелуй или чего побольше, а потом расплачься и скажи, что тебя обижают. Да он за твои слёзы обидчику сразу половину зубов выбьет к чёрту! А собою жертвовать не надо, мисс! Разве такому не учат в пансионах?
Роза, закусив губку, подумала тут, что благородных девиц в пансионах учат, действительно, чему-то совершенно другому, неинтересному и ненужному. Вдруг оказалось, что из минутного разговора со служанкой можно понять о жизни больше, чем за год обучения у мисс Твинклтон.
– Но к кому же, по-вашему, должна была обратиться за помощью эта Элеонора? – вопросила Роза, уже внутренне предугадывая ответ горничной.
Та коротко хохотнула.
– Конечно же, к своему рыбаку – как его там звали, мисс?
– Тартар, – ответила Роза. – То есть, Леандр. Да, это верно... – Тут она замялась, но быстро пересилила себя. – А вот вы ещё говорили про поцелуй, милочка. Этот поступок не будет Элеонору... компрометировать?
– Ну, уж наверное, поменьше, мисс, чем беспутство с этим Джоном на ступеньках церкви!
Роза раздумчиво покивала.
– Спасибо, милочка Аделаида, – сказала она, возвращая горничной тетрадку с пьесой. – Вы мне очень помогли... кое с чем разобраться.
– Да это вы мне помогли, мисс! – ответно улыбнулась та. – Мне теперь и читать-стараться не надо!.. Постойте, мисс, не уходите ещё! У меня есть ключ от того сундука – хотите я вам волосатый орех покажу?
Но Роза не захотела. Склонив в задумчивости головку, она сделала несколько шагов прочь по коридору, а потом вдруг обернулась, подбежала к Аделаиде и крепко обняла её на секунду и даже поцеловала, чем привела девушку в большое, но очень приятное смятение. А уж потом, словно приняв какое-то важное решение, Роза устремилась вверх по лестнице в свою комнатку, чтобы обдумать там в тишине все детали только что пришедшего ей в голову замечательного плана – как спасти Невила Ландлесса и выйти замуж за мистера Тартара.