Глава LII
"ЕСЛИ РАСКАЕТСЯ НЕЧЕСТИВЫЙ"
Уважаемая мисс Ландлесс!
Пусть вас не удивляет внезапное изменение моего почерка, без сомнения, замеченное вами ‒ мне теперь затруднительно выводить буквы нормально, поскольку у меня перевязаны бинтами запястья: несколько часов назад я попытался осколком чернильницы вскрыть себе вены. По-моему, я повредил себе при этом и пару сухожилий ‒ левый мизинец у меня больше не сгибается, а средний палец на той же руке дёргает болью при каждом ударе моего сердца. Однако, это всё совершенно пустое, и думать мне о том абсолютно незачем.
Мои тюремщики оказались настороже и спасли меня ‒ теперь я понимаю, наконец, для чего они несут свою службу у меня в камере. Я благодарен им. Мне не хотели снова выдавать чернила и бумагу, но я пообещал составить (по окончании письма к вам) полное признание моей вины в убийстве для передачи его прокурору ‒ и мне, скрепя сердце, пошли навстречу. Чернила налиты сейчас в мою железную миску; они быстро высыхают, поэтому мне придётся теперь писать покороче.
Вас, без сомнения, интересует, что же содержалось в письме моего шурина такого, что побудило меня пустить себе кровь? Самым понятным было бы просто приложить послание мистера Друда к этим моим запискам, чтобы вы прочли его самостоятельно, но я, к стыду своему, не в состоянии этого сделать ‒ простите меня, но письмо моего родственника я съел. Да-да, не удивляйтесь! Я был немного не в себе... Я и сейчас немного не в себе... Или это уже не я, а кто-то другой? Или, помоги мне Господь, это теперь, снова и окончательно ‒ я?!
В письме моего шурина, дорогая мисс Ландлесс, я нашёл ответы на все мучившие меня в последнее время загадки. Во-первых, я узнал Тайну Эдвина Друда.
Моя бедная сестра Эллен, оказывается, из-за приключившейся с нею в пятнадцатилетнем возрасте женской болезни (об этом позднее), не могла иметь детей вовсе. Мистер Друд узнал об этом лишь после свадьбы. Развестись с женою из-за этой причины он, надо отдать ему должное, посчитал бесчестным и продолжил жить с нею, втайне мечтая, тем не менее, о наследнике. Я полностью уверен, что он любил Эллен и желал ей только добра. Возможно, она тоже отвечала ему взаимностью.
Как бы то ни было, после нескольких лет бездетного брака, мистер Друд с супругою начали обдумывать возможность усыновления какого-нибудь сироты. Мысль взять ребёнка просто из работного дома претила им, поэтому они приняли решение обратиться в одно из учреждений социальной опеки ‒ и их выбор несчастливым образом пал на контору попечителей, которая располагалась в Лондоне, в одном из дворов Степл-Инна. Сегодня эта контора уже прекратила своё существование, но вы, мисс Ландлесс, без сомнения, видели сохранившуюся над одним из подъездов её вывеску: P.J.T. ‒ Parentless Juveniles' Trusties, с датою её основания в 1747 году.
Мой шурин списался с тогдашним директором этого опекунского бюро ‒ вы, мисс Ландлесс, тоже хорошо знакомы с ним, поскольку он какое-то время был и вашим опекуном тоже. Звали его мистером Хонитандером ‒ да-да, Лукасом Хонитандером. Ваш будущий отчим, Самюэль Билликин, работал у него в ту пору клерком. Располагалась это попечительское бюро прямо в тех же комнатах, которые сегодня занимает офис мистера Грюджиуса ‒ сам он, понятно, в те времена ещё управлял имением сэра Мортимера в Норфолке, и даже и не думал о переезде в Лондон.
В назначенный день мистер Друд отправился на встречу с Лукасом Хонитандером в контору последнего, но, пребывая в сильном и понятном волнении, перепутал время и явился в Степл-Инн сильно загодя, когда двери офиса попечителей были ещё закрыты. В своём письме мне мой шурин пишет ‒ и как жаль, что я не могу процитировать вам его строки дословно! они полны неподдельных чувств! ‒ он пишет мне, что, ещё подходя к подъезду, он услышал жалобный детский плач, раздававшийся, как оказалось, из хлебной корзинки, стоявшей под запертой дверью попечителей. В корзине находился младенец, мисс Ландлесс – крохотный, худой, плачущий от голода младенец!
Повинуясь мгновенному порыву, мистер Друд поднял эту корзинку, повернулся и вышел с нею во двор Степл-Инна, потом на улицу, потом на вокзал... и так он и уехал с этим младенцем в Клойстергэм, не сказав никому ровно ни одного слова. Уже дома, когда младенца распеленали и обмыли, в корзинке обнаружили записку с его именем ‒ там корявыми буквами было написано его имя: "Нэд Смоллет". Да-да, мисс Ландлесс, это было то же самое имя, которое называла на моём суде та страшная женщина ‒ и этот младенец был, как я теперь понимаю, действительно, её ребёнок!
Нэда Смоллета заново крестили, теперь уже как Эдвина Друда. Прежний настоятель Клойстергэмского собора без лишнего шума провёл обряд и собственноручно записал дитя в приходскую книгу ‒ именно эту страницу потом вырвал и уничтожил я. Мой шурин с женою выехали на год во Францию и вернулись уже как бы с новорожденным там сыном ‒ если у соседей и возникали вопросы, они, будучи осведомлены о сомнительном прошлом Эллен Джаспер-Друд (о котором я расскажу позднее), не спешили их задавать. Найдёныш Нэд Смоллет рос теперь и воспитывался как законный сын своих родителей, как мой племянник, именем Эдвин Друд.
Это была первая тайна, открытая мне мистером Друдом, и именно о ней завещал он мне молчать до конца своих дней ‒ завещал, думая, что я получу и своевременно прочту эту его предсмертную ко мне записку. Кто же мог предположить, что мистер Сапси, движимый забывчивостью ‒ и, я уверен, ещё и стыдом! ‒ нарушит своё обещание и задержит доставку на несколько лет! Несчастный, несчастный мистер Сапси!
Теперь ‒ о второй тайне, мисс Ландлесс. Тайне, ответ на которую вернул мне разум, вернул мне моё имя. Который убил меня прежнего, убил во мне Джона Джаспера, бастарда и преступника, и заново родил во мне... но кого же? Я уверен теперь лишь в том, что меня с рождения зовут Джеком, а моя дорогая сестра Эллен на самом деле ‒ моя родная мать.
Как сладостно писать мне это слово, дорогая моя мисс Ландлесс! Да, из письма моего шурина, из предсмертного признания Эверетта Друда я узнал, что причиною бесплодности его супруги и было как раз моё слишком раннее появление на свет. Мистер Друд не пишет этого прямо, но, сопоставляя его проговорки и свои детские воспоминания, я заключаю, что Эллен Джаспер была в юности, скажем так, очень ветренной особой. Нехорошо говорить такое о собственной матери, мисс Ландлесс, но она, похоже, предпочитала общество весёлых молодых людей всякому прочему времяпрепровождению... отчего с нею и приключилась в нежном пятнадцатилетнем возрасте некая, с позволения так выразиться, неприятность.
Чтобы избежать позора, родители Эллен ‒ а мои дед с бабкой ‒ решились записать ребёнка на собственное имя, хотя им каждому было уже далеко за пятьдесят. Скандал не вышел наружу, но детство моё оказалось этой тайною отравлено. Эллен сердечно любила меня ‒ материнскою, как я понимаю теперь, любовью ‒ и называла меня "братиком Джеки", а официальные мои родители вынуждены были подыгрывать ей, чтобы не сломать её будущность (мистер Друд к тому моменту уже познакомился с Эллен и часто бывал в Клойстергэме с визитами).
Настоящим моим отцом, как выяснилось из письма моего шурина, был Томас Сапси, в ту пору ‒ оценщик местного ломбарда, известный в городе шалопай и заводила. Он оказался даже сравнительно честным человеком: узнав о беременности Эллен, он предложил ей замужество, но моя сестра ‒ или моя мать? ах, она была для меня и тем, и этим! всем! ‒ представьте себе, она отказала ему! Мистер Друд, который был гораздо более его представительным мужчиной, уже обивал порог её дома... и стоит ли винить её, если из двух вариантов она выбрала тот, что получше?
Теперь я понимаю, мисс Ландлесс, за что именно извинялся в своём письме мне наш господин мэр! Теперь-то я понимаю, чем был вызван этот его внезапно вспыхнувший интерес к моему обществу, его привязанность ко мне и его забота! Он, неудачно женившийся и проживший всю жизнь бездетным, внезапно снова обрёл сына! Да, он знал мою (и собственную свою) тайну, и потому боялся открыться мне, поскольку рождение моё было грешно и сомнительно ‒ но он находил утешение и отраду в моём обществе, и я страшусь даже представить себе, какое отчаяние владеет им сейчас, когда я ‒ его сын! ‒ совершив отвратительное преступление, должен теперь взойти на эшафот.
В следующих строках ‒ чуть больше о моём преступлении, мисс Ландлесс.
Я перечитал сейчас все те бессвязные признания, которые я написал вам ранее, и я прошу у вас за них прощения. Моя так называемая "исповедь" не заслуживает лучшей участи, кроме как быть брошенной в огонь. Я был болен, когда писал её. Я и сейчас не слишком здоров, полагаю, но мне достаёт разума хотя бы понимать, какую мерзость понаписал я в этих моих записках. Они полны лжи, мисс Ландлесс, они полны суждений, о которых порядочному человеку было бы стыдно даже помыслить, не то что изложить их на бумаге! Я горько раскаиваюсь в том, что написал их ‒ и я горько раскаиваюсь в своём преступлении, приведшем меня в эти тюремные стены. Простите меня за всё. Я готов принять казнь непрощённым, но уходить, этого прощения не испросив... нет, нынешний я так поступить не в силах.
Изложенные в моих записках факты ‒ они, более или менее, ещё соответствуют действительности. Моя жизнь до преступления, мои детские и юношеские воспоминания, моё описание нашей с Эдвином дружбы, да даже и мои кошмары и метания обрисованы здесь сравнительно правдиво. Но вот мои мысли, мои чувства, мои мотивы... их объяснения представляют из себя какой-то Вавилон лжи и Синайскую пустыню умолчаний. Я пытался оправдать своё преступление братской любовью к Эдвину Друду? Я утверждал, что убил его для того, чтобы не узнал он тайну своего позорного рождения? Не верьте мне, мисс Ландлесс, не верьте, прошу вас!
Я пошёл на преступление, движимый любовью ‒ это правда. Но не любовью к Эдвину Друду. И не любовью к его невесте, а вашей подруге, мисс Розе. Этих двоих я едва мог выносить! Моим побуждающим мотивом была любовь ‒ стыдная, юношеская, слепая! ‒ была любовь к матери мисс Розы, к леди Маргарет Буттон!
Господи, наконец-то я это сказал! Больше десяти лет я хранил эти слова где-то глубоко в душе, не решаясь признаться в этой истине даже самому себе! Больше десяти лет, с того самого первого момента, когда я впервые увидел леди Маргарет!
Как она была прекрасна! В ней было всё, что есть сейчас в мисс Розе ‒ исключая эту ужасную её ребячливость, кривляние, глупость и леность! Она казалась мне, тогда пятнадцатилетнему, небесным ангелом, перенесённым на землю прямо из чертогов Эдема! Её доброта, искреннаяя приветливость, плавность её жестов и мелодичность голоса, её чистота ‒ да, просто неземная её чистота! ‒ они поразили меня в самое моё сердце. У меня дрожали ноги и наворачивались слёзы, когда я смотрел на неё, мою госпожу. Я вынужден был убегать ‒ иначе я всякий раз падал бы к её ногам, словно припадочный нищий или пресмыкающийся в грязи дикарь. Я был готов отдать всю свою никчёмную жизнь за одну лишь её улыбку... и я не смог сделать ничего, ровно ничего, когда вдруг настал тот самый, решающий всё момент.
Отношения леди Маргарет и сэра Мортимера портились уже давно, год от году. Виноват в том, конечно же, был сам мистер Буттон. Его отвратительное поведение в отношении Лилии Винкс, явившейся просить защиты в их доме, переполнило чашу терпения его супруги. Счастье, что мы с мистером Друдом, приехав, не застали уже скандала, иначе я, клянусь, бросился бы на этого негодяя с кулаками, если не с ножом. Но я оказался не в курсе произошедшего, поскольку мистер Буттон всё утаил. Чтобы увести гостей из дому, он затеял никому из нас не интересный пикник у реки, который я покинул так скоро, как только мог ‒ чтобы окольною дорогой вернуться в поместье и, может быть, встретить там невзначай леди Маргарет... или просто увидеть её силуэт в одном из окон...
Я шёл через дубовую рощицу, сбивая тросточкой головки со стеблей у всех росших возле тропинки цветов, как вдруг увидел сбоку от себя, на поляне, какое-то светлое пятно. Я остановился и пригляделся: это была леди Маргарет, и она была одна! Она заплетала венок, сидя прямо на траве; на ней было лёгкое летнее платьице без рукавов, и солнечные лучи, проникавшие сквозь кроны молодых деревьев, золотили ей кожу на предплечьях... Шляпка её лежала в стороне, волосы были распущены... Закончив венок, она возложила его себе на голову и закрепила парочкой булавок.
Я стоял за деревьями, слева от неё и довольно далеко ‒ она не могла меня видеть. Я же видел её прекрасно. Поднявшись на ноги, она каким-то печальным и плавным шагом направилась к реке, высоко и элегантно приподнимая при ходьбе подол своего светлого платья ‒ и я со стыдным юношеским восторгом заметил, что ступает она босиком, и ноги её до коленей обнажены. Она повернула голову и посмотрела едва ли не на меня, и я присел от страха быть обнаруженным, а потом и вовсе встал за деревом на колени ‒ как перед Богоматерью! Леди Маргарет приблизилась к воде, помедлила мгновение и вступила в речные струи, а у меня едва не пошла носом кровь при мысли о том, что она собирается вдруг купаться ‒ сейчас, прямо на моих глазах! Подол её платья кругом лежал на воде вокруг её талии, я представлял себе её ноги, омываемые рекой, чувствовал, как донный песок протекает между пальчиков её божественных ступней, чувствовал... я не решусь вам признаться, мисс Ландлесс, что там ещё чувствовал я, прячась, подобно библейскому похотливому старцу, за деревом возле купальни царицы Шошаны... но то, что случилось далее, прогнало всякую фиривольность из моих мыслей и вышибло дух из моей разрывающейся от юношеских чувств груди.
Леди Маргарет, прижав к груди сорванную только что речную лилию, вдруг запрокинулась назад и легла спиною на воду, разом утонув головою в облаке заклубившихся вокруг лица светлых её волос. Течение тотчас подхватило и развернуло её; я увидел вдруг над водою её босые ступни, маленькие и сведённые вместе, словно в балетном танце. Руки свои она с силою прижимала к груди, словно стремясь унять их предсмертную дрожь. Подол её платья намок и облепил её прекрасные ноги, лица уже не было видно, и там, где под водою угадывалась ещё голова, вдруг закипели пузыри... и я почувствовал страшную, всепроникающую боль в моём сведённом судорогою горле, из которого рвался наружу мой крик, и не могло выдавиться ни звука.
Я не помню, что было дальше, мисс Ландлесс. Моя любовь умерла у меня на глазах, а я не смог даже поднять руки, чтобы остановить и спасти её. Я не знал причины этого её страшного поступка, я не знал, как мне вести себя, я не знал ничего! Каким-то образом леди Маргарет обнаружили в реке и принесли в дом её мёртвое тело. Я, разумеется, не мог и помыслить, чтобы открыться и рассказать им, что именно я видел. Леди Маргарет умерла ‒ но, уходя, она оставила мне подарок.
Вероятно, я надорвал себе горло, пока боролся с судорогой и пытался вздохнуть, ощущая, будто речная вода затекает мне в лёгкие. Этот надрыв и подарил мне тот удивительный голос, с помощью которого я заработал себе славу первого певца в Клойстергэмском соборе. Всякий раз, выводя верхнее "фа", я видел перед своим внутренним взором смерть леди Маргарет, и всякий раз при этом умирал я сам ‒ тысячи, миллионы раз! В моём пении не было ничего божественного! Всякий раз это была песня лебедя, оплакивающего свою погибающую супругу, свою вторую половинку...
Половинку, у которой оставалась, однако, так похожая на неё дочь! Сэр Мортимер выбрал для мисс Розы парою не меня, а этого Эдвина ‒ и я возненавидел родного племянника! Мисс Роза выросла и посмела привнести в прекраснейший внешний образ леди Маргарет свою собственную капризную и даже пошленькую суть ‒ я возненавидел и её тоже! Я видел в вашей подруге её покойную мать, я боготворил этот образ, я мечтал слиться с ним однажды в любовных объятиях ‒ с ним! не с нею! ‒ соединиться с этим образом в одно, уберечь, оградить леди Маргарет и, наконец, даже спасти её ‒ и тут же это глупая кукла, её дочь, открывала вдруг свой рот и одним режущим ухо словом разрушала всё своё, так несправедливо доставшееся ей, очарование.
Никаких сомнений, Роза и Эдвин были вовсе не виноваты ни в чём! Я лишь придумал себе их вину во время этих моих долгих ночных прогулок в одиночестве! Мои собственные проблемы, моё неясное происхождение, моё сумасшествие, моё воздержание и мой опиумный загул ‒ всё это наложилось на их судьбы, смешало, искрутило и изломало их. Я один виновен в произошедшем. Мне недостаточно было просто отговорить Эдвина от брака с Розой ‒ мне требовалось непременно убить его, поскольку я видел в нём повторение сэра Мортимера, третирующего собственную свою нелюбимую супругу. Мне требовалось убить его и завладеть его женою ‒ леди Маргарет или её дочерью-невестой, всё равно! Мне недостаточно было просто влюбить в себя Розу ‒ я жаждал заглушить её волю и полностью подчинить бедную девочку себе (если потребуется, то даже и опиумом), чтобы заставить её в будущем представлять для меня собственную её мать, которой я смог бы тогда поклоняться. Она полагала, что я боготворил её саму? Какая самонадеянность, какой эгоизм! А ваш Невил? Он осмелился полюбить мисс Розу, настоящую мисс Розу, и это разрушало весь мой театр ‒ ведь в вашей подруге я видел прежде всего леди Маргарет, а вправе ли ещё кто-нибудь, кроме меня, вожделеть это божество? Любить её, а может, ещё и обладать ею?!
Вот в чём состоял истинный смысл моих поступков, мисс Ландлесс. Вот что взаправду двигало мною. Вот что я сейчас ненавижу, чего я нынче стыжусь ‒ и слава богу, что стыдиться мне теперь придётся недолго! Я сам стал мистером Буттоном, я возомнил себя годным играть судьбами окружающих меня людей ‒ любящих меня или ненавидящих, неважно! Кто поступает так, тот губит свою душу, тот ввергает её навеки в ад, тот утягивает за собою в небытиё всех доверившихся ему, всех этих малых сих... Знаете ли вы, мисс Ландлесс, что я потерял теперь свою способность петь? Я попытался сейчас выдавить из себя зачин нашей утренней мессы ‒ "Раскайся, нечестивый!" ‒ но получил только хрип и какое-то гусиное клекотание. И я, представляете себе, теперь даже рад этому!
Джон Джаспер, певец и музыкант, явился на свет тем летним днём на берегу реки, коленопреклонённый за стволом дуба, родился там в муках стыда и угрызениях совести. Джон Джаспер, преступник и убийца, умер сегодня, перерезав себе на руках вены, сам отняв у себя жизнь, подобно тому божеству, любить которое он так тщился. Кого же повесят завтра, спросите вы, мисс Ландлесс? Вероятно, никого, человека без имени... или, например, некоего Джека Сапси, пустого шалопая, одного дня от роду и двадцати семи лет с виду.
В начале своего этого письма я ‒ помните? ‒ собирался обратиться к вам с просьбой. Многое произошло с той поры, и мои намерения теперь несколько поменялись. Я хотел завещать вам хранить и навсегда помнить Тайну Эдвина Друда ‒ тайну его рождения, послужившую так же и причиной его безвременной смерти. Мною двигали при этом стремления, сродни геростратовым: пока вы помните его тайну, вы будете помнить и меня, что означает, что я не исчезну из этого мира насовсем, оставшись в памяти одного хотя бы человека. Но теперь я говорю вам обратное: забудьте меня, забудьте мою тайну, и забудьте так же и тайну моего бедного племянника! Она больше не тайна, и она не стоит того, чтобы сберегать её или даже записывать. Это и не тайна вовсе ‒ это ошибка. Моя ошибка, а не его или ваша. Ошибка всей моей жизни. Ошибки требуется стирать без следа, как их, помнится, стирала с грифельной доски влажною губкой маленькая рука мисс Розы... Поэтому, не ищите подписи в конце этого моего к вам письма – её не будет. Я не хочу ставить взамен даже прочерк или точку. Пустота – вот что лишь вправе остаться после меня.
Дописываю в день казни.
Под утро, мисс Елена, от усталости и потери крови я задремал за столом, положив голову на локоть и продолжая держать в пальцах перо. Я увидел сон, дорогая мисс Елена, чудесный сон, по силе и красочности совершенно не уступающий тем неотличимым от реальности видениям, которые дарил мне когда-то опиум. Если беды мои начались с ужасного сна, со сцены убийства Эдвина, то именно сном, похоже, намерены они и закончиться. Этот сон не был кошмаром. Напротив, он был наполнен солнцем, светом, это был один из счастливейших снов, которые я видел когда-либо в своей жизни – и именно этот сон (наверняка уж, посланный свыше) даёт мне надежду на будущее моё прощение.
События этого сна – и даже не события как таковые, а моментальная неподвижная картина, длящаяся, тем не менее вечно – происходили, определённо, в будущем, лет эдак через десять после сегодняшнего дня. Это было видение грядущего, мисс Елена, да – но такого, каким оно могло бы стать, если бы страшное прошлое не отменило его раньше, ещё в самом начале. Я увидел себя, сорокалетнего; вместе с Эдвином и Невилом мы загорали втроём в жаркий летний день на узкой полоске речного песка на том, знаете ли, месте, где река к северу от собора идёт параллельно Главной улице Клойстергэма. Собор, сияющий в лучах солнца, казалось, парил, невесомый, над крышами домов; часы его мелодично звенели и из открытых дверей еле слышно доносились звуки органа и пение хора; и в нём не было моего, мисс Елена, голоса – ведь в этом мире я разучился петь и не был более хормейстером. Наслаждаясь свободой и присутствием дорогих мне людей, я лежал на песке, положив – так же, как и наяву, в камере! – голову на локоть, и сквозь ресницы смотрел на моего племянника и на вашего, мисс Елена, брата, на этих двух милых мне юношей, связанных не только искренней дружбою, но теперь и родством: ведь в том несбыточном мире вы, мисс Елена, были женою Эдвина!
Да, вот такие вот чудеса! В моём сне вы с мужем только что вернулись на из Египта, вернулись с новорожденной дочерью, малюткой Розой, и сейчас вы, отпустив мужчин загорать и купаться, навещали свою бывшую школу и бывшую свою директрису, мисс Твинклтон, желая показать ей дитя. Маленькая Роза, до самозабвения любимая вашим братом, была названа так, понятно, в честь прежней вашей подруги, мисс Розы-старшей, о которой в том новом мире ничего не знал ни один из нас: после совершеннолетия она оказалась вдруг весьма богатой, какое-то время блистала в Лондоне, разбивала одно сердце за другим, а позже, по слухам, уехала ‒ почему-то, в Канаду. Старый её опекун забросил практику и вернулся в Норфолк; поговаривали, что он сильно сдал. Вы, мисс Елена, тоже внезапно каким-то образом разбогатели, причём настолько, что это послужило неодолимым препятствием для бедного мистера Криспаркла – он так и не решился попросить вашей руки и потому прозябал один, матушка его умерла. А вот мой Эдвин оказался более обеспечен (и менее щепетилен), поэтому после нескольких лет знакомства он сделал вам предложение, а вы его, к моей и всеобщей радости, приняли.
После рождения дочери Эдвин решил оставить инженерное ремесло и поселиться с семьёю в вашем, мисс Ландлесс, фамильном имении – не спрашивайте меня только, откуда у вас в моём сне взялось вдруг имение; во сне ведь случаются всякие чудеса, так почему бы и не это? Невил выучился на юриста и собирался вернуться в Индию, отстаивать права угнетённых и гонимых своих соотечественников; вы и гордились этим его решением, и пытались его отговорить – до сей поры безуспешно. Дердлс спился и умер, холодною зимою заснувши раз пьяным в подземелье собора. Мистер Сапси заработал подагру и больше не выходил из дому, аукционы его прекратились. В жизни супругов Топ не изменилось ничего; квартиры у них я больше не снимал, а жил (вашими и моего племянника стараниями) в собственном доме поодаль от собора; кажется, я пытался писать романы, но точно своего нового занятия я вам, пожалуй, не назову.
Всё это я увидел и узнал в первую же секунду моего сна, в единственную его бесконечную секунду, поскольку в том сне, хотя и продлился он пару часов, время не сдвинулось ни на мгновение. Эдвин, лёжа на песке неподалёку от меня, курил и улыбался; египетский его загар был теперь, пожалуй, так жё тёмен, как и природный цвет кожи вашего брата, и это ещё больше сближало их. Невил повзрослел, фигура его чуть округлилась, мистер Криспаркл теперь учил его боксу, поэтому брат ваш не был более таким ранимым и мягким, как раньше – он стал мужественным, он стал бойцом. Юноши были лучшими друзьями, были почти братьями, а я чувствовал себя их общим дядюшкой и любил их, словно родных детей. И в моём сне они оба отвечали мне взаимностью! Счастье переполняло меня, свет и тепло изливались с Господних небес, колокола звонили Осанну, сердце моё готово было разорваться от любви к ним и ко всему миру – с этим чувством я и проснулся.
Стены камеры смертников сдавили меня, и это был день моей казни.
Что означал этот утешительный сон, мисс Елена, для чего мне он был послан?! Чтобы я увидел, как могло бы всё получиться, не позволь я безумию и злу овладеть мною? Чтобы уязвить меня ещё больше, или чтобы подарить мне надежду на будущее моё прощение? Думаю, скорее второе, мисс Елена. Душа моя полна раскаяния, но как ещё я могу получить ответ на мои неслышимые мольбы о пощаде? Как ещё Небеса могут подать мне знак, если не во сне? Как ещё может дароваться мне вера в искупление, даться мне сила взойти на эшафот, и с честью, но и со смирением, принять уготованное мне? Только через сон, только через видение. Дьявол годами показывал мне опиумные картины, искушая меня, и я поддался ему, но Господь показал мне грядущее – и Нечистый в моей душе повержен этим видением в прах, поделом же ему!
Ко мне в камеру, мисс Елена, снова пришёл тюремный викарий, и на этот раз, кажется, я уступлю его увещеваниям. При оглашении приговора судья настаивал на моём примирении со Христом – что ж, мне остаётся лишь надеяться, что Спаситель простит и меня тоже; ведь было же сказано Им (хоть и по другому, худшему поводу): "если будут грехи ваши кровавыми, как багряница, сделаю их белыми, точно снег!" Примет ли Господь моё раскаяние, посчитает ли Он его идущим от чистого сердца? Рядом с Ним на кресте умирал разбойник, убивший – уж наверняка! – поболее моего, но и ему было обещано место в Царствии Небесном. Сейчас, добрый викарий, сейчас! Не знаю, как поступил бы я, окажись на твоём месте Септимус Криспаркл... думаю, гордыня вновь взыграла бы во мне. А признавать свои грехи перед незнакомым – это оно много легче, мисс Елена, значительно легче.
Священник торопит меня, он хочет зачитать мне Апостольский символ веры, а я должен принять его и подтвердить мою твёрдую веру одною фразою. После этого всё на земле будет для меня закончено.
Апостол Пётр сказал: "Верую в Бога Отца всемогущего, творца земли и небес..."
Андрей сказал: "Верую и в Иисуса Христа Его Сына, Господа нашего..."
Варфоломей сказал: «Верую в Святого Духа...»
Матфей сказал: «Святую Вселенскую Церковь...»
Дердлс сказал: «Верую в прощение грехов...»
Эдвин сказал: «Воскресение тела...»
Невил сказал: «Жизнь вечную.»
Во всё это, мисс Елена, я твёрдо верую.
