ГЛАВА LI
БЕЗУМИЕ
Сегодня пятница, дорогая мисс Елена, а моё повешение состоится в понедельник ‒ если, конечно, не произойдёт ничего экстраординарного. Моё прошение о помиловании уже официально отклонено Короной, поэтому мне не приходится надеяться на то, что в последний момент из дворца прискачет гонец с бумагой, высочайше повелевающей заменить Джону Джасперу повешение вечной высылкой к антиподам. Нет, на такой поворот событий мне рассчитывать незачем.
Утро началось с того, что ко мне в камеру подсадили двух надзирателей: они должны теперь следить, чтобы я не наложил на себя руки и тем не избежал назначенного мне наказания. Работа у них несложная ‒ они целый день сидят на табуретах у двери моей камеры, молчат и не спускают с меня глаз. Говорить с ними бесполезно, я пробовал. Право же, в двух портновских манекенах можно найти больше жизни, чем в паре этих коренастых, флегматичных господ с бледными, словно вырезанными из деревяшки недвижными лицами, на которых бусинами выделяются немигающие, зоркие глаза, цепко подмечающие любое моё движение. Этот взгляд ‒ пристальный, жадный, буквально впивающийся в меня, проникающий в самую душу ‒ настолько тяжёл и осуждающ, что его весьма нелегко выносить. Словом, это неприятная компания, и я бы легко обошёлся без неё! Да и как бы я вдруг смог умудриться здесь, в камере смертников, сам отнять у себя жизнь? Разве что только, разбежавшись, разбить себе голову о стену... но камера моя настолько мала, что здесь не выйдет сделать и трёх шагов ‒ так что, этот вариант тоже отпадает.
Лучше я продолжу моё письмо вам, дорогая моя Елена.
Адрес вашего брата я выяснил, разыскав и посетив в Лондоне его опекуна, мистера Хонитандера. Представьте себе, этот записной благотворитель не знал ровным счётом ничего из того, что происходило в Клойстергэме с его подопечным! Мои рассказы явились для него откровением ‒ он слушал их с неослабным вниманием, фыркал, ахал, хохотал и хлопал себя ладонями по ляжкам. Некоторые места он заставлял меня пересказывать дважды и трижды, в такой восторг они его приводили. Множество раз он перебивал меня заявлениями, что он с самого начала, с первого же взгляда распознал в вашем брате злобную дикарскую натуру, разглядел его необузданную свирепость и врождённую жестокость, добавляя к тому, что ‒ по его убеждениям ‒ такое преступление, как убийство англичанина, не имеет права оставаться безнаказанным. Мысль привлечь вашего брата к суду чрезвычайно нравилась ему, и он, я думаю, не остановился бы перед тем, чтобы самолично написать против него исковое заявление ‒ если бы он не был принужден делать вид, будто отечески опекает Невила, как того требовал от него закон.
Улучив момент, я поинтересовался у него, как же так получилось, что лондонский благотворитель оказался попечителем двух детей, осиротевших на далёком острове? Разве нельзя было найти опекуна поближе? После этого моего вопроса мистер Хонитандер заметно занервничал и поспешил сменить тему, сказав лишь что-то про давнее его знакомство с вашим покойным отчимом ‒ подробности он предпочёл опустить. Меня неприятно поразил вопрос, последовавший за этим кратким его признанием: он пожелал узнать, не собираюсь ли я и вас, дорогая мисс Елена, притянуть к судебной ответственности ‒ как соучастницу, если не как вдохновительницу убийства! От этого его отвратительного предложения я содрогнулся, и он, кажется, заметил такую мою реакцию, поскольку сначала он попытался задобрить меня сигарами и бренди, а когда это не удалось, напустил на себя неприступный вид страшно занятого человека и буквально в три минуты выпроводил меня вон, соизволив лишь бросить мне напоследок, что Невил теперь проживает в одном из судейских Иннов где-то на улице Холборн. Большего он, якобы, не знал и сам ‒ поэтому мне, мисс Елена, из-за его неосведомлённости пришлось потратить множество часов на изучение списков жильцов во всех подъездах того немаленького лондонского района, пока я не выяснил достоверно, где же скрывается ваш брат.
Были и другие сложности. Моя работа в соборе требовала от меня, чтобы я трижды в день присутствовал на богослужениях ‒ пел вместе со всеми или дирижировал хором. Для поездок в Лондон мне полагалось отпрашиваться у отца-настоятеля, что, как вы понимаете, мисс Елена, мне было невозможно проделывать слишком часто, иначе я обратил бы на себя слишком много внимания. Я придумывал разнообразнейшие причины для моих отлучек: в один раз я говорил, что хочу дать в столичные газеты очередное объявление о розыске племянника, в другой раз мне якобы нужно было решить вопрос с арендой его лондонской квартиры, в третий... я не помню уже, какие ещё благовидные предлоги изобретал я для того, чтобы улучить несколько свободных часов для слежки за Невилом, но скоро кончились и они. Тогда я стал просто сбегать с репетиций хора. Например, я мог, точно рассчитав время и оставив сюртук и ноты валяться на церковной скамье, извинившись, выйти со спевки (словно по естественной надобности) и больше уже в собор не вернуться, а вместо этого, прихватив куртку и шляпу, вскочить в проезжавший через город дилижанс и отправиться прямиком в Лондон, в Степл-Инн, на своё ночное дежурство неподалёку от квартиры Невила.
Мой наблюдательный пункт, с которого мне были прекрасно видны его окна под самой крышей, располагался в одном из соседних подъездов. На суде прозвучала абсурдная мысль, будто я высматривал оттуда возможных знакомых Невила, желая их, якобы, предостеречь, чтобы они не водили дружбу с убийцей ‒ ничего подобного! Мои планы были гораздо приземлённее: мне требовалось выяснить, когда Невила не бывает дома ‒ ведь мне нужно было проникнуть в его квартиру... Сторож Степл-Инна, которому я платил по шиллингу за каждое моё посещение, недвусмысленно дал мне понять, что если мне когда-либо понадобится войти в комнаты мистера Ландлесса, то (за пару фунтов) он охотно одолжит мне ключи от них, и даже сам постоит на страже ‒ но ведь мне требовалось улучить правильный для того момент! А это оказалось практически невозможным, мисс Елена, ибо ваш брат и носу не казал на улицу, предпочитая безвылазно просиживать штаны дома, пока я в нетерпении грыз ногти, напрасно дожидаясь времени его прогулки! Теперь вы понимаете всю затруднительность моего положения?
Дни складывались в недели, мисс Елена, недели в месяцы, а моё «расследование» всё не двигалось с места. Единственным человеком, который поддерживал меня в то время, был мистер Сапси ‒ он не только заступался за меня перед отцом-настоятелем, когда меня в очередной раз ловили на отлучках во время службы, он не только ссудил меня дюжиной гиней, когда мои финансовые возможности, подточенные постоянными разъездами, совсем истощились, но он ещё и [зачёркнуто], показав себя, таким образом, настоящим моим другом ‒ ну, насколько эта посредственность вообще может быть другом кому-либо. Узнав случаем, что я умею курить опиум, он подарил мне роскошную китайскую курительную трубку на подставке из лакированного дерева, ценою, по моим прикидкам, не менее трёх фунтов ‒ разумеется, он не купил её сам, а утаил от какой-нибудь аукционной распродажи. Я набил её остатками аптечного опиума и показал ему как затягиваться; он попытался один раз вдохнуть дым, но добился при этом лишь совершенно комического результата ‒ он разрыдался, мисс Елена, расплакался как ребёнок! Позднее он утверждал, что ему явилась в видениях его покойная супруга: она якобы вздыхала и манила его рукою, что он понял как предсказание близкой своей смерти. Понятное дело, он страшно испугался этого призрака жены, попросил меня запереть трубку подальше, и более к опиуму не прикасался.
Близилось время каникул, и я понимал, мисс Елена, что скоро в комнатах вашего брата поселитесь и вы, и тогда мне будет совсем уже невозможно незамеченным пробраться вовнутрь. Мне нужно было спешить. Сообразив, что мистер Криспаркл во время следующего своего посещения Невила постарается увлечь его на прогулку, я ухитрился в очередной раз оказаться в Степл-Инне в один с ним момент ‒ что, конечно же, было неосмотрительно, и не укрылось от глаз наблюдательного опекуна Розы, мистера Грюджиуса. Он тут же дал мне понять, что заметил меня: он встал у открытого во двор окна и напоказ следил за каждым моим движением. Разумеется, тем самым он не оставил мне никакого шанса проникнуть в комнаты Невила в тот вечер! Он даже ужинал бисквитами и вином на подоконнике, не прерывая слежки; ещё я видел, как он указал на меня Криспарклу, выдав ему, тем самым, мою самовольную отлучку из города ‒ и лишь то, что мне удалось ухватить последнее свободное место в ночной почтовой карете и без опоздания явиться к утреннему богослужению, и спасло меня от начальственной выволочки.
По приезду оказалось, что у меня появился новый сосед ‒ миссис Топ удалось найти жильца для давно пустовавших комнат в полуподвале, двери в которые располагались прямо напротив моих. Комнаты снял сроком на месяц некий господин, с первого же взгляда показавшийся мне смутно знакомым, как будто я уже видел его когда-то, много лет тому назад. Это был умный и обходительный джентльмен, уже в возрасте, с улыбчивым бритым лицом и с такой шапкой седых волос на голове, что ей позавидовал бы любой сенбернар. Едва разместившись внизу, он тут же зашёл познакомиться со мною, но ухитрился сделать это таким образом, чтобы не подать мне руки ‒ представившись мистером Дэчери, он на старинный манер поклонился и даже расшаркался, но руку при том держал за спиною. Тогда меня в первый раз кольнуло беспокойство, и чувство это ещё усилилось после того, как на следующий день мистер Сапси, тоже присутствовавший при этом визите, рассказал мне, что новоприбывший господин, оставшись с ним наедине, весьма интересовался моею персоной и деталями постигшей меня прошлым Рождеством утраты. К счастью, я не рассказываю нашему господину мэру ничего важного, поскольку знаю, что он болтлив, словно попугай, поэтому и он ничего опасного для меня разгласить не смог, но такой недвусмысленный интерес мистера Дэчери к случившемуся прошлой зимой меня насторожил.
Узнав о вашем отъезде в Лондон, мисс Елена, я посчитал, что наступил благоприятный момент для разговора с Розой: теперь за неё некому будет вступиться, а сама она ‒ в этом я был уверен ‒ побоится противоречить моему настоятельному требованию свиданья. Я не ждал многого от этого разговора. Я лишь хотел дать ей последнюю возможность проявить милосердие и спасти вашего брата (если она, конечно, сама захотела бы этого). В моём сердце не было злобы к нему ‒ нет её и сейчас! ‒ поэтому одного слова мисс Розы было бы достаточно для того, чтобы я прекратил мои зашедшие в тупик расследования и отступился от них. Но слово это, на мой взгляд, обязано было исходить от чистого её сердца, и не являться очередным её пустым капризом. Нет, теперь мне требовалась лишь полная ясность.
Я встретился с нею в саду под окнами школы; ваша подруга, желая подемонстрировать мне своё запоздалое раскаяние, вышла ко мне в траурном платье и с непокрытою головою; её напускная скорбь была для меня невыносимой. Прежде всего она заявила, что отныне ‒ в память о моём покойном племяннике ‒ она никогда более не притронется к нотам и не споёт ни единой строчки, поэтому и в дальнейших уроках музыки со мною ей нет теперь никакой нужды. Это прозвучало донельзя фальшиво: не сама ли она сначала безжалостно разбила ему сердце, а потом допустила и его смерть, коварно утаив от меня факт расторжения их помолвки? Что толку теперь приносить пустые обеты, когда утрачено главное ‒ его жизнь и его будущность? Я не мог тут же не пристыдить её... но, к моему удивлению, она стала мне возражать! Более того, она сама перешла к обвинениям, как когда-то в моих снах делал это Эдвин!
Прежде всего, она заявила, что я всегда обманывал их всех ‒ и её, и моего дорогого мальчика. Конечно, она не смогла привести тому ни одного конкретного примера, а только повторяла свои старые выдумки о том, что я де запугивал её и заставлял о том молчать ‒ опять-таки, оставаясь совершенно голословною. Я попытался объяснить ей, что такого просто не могло быть, что я всегда был с нею добр, и лишь пытался показать мою к ней расположенность, даже любовь ‒ но она ничего не желала слушать! Презрев все мои объяснения, она попыталась оставить за собой последнее слово и уйти ‒ и тем лишить меня ответа на вопрос о дальнейшей судьбе Невила! ‒ но тут уже я принуждён был показать ей всю твёрдость моего характера, и заставить её остаться и выслушать меня. Слишком многое зависело от её решения, и я не мог оставить дело непрояснённым.
Сначала я попросил её сказать, дороги ли ей ваши, мисс Елена, свобода и благополучие. Мне пришлось повторить свой вопрос дважды, прежде чем я добился от неё уклончивого ответа: она вас де очень любит ‒ и понимай это как хочешь. Затем я прямо спросил её, осознаёт ли она, какая опасность нависла над братом её лучшей подруги? Опасность, которую она может отвести одним своим словом ‒ так даст ли она мне это слово? Во имя любви к вам, мисс Елена ‒ даже не ко мне! ‒ к вам и вашему брату! Разумеется, она тут же восприняла мои идущие от сердца слова, как грязный намёк, и заявила, что никогда не испытывала к вашему брату ни малейших чувств, и не надо её де принуждать ни к какому положительному ответу. Казалось бы, куда уж откровеннее! Но я позволил ей ещё одну попытку, мисс Елена, ведь слишком уж многое стояло на кону. И в первую очередь ‒ жизнь вашего брата.
Я попытался объяснить ей, сколь многим жертвую я в обмен на ничтожную жертву с её стороны, и как много можете потерять вы, мисс Елена, если она ‒ капризный ребёнок! ‒ не одумается и не поведёт себя как взрослая. Достаточно метаться между двумя стульями, ‒ намекнул я ей, ‒ довольно сначала напоказ пугаться и представлять себя обманутой, затем идти мне навстречу и разрывать помолвку, а потом снова строить из себя убитую горем вдову, не побывав даже ещё и супругою! Но мисс Розу было не пронять ‒ она только заламывала руки и заводила к небу глаза, всем своим видом показывая, что готова тут же в саду, на виду у прислуги, устроить неприличную сцену, назло мне потеряв сознание. Как много в арсенале любой женщины есть уловок, на которые мужчинам нечего ответить, мисс Елена! Этим она, признаюсь, переиграла меня ‒ мне пришлось отпустить её, лишь предупредив на прощание, что всё её последующее поведение явится мне ответом. И это должен быть положительный ответ, другого я от неё не жду, и пусть она поостережётся играть жизнью вашего, мисс Елена, брата!
Ответ, моя дорогая мисс Елена, её ответ не заставил долго себя ждать! Его вместе с ужином принесла мне миссис Топ, всегда самой первой узнававшая все городские новости и сплетни. Ответ этот был недвусмысленный, он был однозначный, то был ответ, погрузивший меня в самую пучину грусти и отчаяния ‒ она сбежала, мисс Елена, просто сбежала от меня в Лондон, показав тем самым, насколько безразлична ей судьба и самая жизнь вашего Невила! Как можно быть такой безжалостно жестокой?! ‒восклицал я, обращаясь к её портрету, холодно усмехавшемуся мне со стены над моим камином. ‒ Как можно так бездушно играть жизнями других, жизнями близких тебе людей?! Ты отняла жизнь у моего мальчика, так неужели тебе этого мало? Нет, теперь должен пострадать ещё и другой, почти вовсе тебе незнакомый ‒ пострадать лишь за то, что он имел несчастие полюбить тебя! Тебя, холодную фарфоровую куклу! Что же дальше?! Скольким ещё ты погубишь жизнь? Должен ли я потом тоже наложить на себя руки и умереть, уйти из жизни ‒ ради одного лишь твоего развлечения?!
Помню, я бросился тогда к пианино и попытался излить свою тоску в музыке, но проклятый инструмент не пожелал подчиниться мне ‒ он невыносимо фальшивил, пропускал ноты и скрипел педалью, а ключ от склепа, спрятаный внутри него за выдвижной панелью, грохотал и бренчал при каждом ударе по клавишам настолько, что я испугался, как бы на этот шум не прибежала моя квартирная хозяйка. В отчаянии, я захлопнул крышку пианино (она тут же треснула) и, чтобы успокоиться, захотел смочить себе лицо водою ‒ графин выскользнул из моей руки и разлетелся на полу на куски, а когда я попытался плеснуть себе шерри из бутылки, разбился и стакан, так что я принуждён был глотать из горлышка, будто невежа Дердлс. Мне хотелось выть, мне хотелось кричать, мне хотелось бросаться на стены! Предметы в тот день словно ополчились против меня: пузырёк с опиумной настойкой оказался неплотно заткнут и успел полностью высохнуть (я швырнул его об пол и раздавил каблуком), а моя новая курительная трубка развалилась у меня в руках, так что опиум мне пришлось жевать, отчего меня стошнило и в гостиной, и в спальне наверху. Едва живой от слабости, я попытался прилечь, но уже через минуту вскочил весь в поту и от собственного крика: в полусне я увидел Невила Ландлеса, стоящего на эшафоте ‒ с верёвочной петлёй на шее, бледного и оборванного, а из толпы в него летели нечистоты ‒ но присмотревшись, я с ужасом различил в его лице собственные свои черты! Он улыбнулся мне прогнившим своим ртом, и человеческий облик сполз с него, словно маска, и вот уже череп, голый костяной череп ухмыляется мне из петли, мисс Елена! Так хорошо знакомое мне пальто Эдвина мешком висит на костях, а в руке скелета бокал с вином ‒ или с кровью! ‒ и он тянется им ко мне, шамкая беззубым своим ртом: за Киску, Джек, выпьем за Киску, напьёмся за неё до смерти!
В комнате стояла невыносимая жара, поскольку стены моего домика за день раскалились на солнце, но меня била дрожь. Я нашарил в сундуке и натянул на плечи мою зимнюю матросскую куртку, в которой я ходил убивать Эдвина ‒ и она согрела меня, согрела, точно вторая моя кожа. Мне полегчало, я даже чуть-чуть приободрился. Уже более твёрдою рукою я плотнее закупорил бутылку с остатками шерри, сунул этот припас в поместительный карман своей куртки и вышел в ней на прогулку. Гулять летом в тёплой куртке, мисс Елена, это странное занятие, отдающее сумасшествием, и редкие прохожие, наверняка, не раз с удивлением смотрели мне вслед, но мне были не страшны их пересуды! В этой куртке я был снова силён. Бутылочное горлышко в кармане я сжимал, словно рукоятку дубинки. Посмей кто-нибудь открыто рассмеяться мне в спину, я не остановился бы перед тем, чтобы тут же раскроить наглецу череп. К счастью, ничего такого не произошло. Даже вездесущие клойстергэмские мальчишки ‒ и те куда-то попрятались.
Я скоро миновал жилые дома и поднялся на прибрежный холм, к развалинам монастыря. Там, устроившись на скамейке, с которой раньше я часто любовался открывавшимся оттуда восхитительным видом на излучину реки, зелёные поля на другом берегу, на далёкие холмы и багровое закатное небо над ними, я принялся заливать свои страхи вином и ронять слёзы жалости ‒ к себе, к несчастной судьбе моего догорого мальчика... и к будущей безрадостной судьбе вашего, мисс Елена, брата. После полученного мною от Розы ответа, уже ничто не могло отвратить от Невила приближающейся к нему беды.
На той скамейке я и провёл эту ночь. И следующую за ней, мисс Елена, и следующую... Днями же я бродил по окрестностям Клойстергэма, заходя почти в каждую придорожную таверну и спрашивая там спиртное. Крепкое вино обжигало мне внутренности, глаза горели от слёз, в голове моей жидким огнём плескалось отчаяние. Я выполнил предсмертную просьбу покойного шурина, ‒ твердил я себе, ‒ я сделал всё возможное, чтобы Тайна Эдвина Друда осталась нераскрытою навсегда ‒ но тем же самым я погубил и себя, лишил будущего, сделал недостижимым хоть какое-нибудь для меня счастье ‒ пусть даже самое завалящееся! Бог знает, как хотел бы я забыть всё произошедшее! С какой грустью, с какой ностальгией вспоминал я дни, предшествовавшие катастрофе ‒ те дни, когда я только ещё готовил свой самоотречённый, свой самоубийственный труд! Тогда опиум был милостив ко мне: он, пусть и ненадолго, дарил мне видения живого Эдвина, показывал мне желанный образ его невесты, образ, которым я мог любоваться, которому я мог поверять свои чувства, который я мог сжимать в объятиях, уносясь на крыльях неземного блаженства в волшебные страны, полнящиеся золотом и мёдом! Теперь я был лишён всего этого... Мои сны убивали меня, являя мне одни лишь разлагающиеся останки Эдвина, одни лишь кости его, сожженные известью, лопнувшие от удушения глаза его ‒ и червей! Мерзких червей, копошащихся в его внутренностях! Он лежал ‒ мёртвый, мёртвый! ‒ но он знал, что это я убил его. Он знал, я читал это в ухмылке его черепа, в его позе, во всём! И я тоже знал... Знал, что он будет помнить это вечно.
Когда я, оглушив себя спиртным, забывался коротким сном на этой уединённой скамейке, ставшей теперь моим еженощным пристанищем, Роза больше не приходила ко мне. Как мечтал я хоть раз увидеть её! Да, у меня оставался ещё её портрет ‒ но могли ли эти несколько карандашных линий, второпях нацарапанных моим бесталанным племянником, заменить мне сверкающую живыми красками картину, которую дарил мне опиум?! Промучавшись так несколько дней и ночей, я тоже решился сбежать, мисс Елена ‒ сбежать вослед за Розой, сбежать в Лондон, в притон, в царство видений и тошноты, в царство блаженного опиума. Теперь только там мог я ощутить минутный покой и обрести скоротечное выздоровление.
Мистер Криспаркл, прознав, очевидно, про моё объяснение с мисс Розой, более не разговаривал со мною и даже не смотрел в мою сторону. Отпрашиваться со службы я предпочитал теперь сразу у отца-настоятеля. Осведомлённый о моей тесной дружбе с клойстергэмским мэром, он не смел отказывать мне. Так я поступил и в тот, последний раз, мисс Елена, случившийся где-то через неделю после исчезновения вашей подруги. Приведя себя, насколько это было возможно, внешне в порядок (я одевался тогда во всё чёрное ‒ но не в знак постигших меня потерь, а потому, что будущее моё было теперь черно), я уведомил отца-настоятеля, что отправляюсь молиться на могиле сестры, и пустился в путь ‒ притягиваемый силой опиума, откликаясь на его зов, неся ему свою душу в обмен на избавление от тревог.
От вокзала я шёл пешком: каждый уплаченый вознице шиллинг мог быть с большим толком потрачен на опиум. Из багажа у меня с собой был лишь полупустой саквояж с запасной сорочкой и ключом от склепа, завёрнутым в платок. Во время отъездов я не рисковал более оставлять ключ дома, пусть и спрятанным в относительной безопасности за съёмной панелью пианино. Нет, не рисковал, поскольку теперь по соседству со мной жил шпион Невила, жил этот двусмысленный и всё подмечающий мистер Дэчери! Квартирной хозяйки я не опасался, но что, если мне устроит обыск мой новый сосед? Пожалуй, у него достанет ума заглянуть в инструмент! Так что, теперь я всегда носил с собою эту убийственную улику, оставляя её без присмотра лишь в те часы, когда отправлялся в опиумный притон.
Заперев саквояж в номере гостиницы, я направился в район Лондонских доков, в курильню. Хозяйка притона будто ждала меня ‒ бормоча какую-то ерунду, она споро приготовила мне зелье, но в тот день я был настолько измучен и возбуждён, что опиум подействовал на меня не сразу. На суде старуха утверждала, будто изменила рецепт смеси, чтобы разговорить меня. Но даже если она и сделала это, то старалась она напрасно. Я и сам хотел перекинуться с ней парою слов ‒ как с человеком, который мог хоть немного, хоть и не до конца, но понять меня.
Странный это был разговор, мисс Елена. Я осознавал, что нахожусь в тесной комнатушке притона, но время от времени грязные стены вокруг меня словно истаивали, и красочные, безумные видения обступали меня. Будто птица, парил я над иззубренными горными утёсами, едва различая внизу, в долине, знакомые крыши и церковные шпили Клойстергэма, потом я камнем падал в ущелья его улиц, проносился над его мостовыми, кружил среди дымовых труб и сияющих его фонарей, скользил над рекою, ощущая на лице водяные брызги и почти касаясь рукою волн ‒ и вдруг видел в стеклянных их глубинах бледный лик и безжизненное тело утонувшей много лет назад леди Буттон! Потрясённый, я ненадолго снова приходил в себя, опять обменивался несколькими ничего не значащими фразами с хозяйкою притона, и снова уплывал, подхваченный тёплой волною опиумного сна.
Через минуту я видел себя стоящим посреди какого-то кладбища, знакомого и чуждого мне одновременно, и видел Эдвина, призраком плывущего мне навстречу между громоздящихся до неба могильных памятников и камней. Башенные часы раз за разом отбивали полночь и никак не могли остановиться. Я с любовью протягивал руки к дорогому племяннику, желая задушить его в родственных объятиях, но он исчезал, уворачивался со смехом, а через секунду он вдруг оказывался лежащим у моих ног, и жизни в нём было не больше, чем в треснувшей глиняной кукле. Помню, я толкнул мёртвое тело ногою, и оно откатилось куда-то в темноту, а на его месте на песке кладбищенской аллеи сгустились из воздуха золотые часы Эдвина и его галстучная булавка ‒ всё моё жалкое и бессмысленное наследство. Я поднял печальные эти сувениры и опустил их в карман ‒ они звякнули там о ненужный мне более ключ от склепа ‒ и тут кто-то окликнул меня за моею спиною. Исполненный грусти, я обернулся, и увидел прекрасную Розу, разодетую в шелка и золото, подобно египетской Клеопатре. Она печально улыбалась мне, и свет этой улыбки был сродни жемчугу, растворённому в вине. «Всё кончено!» ‒ сказала она. «Да, ‒ ответил я. ‒ Так и есть, всё кончено, он мёртв, и ты свободна!» «Ты не понимаешь, ‒ ответили её глаза. ‒ Всё кончено... между нами!» Тут сердце моё разорвалось, и я полетел вниз с башни нашего собора, к земле и сквозь неё, сквозь могилы и зловонные трупы, сквозь подземелья и катакомбы, всё ниже и ниже, в пылающие адским огнём пучины.
Минуточку, мисс Елена, здесь творится что-то весьма странное...
Хм-м...
Представьте себе, мисс Елена, ко мне только что приходил сам комендант тюрьмы ‒ этакий комичный персонаж, обликом своим напоминающий облачённую в мундир болотную жабу. Такие же водянистые глаза и широкие, влажно шлёпающие губы. Неприятный тип. При появлении его мои надзиратели дружно встали и вышли вон, толкая один другого в дверях, словно приятели-мальчишки. С какими ничтожными и жалкими людьми мне приходится делить последние часы моей жизни!
Комендант принёс мне письмо ‒ представьте себе! ‒ от мистера Сапси, нашего господина мэра! Только этого мне не доставало! Все, буквально все словно сговорились отравить мне последние дни своею навязчивостью! Что может найтись утешительного в письме этого патентованного идиота?! Вот я держу его сейчас перед собою ‒ строчки кривые, ошибки одна нелепее другой, и каждое второе существительное снабжено заглавною буквой! Какой-то претенциозный и бессвязный бред, а не письмо... Я уже прочитал его и ровно ничего в нём не понял.
«Мой дорогой, потерянный и обретённый мистер Джаспер! ‒ пишет он. ‒ Позволь мне теперь адресоваться к тебе по имени. Мой дорогой и нежно любимый Джек!»
Тьфу, пропасть! К чему мне теперь это его амикошонство?! Ранее он был мне полезен ‒ умеренно полезен, должен добавить я, ведь особого толку от его услуг не получилось! Да, он нанял для меня адвоката и даже, я слышал, платил ему чуть ли не пятнадцать гиней за час работы, но как бездарно этот адвокат провалил порученное ему дело! Можно было бы найти для меня и кого получше! Жалко, что неудачливый адвокат не должен пойти на виселицу вместе со своим клиентом, которого он не смог уберечь ‒ такая перспектива лучше всего заставила бы работать весь этот бессмысленный юридический сброд!
Далее в письме этот дурак Сапси многословно и путанно извиняется ‒ за что? За то, что не смог спасти меня от казни, думаете вы? Вовсе нет! Об этом он и не заикается! Он просит прощения за что-то совсем другое, но за что именно?! Об этом он не говорит... Право же, в его письме логика совершенно отсутствует, да ещё наш господин мэр громоздит друг на друга столько причастных оборотов, что к концу предложения полностью забывает, что именно он тщился сказать в его начале ‒ вот и выходит у него какое-то французское "буриме", а не нормальное письмо...
Ага! Я перечитал эту его писанину ещё раз, и что-то начало проясняться. Похоже, мой покойный шурин что-то поручил мистеру Сапси перед своею смертью ‒ что-то такое, что этот кретин полностью запамятовал исполнить. Вот он отговаривается тут смертью своей супруги, последовавшей парою дней после того... А ведь и верно! Миссис Топ говорила же мне, что умирающий зачем-то посылал за устроителем аукционов ‒ это, похоже, и был мистер Сапси! Других-то аукционеров у нас ведь и нет! И супруга мэра, натурально, отправилась в мир иной след в след за моим родственничком, помню-помню!.. Но я-то здесь при чём?!
Хо-хо! В пакете, мисс Елена, нашлось ещё одно письмо, адресованное мне! Как я понимаю теперь, мистер Друд, умирая, попросил Сапси ‒ почему же он попросил именно этого глупца? вот загадка! ‒ попросил его передать мне свою предсмертную записку. Вот она, лежит сейчас передо мною. Что-то я даже побаиваюсь её открывать... Что там? Может быть, карта закопанных сокровищ сэра Мортимера?! Или аффидавит, выводящий родословную моей обожаемой сестры прямиком в опочивальню к королю Георгу?!. Да чего же бояться мне ‒ мне, которому уже послезавтра наденут на шею пеньковый воротник?! Решено, я взламываю на письме печати и открываю его!..
Я ...
[густо замазано чернилами]
Чёрт, чёрт!..
[тоже замазано]
О, дорогая моя мисс Елена! Я ...
[капли крови на письме]
Боже мой! Умирать ‒ это больно!..
[конец страницы полностью оторван]
