Микейла считает секунды. Одна, две, три – до бесконечности.
взгляд сияющий, жадный, неверящий, ладони горячие, губы нетерпеливые, так близко, кожа к коже…
Счет сбивается.
Дыхание сбивается тоже.
- Ты в порядке, детка?
У ее отца в глазах до тянущей досады обычное беспокойство. Будто бы ничего не случилось. Будто бы не между ними пролегла всего пару дней назад уродливо змеящаяся трещина.
-Когда ты наконец поймешь, что я уже не ребенок?
Микейла давит гнев, как особо назойливую мошкару, - сейчас не до этого - и улыбается в ответ.
- Конечно, в порядке, папа.
- Я вернусь так быстро, как только смогу, - он вешает мачете на пояс. – Проследи, чтобы мальчики не натворили глупостей, ладно?
Микейла продолжает улыбаться и от всей души – разумеется, от всей души – желает ему удачи с этой миссией.
Ей кажется, что земля пылает под ее ногами.
Ей кажется, еще немного – и она закричит, задохнется, не выдержит и мгновения.
У нее все мысли, чувства, каждый микрометр внутри им горят, плавятся, как раскаленная лава в жерле вулкана, грозя вот-вот выплеснуться наружу.
Она следует их зову сразу же, стоит внушительной фигуре ее отца исчезнуть за поворотом.
Микейла видит его издалека – сердце подпрыгивает, колотится неистово, оглушает пульсацией.
Кто бы мог подумать. Кто бы, черт возьми, мог подумать.
На нем та же черная рубашка, что и в день их первого поцелуя. В тот самый день, вернее, ночь, когда он догнал ее в джунглях во время очередного дежурства и прямо спросил, зачем она это сделала. Когда смотрел с надеждой пронизывающей, трепетной - пожалуйста, скажи правду. Когда сердце забилось так же заполошно - как, как он почуял? - а потом их руки соприкоснулись, а губы встретились снова, и отговорки потеряли всякий смысл.
Она забыла тогда про патруль, про очередную подозрительную активность Тарантулов, про другие дела - рухнула в эту сладкую пропасть с головой, не могла остановиться, теряя всю свою привычную сдержанность и здравый смысл.
этот восторг на его лице - робкий, благоговейный, ненасытный, прекрасный до спертого горла, до глупых слез - врезался в память без возможности удаления.
И теперь она каждый день так считает секунды, мгновения ловит, чтобы хоть раз увидеть это лицо, встретиться взглядами, коснуться плеча: мелочи, которые она хранит, как драгоценные камни в ожерелье, что досталось ей от матери.
Сейчас он стоит к ней спиной, разговаривая с кем-то из жителей деревни. Обсидиановый блеск его чуть отросших после битвы с Калакаем волос зарождает нетерпеливое покалывание в кончиках пальцев.
Ну же, скорее...
И вот площадь наконец-то пустеет. Микейла осторожно выбирается из укрытия. Подходит как можно тише – сердце дрожит, колени дрожат, вся она дрожит от предвкушения.
Дыши.
Ее ладони мягко закрывают ему глаза. Он вздрагивает.
- Кей! – хватает ее в объятия в мгновение ока и кружит, как в этих глупых романтических фильмах, и внутри так жарко, и нежно-нежно-нежно, и почему-то хочется смеяться…
не оттолкну, не отпущу больше, не дождутся...
- Что ты здесь делаешь? – выдыхает он. – Твой отец…
- Ушел по делам и не появится раньше, чем послезавтра, - шепчет она почти в его губы.
- Это главная площадь. Нас могут увидеть, - но прижимает к себе только крепче, и Микейла обхватывает его за шею, без помех зарываясь пальцами в волосы. – Может быть, нам лучше…
- Молчи... – ее губы впиваются в его приоткрытый рот, жадно сцеловывают сладковатый - очевидно, фруктовый - привкус. – Просто… молчи…
И он с готовностью – будто бы не он король этого острова – подчиняется и целует ее в ответ так же самозабвенно и страстно. Его ладони на талии, на спине, оставляют за собой обжигающие узоры из мурашек, ложатся бережной опорой. Раскаленная лава нетерпения внутри постепенно остывает, успокаивается. Она ощущает себя, словно рыба, которую наконец-то бросили в воду, словно птица, расправившая крылья - так естественно, так правильно. Идеально.
Все драгоценные моменты, сплетенные в ожерелье памяти, обретают смысл, складываются в единый пазл.
Она ловит каждый его вздох, как собственный - не надышится. Пальцы нащупывают еще свежую ссадину на его щеке, и где-то в глубине живительного пламени опять вспыхивают искры гнева и горечи, перекатываясь по шипам.
- Прости за это. Папа… иногда сам не знает всей своей силы.
- Ничего, - он слегка морщится, когда она поглаживает поврежденную кожу. – Я думал, он вообще меня убьет.
- Мне все равно, что он говорит. Я больше не его маленькая девочка, и ему придется с этим смириться.
Видимо, эти ее слова звучат слишком колюче, потому что он хмурится.
- Слушай, - медленно скользит руками по ее плечам, - я и так принес достаточно неприятностей. Не хочу, чтобы вы с Мейсоном еще и поссорились из-за меня.
Он выглядит так трогательно со своим взглядом смущенным, чуть растерянным, и серьезным тоном - сердце будто бы заворачивают в теплое и пушистое одеяло.
Шипы исчезают.
- Ты не виноват, - она продолжает свои осторожные ласки, ведя по щеке большим пальцем. - Думаешь, ты первый из моих парней, с кем он так себя ведет?
- Были и другие?
- Возможно, - Микейла позволяет себе лукавую улыбку, но тут же снова становится серьезной. - Я о том, что тебе не стоит беспокоиться. Он скоро остынет, вот увидишь. Дай ему время.
Он целует ее еще раз и еще, до головокружения, до сбитого пульса, а потом, словно опомнившись, прерывается. Она едва не стонет от разочарования и пытается притянуть его обратно.
- Нам лучше уйти отсюда, - он с явной опаской смотрит по сторонам.
- Все в порядке, здесь никого нет, - она разворачивает его к себе за подбородок.
- Если нас увидят, тебе влетит.
- Эй, это не я недавно чуть не лишилась как минимум пары конечностей.
- Ты этого стоишь, - шепчет он.
ты целого мира стоишь, сияет в его глазах.
- Ты тоже, - шепчет она в ответ и тянется за очередным поцелуем.
Но с площади они все-таки уходят. Держатся за руки, и никакие слова не нужны: их пальцы, переплетенные так надежно, так тесно - чтобы каждым атомом соприкасаться - говорят яснее, живее, громче.
Наконец они обнаруживают подходящую просторную поляну. Он садится, прислонившись к ближайшему дереву, а она устраивается поудобнее в его объятиях, прижавшись к нему спиной.
- Есть еще одна проблема, - бормочет он вдруг куда-то в ее волосы.
По телу тотчас пробегает покалывающий холодок, обдав сердце ледяным дыханием.
- Старейшины?
- Они на стороне твоего отца. Считают, что ты мне не подходишь. Что я должен встречаться с какой-нибудь принцессой или типа того.
Микейла старейшин всегда уважала, правда. Ни разу им не перечила. Самые влиятельные люди на острове, как же иначе. Но сейчас с губ так и рвутся далеко не лестные слова в их адрес.
Словно почувствовав это, он наклоняется и нежно целует эти самые губы.
- Не волнуйся. Они просто не знают, что ни одна принцесса не сравнится с тобой.
Микейла приподнимается, разворачиваясь в его руках, чтобы ответить на поцелуй. Его пальцы вновь вычерчивают жаркие узоры на пояснице, и она закусывает стон, чуть прогибаясь навстречу.
могла ли она ожидать, что этот глупый и хвастливый мальчишка-король будет творить с ней такие вещи?
Она перехватывает его руки и решительно ведет под свою майку. Он отстраняется, смотрит ошеломленно – до сих пор никак не привыкнет, ну надо же – и Микейла неторопливо облизывает губы, бросив взгляд на пуговицы его рубашки.
Он понимает – он вообще на удивление хорошо понимает – и снова накрывает ее губы своими, проскальзывает руками под тонкую ткань, пока она пытается справиться с этими чертовыми пуговицами. Наконец они поддаются, но как раз в этот момент горячие ладони достигают груди, ласкающими движениями касаются чувствительной кожи.
- Почему они не могут оставить нас в покое? – она голову запрокидывает, едва дыша, когда он обводит подушечками пальцев соски.
Он ободряюще улыбается.
- Эй, по крайней мере, Бум на нашей стороне.
- Да, это несомненно обнадеживает, - за ее сарказмом уже в который раз прорывается горечь. Его улыбка мгновенно исчезает, ласки приостанавливаются, и Микейла спешит поправиться. – Прости. Я… так устала от этих глупых правил и обычаев.
Как забавно, как чертовски иронично, что именно она говорит об этом, она, выросшая на этих самых обычаях, впитавшая их с молоком матери и воспитанием отца и до недавних пор неукоснительно им следовавшая. Но рядом с ним все правила, все рамки ломаются с оглушительным треском, сгорают в бурлящей лаве и серым пеплом развеиваются по ветру. Рядом с ним мир теряет прежние, привычные очертания и взрывается новыми ослепительными красками, словно радуга.
и она совершенно не против.
- Я знаю, - он трется о ее нос своим. – Я тоже.
- Я просто хочу быть с тобой, - она гладит его теперь обнаженные плечи. – И чтобы нам никто не мешал. Ни мой отец, ни старейшины.
- Пусть сами встречаются с принцессами, если им так надо, - говорит он, затем добавляет с улыбкой: - Ах да, я и забыл, им же, наверное, миллион лет. На таких ни одна принцесса не клюнет.
Микейла смеется и вновь склоняется к его губам. Ее майка - как и его рубашка - окончательно остается забытой где-то позади, и она вцепляется в него, жмется обнаженной грудью, пока его пальцы скользят по лопаткам, вдоль позвоночника, играют на струнах ее тела, берут нужные аккорды так же легко, как и на его любимой гитаре.
- Давай сбежим, - он принимается целовать ее шею. - Только ты и я. Мы можем поехать куда угодно... Вернуться в Чикаго, например. Я бы занялся музыкой, а ты бы открыла там какую-нибудь боевую школу...
Его язык касается уже разгоряченной кожи, ласково обводит пульсирующую жилку, спускаясь к ключицам, и Микейла едва не давится стоном, стискивая его плечи. Он продолжает мечтать вслух об их будущей идиллии, и в этот момент она готова, готова сбежать с ним куда угодно, все позабыть, от всего отказаться, лишь бы только он продолжал ее так целовать и ласкать... Но какая-то часть ее сознания, рациональная, расчетливая, та самая, которая всегда помогала ей удержаться от глупостей и удержать от них его с братом, упорно твердит: это не решит проблему. Лишь отсрочит ее, а потом она все равно упадет им на головы, как та корзина с мусором, которую она все-таки сбросила на Лукаса.
Переубеждать ее отца и старейшин нужно по-другому.
- Ты король, Брэди, - говорит она тихо, отстраняясь. - Ты не можешь сбежать.
Долго смотрит в глаза цвета горячего шоколада, пытаясь одним взглядом передать все, о чем только что подумала. И, кажется, он понимает, опять понимает.
- Ты права. Я не могу так поступить с Бумером.
Микейла не сдерживает улыбки. Конечно, прежде всего он думает о брате. У близнецов иначе и не бывает.
- Кроме того, - в его взгляде вдруг проскальзывает что-то совершенно новое, серьезное, непоколебимое, - я уже не тот парень, который убегает, когда все становится плохо.
Что верно, то верно, отзывается внутри теплыми мурашками гордости.
- За это я тебя и люблю, - она гладит его лицо, целует в уголок губ.
- Я тоже тебя люблю, - он покрывает очередной россыпью поцелуев ее подбородок, шею. - Я так тебя люблю... ты даже не представляешь. Ты такая... В тебе все идеально. Просто восхитительно. Твоя кожа... она как...
- Брэди...- она пытается прервать его. - Может быть...
- Нет уж, - заявляет он. - Я больше года ждал, чтобы сказать тебе все это. Так что сейчас ты меня выслушаешь, - фирменная лукавая ухмылка. - Тебе точно понравится.
И она сдается, погребенная под лавиной горячих поцелуев и бессмысленных нежностей.
Вдвоем против всего мира.
Они выстоят.
Они справятся.
Она в этом даже не сомневается.