Ремонт крыш методом мозговыноса

Предупреждения:
1) нехронологическое повествование – флэшбек в детство главного героя (абсолютная отсебятина)
2) хронология мира шиноби взята у Кицуне Миято. Отступление от канона и данного летоисчисления: Орочимару родился в год Кота третьего цикла (двадцать девятый год), третья мировая закончилась в шестьдесят втором, нападение Кьюби на Коноху отодвинуто на два года – на шестьдесят шестой год. Тамаэ проснулась в Конохе в марте шестьдесят третьего.

Орочимару не всегда был один. Тридцать лет назад у него была семья. Хорошая, любящая, дружная семья. Родители нежно любили друг друга и своего единственного сына. Мама, от которой он унаследовал змеиные глаза и инстинкты, как и любая мать, пела ему песенки и читала сказки, покупала сладости, утешала, гладя по голове, целовала в макушку перед сном. Отец, высокий черноглазый красавец-брюнет, в коротких перерывах между миссиями учил его азам искусства шиноби. В его глазах мальчик всегда видел одобрение и гордость за сына.

Отца Орочимару считали отличным командиром и не зря – он крайне редко терял людей на миссиях и при этом всегда выполнял задание. Неудивительно, что когда пришла война, он воевал в первых рядах. Они с мамой редко видели отца дома, но он всегда возвращался, хоть и с ранениями, но живой. Мать, тоже шиноби, первые годы войны не участвовала в боевых действиях, помогая в родной деревне, но когда Орочимару подрос и стал более самостоятельным, она тоже отправилась на передовую.

Когда война через долгие семь лет все же закончилась, все радовались как дети, предвкушая счастливую мирную жизнь. Тем больнее ударяла смерть шиноби на миссиях. Орочимару сочувствовал родственникам погибших, среди которых были и его товарищи по Академии, но никогда не думал, что это может затронуть его лично. Его родители прошли всю войну, что может с ними случиться в мирное время?

Однажды мама не вернулась с миссии. Отца вместе с его командой послали на поиски. Уходя, он ободряюще улыбнулся бледному от беспокойства сыну и потрепал его по макушке.

– Не переживай, Орочи, я найду ее.

И Орочимару успокоился. Его непобедимый отец обязательно сдержит обещание. Он всегда держал свое слово.

Через два дня незнакомый дзенин принес весть о смерти его отца и матери. Их тела в соответствии с правилами уничтожили на месте, а головы вернули в деревню. Орочимару, понятное дело, никто головы не показал, и опознавали его родителей другие люди. Еще через два дня ему отдали урну с прахом, которую тут же помогли похоронить на конохском кладбище. Один из преподавателей Академии в тот же день собрал его немногочисленные пожитки и увел в общежитие для сирот.

Орочимару казалось тогда, что он спит и никак не может проснуться. Он каждый день ждал, что двери большой общей спальни отворятся, и войдут отец и мама, улыбнутся ему и заберут его домой. Не может такого быть, что они погибли, это ошибка. Кто угодно, только не они. Но дни шли за днями, недели за неделями, месяц за месяцем, а никто не приходил.

Однажды, возвращаясь с экскурсии вместе со своим классом, Орочимару проходил мимо своего родного дома и увидел, что во дворе играет ребенок, а рядом с ним сидит незнакомая женщина. Он не выдержал и подошел к ней.

– Кто вы такая и что вы делаете в моем доме? – спросил он, едва сдерживая гнев.

Женщина сначала удивленно посмотрела на него, а потом нахмурилась.

– А ты кто такой, мальчишка? И как смеешь так со мной разговаривать? – громко ответила она, поднимаясь на ноги и упирая руки в бока. – Это мой дом, так что убирайся, пока цел, не то я…

Орочимару попятился от ее напора, не дослушал и бросился прочь. Его вдруг с головой захлестнуло осознание произошедшей с ним беды. Они не вернутся. Не вернутся никогда. Они действительно мертвы. Его счастливой семьи больше нет. Он остался один.

Грудь разрывалась от боли, глаза жгло от непролитых слез. Он бежал, не разбирая дороги, пока хватило сил, а потом свалился под куст и разрыдался. Горе терзало его сердце жестоким огнем, и не было никакой возможности остановить эту боль.

Сколько он так пролежал, он не помнил. Но когда очнулся, уже была глубокая ночь. С трудом поднявшись на ноги, Орочимару побрел в сторону общежития. В груди словно выжгли дыру на месте сердца. Он приложил руку и прислушался. Нет, оно билось, но медленно и неохотно. Он горько усмехнулся – все верно, с чего бы его сердцу биться охотно, ведь в нем больше нет жизни. Только существование.

С тех пор дни потекли медленно и однообразно. Он продолжал учиться, по привычке обгоняя всех в классе и уже не обращая внимания на восхищенные отзывы преподавателей и одноклассников. Да, гений, да, лучший на потоке, но какое это имеет значение? Какое имеет значение вообще все, что происходит, если все равно впереди ждет смерть?

Постепенно пустота в груди стала привычной. Орочимару смирился с потерей и стал потихоньку включаться в окружающую действительность. Внешне он казался спокойным и уравновешенным ребенком, но на самом деле его спокойствие объяснялось просто – он ничего не чувствовал. Его мало что удивляло, еще меньше его задевало, поэтому с большинством людей он сохранял ровные и доброжелательные отношения. Со временем он даже снова научился улыбаться и выражать эмоции. Но никто не подозревал, что это только маска, призванная скрыть отсутствие чувств. Единственное, что приносило ему радость или неудовольствие, это собственные успехи или неудачи. Но даже эти эмоции были слабыми и не вызывали даже учащения сердцебиения.

Он блестяще закончил Академию и получил звание генина. После выпуска всех, как обычно, распределили по командам. Ему в сокомандники достались орущий лохматый придурок с нелепыми татуировками на щеках и самоуверенная химе клана Сенджу. Ему было все равно, с кем идти дальше.

Однако вскоре снова началась война. Выжить в одиночку на войне нереально, поэтому он приглядывался и прислушивался к сокомандникам, учился взаимодействовать с ними, по их примеру заключил контракт с призывными животными. К его разочарованию, никто из змей, кроме Манды, не смог противостоять его силе, хотя он, казалось бы, совсем недавно закончил Академию. После этого Орочимару проникся уважением к Джирайе и Цунаде, которые могли драться наравне с ним. Он даже привязался к ним как к друзьям. В конце концов из них получилась отличная команда – они понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда, казалось, общались телепатически. Его талисман – кожа белой змеи, найденная на могиле родителей – оберегал их команду, и они прошли всю войну, получив напоследок звание Трех великих ниндзя.

Когда Цунаде потеряла одного за другим сначала брата, безрассудно бросившегося вперед, презрев опасность, а потом и возлюбленного, он сочувствовал ей, понимая, как тяжело терять близких, и принял ее решение уйти. Джирайя, тайно и безнадежно влюбленный в нее, тоже ушел. Орочимару опять остался один. Но это одиночество он принял спокойно, потому что друзья не смогли вернуть его сердце к жизни, и оно даже рядом с ними оставалось холодным и закрытым.

Он ушел в АНБУ, а затем в Корень. Не потому, что разделял убеждения Данзо, а потому, что у того была лаборатория, которую сам Орочимару пока не мог себе позволить. Сначала он занимался разработкой и производством ядов и противоядий для бойцов, ну, и миссии выполнял, само собой, как полноценная боевая единица. Потом все больше сосредотачивался на научной работе. Данзо ценил его таланты и позволял проводить свои собственные исследования, используя ресурсы и людей организации.

Его гениальность спасла его от жестокой обработки, которую с некоторых пор ввел Данзо для новых бойцов. Слишком уж безличными становились они после этого, неспособными к самостоятельному мышлению и генерированию идей. Даже Орочимару, привыкшему к смерти и страданиям людей на войне, было не по себе, когда он становился свидетелем жестокости Данзо. И он предложил вместо пыток использовать специальные препараты. Данзо добро дал, и Орочимару за несколько лет разработал целую линейку для людей разного возраста, пола, стихийной предрасположенности и других параметров. В каждый препарат был добавлен слабый наркотик, вызывающий стойкую, но относительно безопасную для организма зависимость. Таким путем удалось решить проблему постоянного введения вещества в организм – бойцы делали это самостоятельно. Возможно, не самый лучший способ, но все же лучше, чем избиения, пытки и убийство товарищей.

Данзо хорошо платил, но этих доходов было недостаточно, чтобы организовать собственную лабораторию. И Орочимару задумался о собственном бизнесе. На миссиях по ликвидации нукенинов он приглядывался к потенциальным жертвам и самым перспективным предлагал сотрудничество вместо смерти. Большинство принимало его предложение. Постепенно к ним добавлялась и талантливая молодежь, найденная на тех же миссиях. К началу третьей мировой войны у Орочимару было уже четыре тайных лаборатории в разных провинциях Хи-но-Куни и около сотни сотрудников. Зарабатывали не только производством, но и контрабандой, а также охотой за головами.

Во время третьей мировой и после нее Орочимару оставался в Конохе и продолжал работать на Данзо. Доходов теперь хватало и на небольшую собственную лабораторию под домом и расширение сети тайных убежищ и штата сотрудников. Наряду с нелегальным бизнесом постепенно налаживался и легальный – производство лекарств, например, грузоперевозки, строительство, торговля предметами роскоши и искусства, оружием – в штате у Орочимару были не только шиноби, но и талантливые художники и оружейники. Все через подставных лиц, разумеется, и не только в стране Огня, но и в соседних.

Но на счетах его немаленькие доходы не задерживались – все уходило на расширение сети и исследования.

Когда счет лет пошел на четвертый десяток, Орочимару внезапно понял, как мало времени отведено человеку, и как много он не успеет сделать. Здоровье пока не сильно его беспокоило, хотя полученные травмы иногда напоминали о себе. Но рано или поздно тело начнет сдавать, ведь никто не вечен. Его родители были превосходными шиноби, но они все равно погибли на миссии, он сам имел звание саннина, но, будучи реалистом до мозга костей, прекрасно понимал, что от случайной смерти это его не застрахует. Ему же не хотелось умирать. Значит, нужно стать сильнее всех. Но человеческая жизнь очень коротка, и ее не хватит, чтобы овладеть всеми возможными дзюцу. И он всерьез задумался о продлении этой самой жизни. Орочимару даже разработал технику переноса своего сознания в тело другого человека – Фуши Тенсей – но пока ею не воспользовался. Проблема была в подходящем теле. Оно должно было обладать силой и выносливостью, быть достаточно молодым и в то же время натренированным и хорошо обученным. При этом терять собственные способности, связанные с телесной оболочкой, Орочимару не хотелось – все-таки родители подарили ему отличный геном. Хотя и чужие геномы его привлекали, особенно с редким кеккей-генкаем.

Поэтому когда Данзо предложил ему поработать над искусственным созданием человеческого тела, он с энтузиазмом принялся за разработку экспериментов. Тогда же у него возникла идея химеризации на ранних стадиях развития. Дело в том, что прививать геномы другого человека было довольно проблематично – не все они хорошо приживались в организме реципиента, некоторые отторгались вообще, некоторые, прижившись, не запускались или, как геном Хаширамы, убивали чужеродный организм. Соединив два организма в один на самых ранних стадиях эмбриогенеза, можно было добиться их слаженной совместной работы или хотя бы беспроблемного совместного существования.

Примечание автора: химерами в биологии называют организмы, в которых имеются клетки с двумя (или даже тремя) разными наборами ДНК. Образуются химеры в естественных условиях при слиянии близнецов еще на стадии дробления яйцеклетки. Искусственно химер получают, объединяя генетически разные эмбрионы на стадии 4-8 клеток путем разъединения и последующего перемешивания клеток. После клетки соединяются и развиваются как один организм. Подробнее о естественных химерах в статье «Химеры от природы. Человек с двумя ДНК»

Данзо эксперимент одобрил, правда, посмотрев на смету, заявил, что в случае неудачи Орочимару будет покрывать все расходы из своего кармана. Но ученый был настолько воодушевлен перспективами, что сходу согласился на такое условие, хотя сумма действительно выходила астрономической, и в случае полного провала эксперимента он фактически подписывался на пожизненное рабство. Каждый день в течение двух лет, приходя на работу, он первым делом шел в лабораторию, где под бдительным оком наблюдателей росли эмбрионы. Увы, даже в этом эксперименте геномы конфликтовали, и опытные образцы отмирали один за другим. Выжила единственная химера, причем именно та, которой он отдал большую часть своего собственного генома. Орочимару решил, что ни за что не оставит ее у Данзо, даже если ему придется отдать все, что он имеет. И пришлось, причем довольно много. Данзо был очень недоволен и сдержал обещание – почти всю зарплату к концу эксперимента Орочимару отдавал в счет покрытия расходов, так что если бы не сбережения, ему пришлось бы довольно туго. Когда его химера через тринадцать месяцев после «рождения» так и не пришла в сознание, он пришел в отчаяние. Последняя надежда – техника призыва свободной души – сработала, слава богам, и девочка пришла в сознание.

Орочимару удалось забрать ее из лаборатории Корня, при условии, что он вернет ее назад, когда вырастит полноценного бойца. Но он радовался такой удаче, к тому же за это его перестали лишать зарплаты и освободили от уплаты оставшегося долга – эксперимент все же удался. Орочимару рассчитывал, что за три-четыре года он вполне может подготовить безопасные пути отхода, и убраться из Конохи вовремя вместе с девочкой. Проблемы с ее обучением и воспитанием он не видел – у него уже была ученица, к тому же пришлая душа явно вышла из детского возраста.

Имя «Тамаэ» для девочки вырвалось у него практически неосознанно. Просто «жемчужина» - это первое, что ему пришло в голову, когда он увидел ее шевелюру при свете дня. Более короткое наименование «Тама» – «драгоценность», тоже подходило ей как нельзя кстати. Сейчас она была для Орочимару одной из самых ценных вещей в мире. Особенно если учесть, сколько нервов, сил, да и средств он в нее вложил. Любой ученый на его месте чувствовал бы то же самое.

Первое время Орочимару почти не вмешивался в процесс социализации пришелицы в их мире, встречаясь с ней только по вечерам во время занятий языком. Но уже тогда он отметил ее серьезное отношение к обучению, быстрый ум, интуицию и фотографическую память.

Вернувшись с длительной миссии, он сразу отметил возросший уровень знания языка и находчивость Тамаэ. Та не растерялась, оставшись без денег и быстро нашла способ пополнить бюджет, притом не лишенный некоторого нахальства. Тогда же выяснились ее высокие сенсорные способности.

Орочимару наконец смог нормально поговорить с ней и выяснить, кто она и откуда. Тамаэ рассказала ему настолько невероятные вещи, что он поначалу не мог поверить в то, что услышал. В голове не укладывалось, что их мир мог оказаться выдуманным. Тамаэ чуть позже на его сомнения заявила, что их мир существует в параллельной реальности, просто «приснился» тому самому Масаши, и он под впечатлением нарисовал свою книгу, по которой сняли аниме. В теорию существования параллельных миров Орочимару поверил безоговорочно, тем более что перед глазами был яркий пример – призывные планы можно было вполне признать отдельно существующими параллельно людскому мирами, со своим течением времени и законами. Единственным отличием от мира Тамаэ было то, что в план призыва можно было попасть, а потом вернуться обратно.

В том, что в созданное им тело поселилась душа взрослого человека, были и плюсы, и минусы. С одной стороны, ему не пришлось прививать девочке элементарные навыки самообслуживания. Кроме того, пришелица оказалась образованной и с внушительным запасом знаний и умений. Это тоже был большой плюс. Но с другой стороны, она была человеком с уже сформировавшимся мировоззрением и четкой жизненной позицией, поэтому ждать от нее полного подчинения не приходилось с самого начала.

Хотя во «взрослости» Тамаэ Орочимару очень сильно засомневался, когда в первый раз привел ее в лабораторию. Она с такой детской непосредственностью начала лазить по шкафам и осматривать оборудование, что он не удержался от вопроса, сколько же ей было лет.

– Тридцать четыре, – ответила Тамаэ, не отрываясь от ощупывания приборов.

– Что-то не похоже, – скептически отозвался он. – Ведешь себя как девчонка.

– Мне здесь сколько? Тринадцать, – заявила она. – Так что считайте, что я впала в детство, и не мешайте мне развлекаться.

Это «детство» она решила, по всей видимости, сделать основной линией своего поведения, что Орочимару дико раздражало. Он привык общаться со взрослыми серьезными людьми, так что ее ребячество по поводу и без он считал неуместным, а для шиноби даже опасным. Хорошо еще, что ей хватало ума быть серьезной в лаборатории и на тренировках.

С самого начала он пристально наблюдал за ней, занося все полученные сведения в специальный журнал, и через некоторое время с удивлением обнаружил, что может выделить четыре почти самостоятельные личности, проявляющие себя в различных ситуациях.

Первая, и основная – девочка тринадцати-четырнадцати лет – смотрела на мир широко открытыми глазами, задавала множество вопросов, носилась повсюду со скоростью бешеного животного, говорила обычно чересчур громко, любила шутки и анекдоты, зачастую довольно глупые, сладости, а также различные девичьи штучки и подолгу вертелась перед зеркалом. Носила преимущественно шорты и яркие футболки, легкие парусиновые туфли или вообще бегала босиком, пела песни на смеси нормального человеческого и одного из иномирских языков, инглише, как она его называла, но никогда не на своем русском. Была довольно безалаберной, хотя, как ни парадоксально, никогда ничего не забывала и не теряла. При этом была хорошей хозяйкой, прекрасно готовила, проявляя изрядную изобретательность.

Вторая всегда проявлялась в лаборатории, хотя Орочимару замечал ее черты и раньше, во время первых занятий языком. Холодная, уравновешенная, собранная, педантичная до занудства, аккуратная, она появлялась, как только Тамаэ надевала лабораторный халат. Эта личность ценила хороший юмор, тонко шутила сама, иногда доходя до сарказма, передвигалась неторопливо, все делала размеренно, хотя когда требовалось, скорость ее реакции равнялась скорости третьей личности. Она тоже не забывала никогда и ничего, хотя, пожалуй, это качество относилось ко всем. Любила лабораторию и была готова пропадать в ней часами.

Третья вылезала на тренировках. Осторожная, быстрая, всегда собранная и готовая к броску – вероятно, змеиные гены сказывались. Сенсорика у этой личности проявлялась наиболее сильно, причем по всем возможным направлениям. Эта не шутила и не пела песен никогда, даже разговаривала только по существу и короткими фразами. Носила одежду темных неброских тонов, позволявшую легко маскироваться. Любила оружие. Любое.

Ну и наконец четвертая, самая загадочная. Ее Орочимару обнаружил самой последней да и то случайно. Однажды он вернулся с миссии и, не застав Тамаэ дома, пошел искать ее в подвал. Она лежала на полу полигона, подложив руки под голову, и тихо пела что-то щемяще грустное по-русски. Из-под сомкнутых век текли слезы, голос дрожал, а на лице застыла такая печаль, что Орочимару невольно забеспокоился. Почувствовав его присутствие, она подняла голову, прекратила петь и улыбнулась. На вопрос, что случилось, она отшутилась и, вытерев глаза и нос, как ни в чем ни бывало помчалась в дом, мгновенно превратившись в личность номер один. После этого Орочимару еще несколько раз сталкивался с этой загадочной четвертой, которая при его появлении сразу пряталась за другими.

Через пару месяцев Орочимару смог обобщить все полученные наблюдения и составить краткие характеристики. Он как раз записывал их в журнал наблюдений, сидя за столом в своей комнате, когда Тамаэ просунула голову в дверь и сказала, что его ожидает «какой-то мужик в дурацкой маске». Так личность номер один всегда называла анбушников. Вторая называла их анбушниками, третья масочниками, а четвертая всегда пряталась, так что у нее спросить не удалось.

Когда Орочимару вернулся в комнату, Тамаэ стояла коленями на стуле и, оперевшись на стол локтями, читала его записи. Он решил посмотреть на ее реакцию и ничего не сказал, молча подойдя к столу. Тамаэ, высунув кончик языка, быстро перечитывала текст, весело хихикая при этом, а потом, не глядя на него, взяла карандаш и начала писать в его журнале, вслух комментируя свои записи.

– Личность номер один, личность номер два – это скучно и длинно. Нужно их назвать в соответствии с ассоциативным рядом. Так, посмотрим, – сказала она, покусывая кончик карандаша. – Ага, первую назовем просто «Девочкой», вторую… ммм… ну, раз она в лаборатории проявляется, тогда будет «Химиком», – и она черкнула еще несколько иероглифов рядом с нужной записью. – Третья… не знаю… куноичи? Воительница? – Она почесала затылок карандашом, задумчиво глядя в журнал, а потом просияла, – точно, назовем ее «Амазонкой». Это такие женщины были у нас в древности, – пояснила она в ответ на его вопросительный взгляд. – У них было свое государство, в котором не было мужчин. Их только для размножения приводили. Воевали они и сами очень хорошо, и мужики им были ни к чему. А четвертая… ну… пусть будет «Русская».

– Почему?

– Потому что, – ответила Тамаэ, дописала слово и, положив карандаш, встала и улыбнулась.

– Логично, – с нескрываемой иронией заметил Орочимару.

– Ага, – весело отозвалась Тамаэ и поскакала к выходу из комнаты.

– Тама, – остановил ее он у самых дверей. – Тебя не смутило то, что ты прочитала про себя?

– … – Она удивленно обернулась. – А должно смущать? Вы взаимодействуете с реальностью так, как считаете нужным, и если вам требуется записывать то, что вы видите, а потом анализировать, что же в этом плохого и почему должно мне не понравиться? К тому же в целом ваши выводы правильные. – Она полностью повернулась к нему и задумалась на несколько секунд, превращаясь из Девочки в Химика. – Хотя я бы не стала делить меня на отдельные личности. Это скорее разные стороны одной и той же меня, просто соответствующие конкретному месту и времени. – И она, улыбнувшись напоследок яркой улыбкой Девочки, вылетела из комнаты, на ходу напевая что-то, кажется, про оживших кукол*.

Орочимару сел за стол и записал все, что только что произошло. Подумав, он согласился с предложенными Тамаэ именами и в дальнейшем пользовался ими. Согласился он и с ее замечанием относительно единой личности, проявляющей разные стороны. Девочка, сосредотачиваясь на чем-то, становилась очень похожей на Химика, Химик иногда даже в ходе серьезного эксперимента могла отпустить неожиданную шутку или начать придуриваться, Амазонка сразу после тренировки уступала место Девочке, а Девочка – Амазонке в случае непредвиденной ситуации или при появлении опасности.

Эти четыре стороны одной личности серьезно действовали ему на нервы. Химик была бы идеальным лаборантом, если бы не ее занудство и непробиваемое спокойствие, Девочка его раздражала абсолютной нелогичностью и шумностью, Русскую с ее странной меланхолией он вообще не понимал, Амазонка жила животными инстинктами, и с ней тоже невозможно было общаться по-человечески, но та хотя бы походила на шиноби, и все четверо были совершенно непредсказуемы. Где среди них настоящая Тамаэ – совершенно непонятно. Вероятно, успешно прячется за своими масками, и это внушало наибольшие опасения. Ясно было одно – она ему не доверяет и поэтому скрывается за искусственными личинами.

К тому же Орочимару всерьез стал подозревать, что Тамаэ целенаправленно выводит его из равновесия. Только для чего, трудно было предположить. Даже несмотря на свою доказанную уже безбашенность, самоубийцей Тамаэ не была, как и дурой, и не могла не понимать, что злить змеиного саннина опасно для жизни. Тогда зачем все это?

Орочимару понимал, что его привычная размеренная жизнь неумолимо рушится, а сам он медленно сходит с ума. Во всяком случае, по-другому назвать его лишенные логики поступки, спровоцированные им же призванной гостьей, было нельзя.

Взять хотя бы тот случай, когда Орочимару разрешил Тамаэ попробовать получить спирт в домашней лаборатории. Он тогда дал добро только для того, чтобы она отстала от него, поскольку в тот момент его мысли были заняты новым проектом на работе, и никак не думал, что она осуществит свою задумку. Однажды, зайдя вечером в лабораторию, он чуть не задохнулся от витавших там спиртовых паров. Тамаэ, уже изрядно навеселе, вальяжно развалилась на стуле, положив ноги на стол, и попивала прозрачную жидкость из пробирки. Перед ней на столе стояла целая батарея колб.

– Ты бы хоть вытяжку включила, – морщась от запаха алкоголя, заметил он.

– О, сенсей! – Тамаэ тут же подскочила к нему.

Она радостно сообщила ему, что получила семнадцать образцов разной степени крепости и очистки, и он непременно должен попробовать их все, чтобы определить лучший. Орочимару позже всерьез решил, что на нем применили какое-то неизвестное гендзюцу, потому что он никогда, будучи в здравом уме, не согласился бы на подобную авантюру. Он попробовал все семнадцать образцов по два раза, после чего был в стельку пьян и уже не контролировал то, что делал. Все, что он вспомнил, проснувшись наутро с жестоким похмельем, так это то, что они наперегонки катались по лаборатории на стульях на колесиках и пели песни про мороз и золотые горы**. Тамаэ еще порывалась сходить погулять, но ему удалось отговорить ее. Несложно представить, что было бы, если б они вдвоем в таком виде появились на улице. Тамаэ же явно не ограничилась бы простой прогулкой и ввязалась в какие-нибудь неприятности.

После этого гнать спирт он запретил.

Впрочем, Тамаэ находила, как развлечься, и без этого. Ему иногда казалось, что она воспринимает свою новую жизнь как некую игру, поэтому не относится к ней всерьез. Это, между прочим, грозило ей неприятностями в будущем. Орочимару как то попробовал провести с ней воспитательную беседу на эту тему. Ни к чему хорошему это, разумеется, не привело.

– Да ладно, сенсей, – отмахнулась Тамаэ. – Живем один раз, почему бы… – тут она вдруг умолкла и, резко посерьезнев, уставилась на него.

– Что? – спросил он.

– К нам с вами это выражение не подходит, – ответила Тамаэ после некоторого молчания. – Вы собираетесь жить вечно, а у меня вообще вторая жизнь, – мрачно заметила она, а потом снова повеселев, добавила, – но это не повод отказываться от маленьких радостей. – И убежала, наверное, на поиски этих самых радостей. Никаких выводов, естественно, она не сделала.

Или эта ее дурацкая привычка при любом удобном случае рассказывать свои иррациональные сказки? Какое отношение к нему имели какой-то Колобок или Кащей Бессмертный, Орочимару искренне не понимал. Не понимал так же и то, как Тамаэ удавалось втянуть его в философский диспут о смысле этих самых сказок, причем применительно к нему. Он ощущал, как у него закипают мозги от тех доводов, которые ему приводила девушка и собственных контрдоводов. Как их яростные споры до хрипоты не заканчивались дракой, так и осталось загадкой. Самое интересное, что Орочимару прекрасно понимал, чем ему грозит очередная дискуссия, но с упорством, достойным лучшего применения, ввязывался в это дело.

А еще как-то раз он решил ее спросить, почему Русская плачет, когда поет свои песни. Лучше бы он этого не делал. На него вылился такой поток совершенно непонятных ему объяснений, что у него тут же заболела голова, и он зарекся когда-нибудь спрашивать Тамаэ вообще о чем-нибудь. Это, кстати, его не спасало. Тамаэ любила почитать, а во время чтения обязательно комментировала прочитанный текст в своей излюбленной манере – сарказма ей было не занимать. Особенно ей нравилось разносить в пух и прах историю мира шиноби и деяния отцов-основателей. Орочимару ее комментарии злили, но еще больше его злило то, что чаще всего она оказывалась права.

Никто и никогда не бесил змеиного саннина так, как его ученица.

Утешало Орочимару только одно – эта легкомысленная на первый взгляд девица очень ответственно подходила к тренировкам и продвигалась довольно быстро. Его дом, его лаборатория и все доступные Тамаэ бумаги также находились в безупречном порядке. Только поэтому он ее и терпел. Хотя желание ее удавить собственными руками возникало все чаще. Тогда ему приходилось останавливаться, вспоминать навыки медитации и напоминать себе, что эта девочка – его лучшее творение, и повторять как мантру, что она вырастет, перебесится и успокоится, убеждать себя, что такой критически настроенный разум для шиноби благо, а ее неуемная энергия, направленная в нужную сторону, даст потрясающие результаты. Должна была дать. «Если я доживу до этого момента» – в конце такого разговора с самим с собой добавлял Орочимару, – «И раньше не убью ее».

И он загружал ее новыми тренировками, производством разных веществ в лаборатории, скинул на нее все взаимодействие с поставщиками и покупателями, записал на курсы ирьенинов, даже допустил до анализатора генома, лишь бы она была занята под завязку, и у нее не оставалось времени на полоскание его драгоценного мозга. Слава богам, в начале второй осени она пробудила способность управлять волосами, а во вторую весну Райтон, и тренировки с ними отняли у нее еще немного времени.

То ли эта загруженность сказалась, то ли его молитвы были наконец услышаны, то ли Тамаэ наигралась, то ли он сам привык к ее выходкам, но через два года ему удалось немного расслабиться.

Правда, ненадолго.

Черт его дернул отправить ее в призывной мир. Она вернулась через четыре часа, то есть в призыве провела больше суток, залитая собственной кровью, с безумными глазами и неудержимой решимостью вернуться обратно. И он испугался. Прежде всего того, конечно, что она не вернется. Он прекрасно помнил, как недружелюбно встретил его мир змей. Тамаэ, несмотря на ее успехи на тренировках, было далеко до его уровня в том же возрасте. Он едва удержался от того, чтобы запереть ее в одной из специальных камер Корня, ограничивающих работу с чакрой и, соответственно, не допускающих ухода в призывной план, и с неспокойной душой отпустил ее. О чем тут же пожалел.

Всю неделю он жил как на иголках, отпросился с работы и сидел в подвале, в лаборатории, чтобы не пропустить момент возвращения, ведь вернуться раньше срока она решилась бы только в случае серьезных ранений, когда каждая минута на счету.

Как назло, его отправили на миссию. Управившись в два дня вместо четырех, он помчался домой. Тамаэ не вернулась через положенные семь суток. Ему пришлось ждать еще пятнадцать часов, прежде чем он почувствовал знакомую чакру. Чувство облегчения тут же сменилось беспокойством, когда он понял, во что она вляпалась в буквальном смысле. Спасибо его быстрому уму и реакции – Тамаэ отделалась только бредом и временной потерей тактильной чувствительности.

После возвращения из Рьючидо их жизнь сильно изменилась. Казалось, все стало именно таким, как и хотел Орочимару – они виделись только за завтраком, потом он уходил в лаборатории Корня, она – в Академию, вечером, когда он возвращался, она уже уходила на дежурство в госпиталь, с которого возвращалась поздно ночью, или на тренировки в план призыва, длительность которых быстро возросла до десяти часов реального времени, так что она отсутствовала практически всю ночь. Никто его больше не беспокоил дурацкими разговорами, не бесил едкими комментариями, не втягивал в споры. Мало того, у него возникло стойкое ощущение, что Тамаэ его избегает. Все стало почти как прежде.

И это почему-то раздражало больше всего.

Джирайя появился вовремя, как всегда. Орочимару требовался совет.

Тамаэ с грацией гейши поприветствовала его друга, накрыла на стол и упорхнула из кухни. Через минуту она исчезла и из дома.

– Не понял, – сказал Джирайя, застыв с бутылочкой саке, наклоненной над чашкой. – Куда она подевалась?

– В план призыва, – ответил Орочимару, почему-то вздохнув. – У нее тренировка. Вернется часа в четыре утра, так что у нас полно времени. Наливай.

Джирайя уверенным движением разлил саке, выпил и закусил куском жареной рыбы. Орочимару последовал его примеру. Некоторое время они молчали, планомерно напиваясь и наедаясь перед серьезным разговором. Двум старым друзьям было о чем поговорить. Они оба уже порядком набрались, прежде чем Джирайя перешел с отвлеченных тем на то, что его очень заинтересовало. Несмотря на кажущуюся безалаберность, он был очень умен – не посылали бы его иначе на разведывательные миссии – и сразу заметил и мрачный вид своего товарища, и взгляд, которым он проводил свою ученицу, и тяжелый вздох, непроизвольно вырвавшийся у него, когда он понял, что она ушла.

– Какая милая девушка твоя новая ученица, – сказал он как бы невзначай.

– Еще немного, и я бы удавил эту милую девушку собственными руками, – отозвался Орочимару, опрокидывая в себя очередную чашку саке.

– Что так?

– За те два с половиной года, что мы живем в одном доме, она вынесла мне весь мозг, – пожаловался тот, потерев глаза. – Если бы я знал, что она окажется такой… такой… проблемной, – наконец нашелся он, – то никогда бы не забрал ее.

– Да ладно, – недоверчиво протянул Джирайя, – какие проблемы могут быть от такой крошки? И фигурка, и личико – что надо. – Он даже потер руки, многозначительно ухмыляясь. – А то, что характер с огоньком, так это даже лучше.

– Джирайя! – Орочимару поднял голову и хлопнул рукой по столу. – Не вздумай! Она еще слишком мала для такого!

– И ничего не мала! – вскинулся Джирайя. – Сколько ей? Шестнадцать? Самое время…

Он не договорил, потому что Орочимару, перегнувшись через стол, схватил его за воротник.

– Только протяни к ней свои шаловливые руки, – прошипел он ему в лицо, непроизвольно выплеснув ки, – и я не посмотрю, что ты мой друг.

Джирайя поднял обе руки в жесте примирения и сделал извиняющееся лицо. Орочимару отпустил его, вернулся на стул, снова налил саке себе и товарищу и выпил, не дожидаясь его.

– Ну так в чем же проблемы? – Джирайя, поправив одежду, решил вернуться к теме разговора. Отношение своего друга к девушке он уже выяснил, осталось понять, понимает ли это он сам.

– Я не знаю, – честно ответил Орочимару. А потом выложил своему другу все, что накопилось у него за эти два с лишним года. Джирайя хохотал как сумасшедший, слушая про все те тяготы и лишения, которые пришлось вынести его незадачливому товарищу, а под конец просто утирал выступившие слезы. Орочимару сначала обиделся, а потом тоже начал посмеиваться. Он вдруг увидел все словно бы со стороны, и ему действительно стало смешно. А может, алкоголь сказался.

– Как я рад, что кому-то наконец удалось вытащить тебя из твоего ледяного панциря, – сказал наконец Джирайя, вдоволь насмеявшись.

– Откуда ты взял, что мне это надо, – недовольно отозвался Орочимару. – Мне и так неплохо жилось.

– Да ладно, неплохо ему жилось, – проворчал Джирайя. – Посмотри на себя. Тебе скоро тридцать семь, а у тебя ни жены, ни детей.

– Сам то, – беззлобно огрызнулся змеиный саннин.

– У меня другая ситуация. Я влюблен в Цу.

– Ага, и потому шляешься по бабам?

– Я ищу вдохновение, – отмахнулся Джирайя. – А ты совершенно свободен. И рядом с тобой такая девушка. Только не говори, что она тебе не нравится?

– Не знаю, – вздохнул его друг. – Я над этим не задумывался. – Он почесал в затылке, а потом решительно налил себе и товарищу еще саке. – Я был уверен, что ненавижу ее.

– Был?

– Был.

– А теперь?

– Теперь не знаю, – еще один тяжелый вздох. – Последнее время мы почти не встречаемся, и от этого почему-то еще хуже. – Он придвинулся поближе к Джирайе и испытующе заглянул ему в глаза. – Джи, ты понимаешь, что происходит?

– Все очень просто, – с видом знатока отозвался Джирайя, опрокидывая между делом еще чашечку саке. А потом наклонился к другу и тихо сказал, – ты влюбился.

*Песня "Living Dolls" группы One OK Rock

**"Ой, мороз, мороз" и "Когда б имел златые горы" - известные застольные песни