Леди… Данте зачем-то попробовал улыбнуться.
Она постарела, усталость липла к ней, как паутинка. Черные волосы седина сделала тускло-стальными. Под разноцветными глазами набрякли мешки, лицо избороздили морщины, щеки стали дряблыми… По человеческим меркам она была еще не стара, еще красива - той странной красотой, которой жизнь, проверив на излом и выжав досуха, награждает выдержавшего все испытания с честью. Данте эта красота не трогала.
Дьявол в нем не мог воспринимать смертность иначе, чем слабостью, а старость - редкой болезнью. Человеческая его часть… Она доживала свое, и оставалось ей недолго.
Видимо, так и следует ему измерять свой возраст - в человеческих жизнях, как в сгоревших свечах.
Данте отвернулся от окна.
Ему не было стыдно перед Леди, нет. Кто она, чтоб по мыслям о ней он судил себя? Надежный союзник, не более.
Когда-то она была его Мадонной.
Одним свои существованием она открыла ему глаза, дала цель и смысл, которые он искал и не находил всю жизнь. Непреклонная и невинная, хрупкая, самоотверженная и умеющая видеть и доверять, она стала для него олицетворением человечности, воплощением всего того, что стоило защищать, за что стоило сражаться. Это ради нее он принял наследие отца, которое раньше считал обузой.
Это ради нее он бился тогда с братом, впервые бился всерьез, не чтобы доказать Верджилу свою силу, а чтобы защитить от него мир, где живут такие, как Леди.
Это из-за нее он брата потерял.
Он и рад был бы продолжать боготворить ее, но не хотел врать самому себе.
По мере того как Данте осознавал, чего лишился, когда Верджил шагнул в пропасть, его чувства к Леди оплывали и рассыпались, исчезали, как песочный замок под ударом океанской волны.
Она по-прежнему оставалась для него символом человечества и долга перед ним, вот только долг этот Данте понемногу возненавидел глухой бессильной ненавистью. Обратного пути не было, выбор он сделал, но это ничего не меняло.
- Я сожалею, - подняв голову, произнес он в пустоту. - Я правда сожалею, Верджил. О том, что не остался с тобой в Аду. О том, что пошел против тебя.
По законам жанра ему полагалось бы налить себе виски и сидеть в кресле, смакуя жгучую древесную горечь, покачивая бокалом в полурасслабленной руке, и курить.
Только законы жанра писаны людьми и для людей, а дьяволу виски - что вода. Чтобы опьянеть, Данте пришлось бы выпить несколько бутылок, одну за одной, и то эффекта хватило бы от силы минут на пятнадцать. Да и… подобное свинство было попросту не в его вкусе. Данте не любил позволять себе слабость.
Он с приглушенным смешком качнул головой, поднялся и вышел в коридор. На ходу неспешными, механически точными движениями расстегнул рубашку, снял ее и бросил на вешалку поверх шинели. Белый открахмаленный хлопок лег резкими складками, прикрыв матово поблескивавшую черную кожу.
Свет он так и не удосужился зажечь и теперь замер перед дверью ванной, с ненужной внимательностью анализируя свои ощущения, оттягивал неизбежное, пока не решил, что со светом все же будет правильней. Лучше видно, меньше простора для воображения.
Короткий щелчок выключателя.
Войдя, Данте взглянул в зеркало. Поднял подбородок, словно ощутив у горла холодную сталь, и несколько секунд прямо и беззащитно смотрел в глаза своему отражению. Присел на край ванны, поджав ногу, и вытащил нож из-за голенища высокого сапога. Наклонился, вытянул левую руку так, чтобы не забрызгать брюки или пол.
Собранная поджарая фигура, вальяжная поза, спокойное лицо - люди, собираясь вскрыть себе вены, выглядят совсем иначе. У дьявола свой рецепт снотворного.
Два быстрых взмаха клинка - два продольных разреза. Сегодня ему не нужно - нельзя - было доводить себя до глубокого обморока или перехода в дьявольскую форму, только немного ослабить, отвлечь ресурсы организма. Чтобы легче было заснуть. И все равно Данте пришлось пальцами удерживать края ран, иначе они срослись бы моментально.
Он давно уже бросил играть со своим телом в игры, давно уже не рисовал на собственной коже кровавых цветов. Раньше это хоть немного помогало выплеснуть разъедавшее его изнутри горе, потом превратилось в ритуал и утратило смысл. Раны от ножа зарастали слишком быстро, боль проходила в секунду. А идти дальше, изощряясь в садомазохизме… Это было б еще глупее, чем напиваться. Так что теперь Данте просто пользовался тем, что достаточно сильная кровопотеря вызывала у него сонливость.
Дождавшись, пока закружится голова, он убрал пальцы с разрезов. Сполоснул ванну, смыл кровь с предплечья и с ножа, полотенцем вытер клинок и сунул обратно в ножны.
По дороге в спальню у него потемнело в глазах, и Данте с мимолетным удовлетворением отметил про себя, что рассчитал "дозу" точно. Как был, в брюках и сапогах, он почти упал на неразобранную постель.
Он лежал на спине, отупело уставившись в потолок, не решаясь сделать последний шаг и закрыть глаза. Старался ни о чем не думать. Знал, что это не поможет.
Наконец его веки дрогнули и опустились, лицо расслабилось, приняв странное, чуждое выражение вымученной покорности. Сознание поплыло, провалилось, как в темный колодец без дна, в зыбкую полудрему, в то предательское состояние, когда спящий еще помнит себя, но власти над видениями уже не имеет.
Освобожденные от железного контроля мысли со знакомой издевательской обстоятельностью вернули Данте в самый страшный день его жизни.
Он не сразу смог тогда поверить даже не глазам, это-то было легко, - нахлынувшему мгновенно и необоримо ощущению присутствия.
Когда бы они с Верджилом ни оказывались рядом, Данте чувствовал это. Если б ему завязали глаза, заткнули уши, лишили нечеловечески развитого обоняния и осязания, он бы все равно знал. Это чувство было острым, пьянящим, возбуждало и успокаивало одновременно, нашептывало: всё правильно, всё так, как должно быть. Оно было наркотиком, привитым им до рождения, и Данте не на шутку злило. Только избавиться от него было все равно, что продать душу. Взамен получить свободу, о да, постылую, не нужную такой ценой, пустую.
Это чувство было соломинкой, удержавшей Данте на краю безумия и самоубийства, когда Верджил по его милости канул в ад. Оно давало знать - эхом боли, несвязными кошмарами - что брат жив. А может быть, то были просто кошмары и просто боль, его собственная. Этого Данте боялся больше всего на свете, до сбоящего пульса и холодного пота - узнать, что Верджил мертв, - когда искал хода в Ад, выбивал из демонов все, что они знали, и дрался на верхних, безнадежно далеких от подлинных глубин тьмы уровнях. Дрался, пока мог поднять меч, пока не понимал - или умирать, или поворачивать назад.
И вот теперь все его существо кричало, что брат - перед ним, а разум бился в конвульсиях, как разрубленная надвое змея, извивался в поисках увертки. Фантастичной, невероятной, любой. Почему он ничего не чувствовал раньше, пока он не снял шлем?.. Это могла быть копия вроде Триш, демон-двойник, он мог быть просто похож… Все что угодно, только б не признавать очевидное, правду, с которой невозможно жить.
Верджил не мог стать этим. В самом безумном бреду Данте не представил бы брата таким.
Вместо смертоносной элегантности - грубая сила, вместо выверенных, запредельно точных движений - слепая ярость берсерка.
Бесформенный двуручник - вместо совершенной Ямато.
Тяжелые гротескно-уродливые доспехи… При виде их Верджил бы только поморщился недоуменно, даже коснуться побрезговал бы, не то что надевать.
Затопившее глаза алое безумие - вместо холодного блеска разума столь же острого, как лезвие его любимой катаны.
Вместо спокойного, чистого, чуть тронутого, как инеем, хрипотцой голоса - бессловесный звериный рев. Будто у убогого низшего…
Это не мог быть Верджил. Но это был он. Верджил, живой. Лишенный собственной природы, всего, чем он был, личности, воли, речи, наверно, и памяти. Измененный так, словно саму его суть последовательно вывернули наизнанку.
Они сражались, как две машины, идеальные и бездушные машины для убийства, послушные чужим приказам. Верджил - то, что от него осталось - воле Князя Тьмы, Данте, убивающий вместе с близнецом и самого себя, - велению долга. Перед людьми и… перед братом.
Нет на свете ничего злее шуток судьбы, и как же не походил этот их - последний - бой на страстный, восторженно-яростный поединок под дождем и луной на вершине Темен-ни-гру.
Очередной удар достиг цели, пробил доспехи, и горячая темная кровь брата хлынула Данте на руки.
Кровь, которую не смыть даже своей, которая останется на нем навеки.
Верджил пошатнулся, схватился за голову. Его подняло в воздух, как на крест. Он кричал, а Данте стоял и смотрел. Стоял и смотрел, пока его брат, тот, без кого жизнь была для Данте серой нескончаемой пыткой бесчувствием, не распался облаком искр.
Лязгнул об пол золотой амулет.
"Этого не получит никто, Данте. Он мой, он принадлежит сыну Спарды".
Сыну Спарды… Единственному оставшемуся.
Данте хотелось выть по-волчьи, но он молчал. Всё было кончено, а он не мог даже плакать. Демоны плачут, мертвые - нет.
Не плакал он и сейчас, очнувшись ото сна. Давно привык жить не живя.
Его тело отдохнуло, восприятие - обострилось. И даже мучительная пустота была ему на руку - настойчиво требовала напряжения и борьбы.
Данте принял душ и оделся во все свежее.
За окном светало. Склонившись над медной туркой, Данте ждал, пока темно-коричневая поверхность кофе начнет вспучиваться по краям более светлой пеной, и последний раз перебирал в уме подробности фрехортского побега и его расследования.
С транспортом у него не возникло никаких проблем. Герхард Зенгер был счастлив предоставить и грузовики, и водителей, и все, что угодно, и помогал Данте не за страх, а за совесть. Точнее, ради дочери.
Хайди взял в оборот Людвиг Крюгер через некоторое время после ареста диверсионной группы и их проводника-француза, проверяя связи которого на девушку и вышли.
Когда Данте предоставил Зенгеру возможность бежать из Германии вместе с дочерью и ее возлюбленным, да еще на положении спасителя британских подданных, старика чуть настоящий сердечный приступ на радостях не хватил.
В грозовую ночь пробить Беовульфом пару стен было пустяком, уговорить Эжена бежать вместе с остальными и то оказалось сложней. Мальчишка спорил, пытался доказать, что сможет быть полезен, и отчаянно не хотел оставлять Данте, которого он закономерно принял за "крота", без связи с центром.
Ничего не стоило ему и намекнуть старому приятелю Кельману, что неплохо бы провести внеплановую проверку зоны. Ложный след, по которому с завидным азартом бросился Людвиг Крюгер. Бросился навстречу своей смерти.
Кофе начал подниматься, и Данте снял его с огня.
Утро выдалось почти ясным, впервые за долгое время. Истосковавшийся по солнцу город млел в робких рассветных лучах, словно распускающийся бутон. Туман, засидевшийся гость, не спешил уходить, золотистой дымкой стелился по улицам, превращая Ахен то ли в столицу волшебной страны, то ли в смутный, просачивающийся сквозь веки сон. Старинные дома с островерхими крышами ловили солнце блестящими окнами.
Казалось невозможным, что старый, все повидавший, устало-спокойный город может в один день превратиться в дымящиеся оплавленные руины, а повседневная суета - смениться ужасом умирающих под бомбами людей. Казалось невозможным, что эти же люди могут и хотят сидеть за штурвалами самолетов, несущих жуткую смерть таким же, как они.
Две тысячи лет назад Спарда избавил людей от демонов, и люди стали ими сами. Не так, как Аркхэм - проще, страшней, отвратительней.
Данте остановился у витрины по правую сторону улицы. По стеклу полукругом шла потускневшая надпись: "Шкафчик старого Йоганна", на полках стояли банки с кофе и чаем - жестяные, стеклянные, лаконично подписанные и изукрашенные драконами и иероглифами.
У темно-зеленой жестянки с аргентинским кофе крышка была откинута, и у основания лежало пять коричневых зернышек.
Это место было пунктом связи Данте с его радистом, а открытая банка с выложенными рядом зернами - условным сигналом "срочные новости" и "провал".
Он ни в коем случае не должен был заходить, но зашел. Ильзе, такая же медно-рыжая, как ее двоюродный брат Рудольф, сидела за прилавком, уронив голову на скрещенные руки. Услышав звон колокольчика над дверью, она вскинулась и в ужасе уставилась на Данте. Глаза у нее были красные, опухшие.
- Здравствуй, Ильзе, - спокойно произнес он. - Как у тебя дела?
- Все хорошо, - выдавила она, отчаянно кивая на витрину, и добавила, запинаясь, - привезли твой любимый, аргентинский.
- Сколько? - Данте чуть усмехнулся и указал взглядом на выкрашенную фисташковым дверцу позади прилавка.
За тонкой деревянной перегородкой он чувствовал двоих. Слышал, как бьются их сердца.
- Дв… две возьмешь? - подтвердила Ильзе.
- Конечно.
Он мягко и уверенно отодвинул девушку в сторону и распахнул дверь.
Двое солдат ничего не разглядели и не поняли. Когда Данте двигался по-настоящему - по своим собственным меркам - быстро, люди редко успевали заметить хоть что-нибудь. Он не стал убивать, оглушил обоих легкими, тщательно просчитанными ударами.
Вернулся в лавку, требовательно глянул на Ильзе - та вытянула руку к одной из верхних полок. Данте кивнул, легко вскочил на прилавок и, потянувшись, достал магнитофон. Остановил запись, соскочил вниз.
- Рассказывай, Ильзе. Вначале, что с Руди.
- Он… Его арестовали. Домой пришли, - молодая женщина взяла себя в руки и говорила короткими, по существу фразами, быстро и глубоко дыша.
- Ты была при этом?
- Нет, за мной явились сюда.
- Что они знают?
- Ничего, от меня ничего! У нас нашли рацию, но Руди взял все на себя, сказал, что я ничего не знала. А дальше… дальше молчал.
Она смотрела ему в глаза прямо, отчаянно и моляще, и Данте ощутил странную горечь оттого, что ее боль и жертва Руди, которого он знал много лет, который был ему предан и верил в него как в бога, ничего для него не значили.
- Когда это было?
- Пять дней назад.
- Кто вас допрашивал?
- Твои, из контрразведки, - Ильзе на миг зажмурилась, потом схватилась рукой за шею. - Капитан Штеммлер… Я так боюсь за Руди! Что они сделают с ним, он такой упрямый!..
- Ты говоришь, что они ничего не узнали, - то, что Ильзе не лжет, Данте было очевидно, но он должен был уточнить, - тогда почему здесь была засада?
- Я, когда меня расспрашивали, сказала… сказала, что иногда Руди оставлял здесь вещи, а я передавала их, если кто-нибудь из клиентов спрашивал. Книги, журналы… Я знала, что должна быть здесь, чтобы ты…
- Ты рисковала, - Данте взял ее за плечо и осторожно сжал. - Спасибо.
Ильзе вымученно улыбнулась.
- Это мой долг. И потом, - она на миг опустила глаза и тут же взглянула на него с почти фанатичной верой, - ты единственный шанс Руди.
- Я сделаю для него все, что смогу.
Данте кивнул, отпустил Ильзе и пошел вдоль полок с чаем, разглядывая этикетки.
Пять дней.
Данте думал о том, что станет делать, если Рудольф расколется или уже раскололся. С одной стороны, расскажи он о Данте всё, ему вряд ли ему поверят, с другой - почему бы и нет. Об увлечении кайзера оккультизмом ходило достаточно слухов. Если они окажутся правдой, если Вильгельм с присными клюнут, если окажутся достойными противниками… Сыграть в открытую может быть забавно.
Данте усмехнулся. Доппельгангер был прав, давно на него никто не охотился.
- Что за новости вы имели в виду?
Когда он неожиданно обернулся, Ильзе вздрогнула.
- Руди получил… - она замялась, подбирая слова, - шифровку.
- Так, - подбодрил ее Данте. В его голосе слышалось едва уловимое предостережение - никаких недомолвок.
- Это был запрос готовности к приему чего-то сверхсрочного, - вздохнула девушка. - Руди подтвердил, и передача прервалась. Он вызывал еще несколько раз, но они не отвечали.
Она могла бы сказать, что шифровка прошла и Руди ее видел и запомнил. Это был бы лишний повод броситься ему на выручку сломя голову.
Полудемон нахмурился.
- Еще что-то?
- Нет. На следующий день Руди арестовали.
- Ты знаешь, откуда он вел передачу?
Ильзе покачала головой, в рыжих, аккуратно подстриженных, но не уложенных волосах блеснула серебряная нить.
- Он не говорил. Ездил куда-то за город, как всегда, но куда именно, я не знаю.
Рудольф был слишком опытен, чтобы вести передачу из одного и того же места, чем он мог себя выдать? Не повезло? Данте дернул подбородком. Несвоевременные вопросы. Он взял с полки банку с китайским белым чаем, поставил на прилавок перед Ильзе и улыбнулся.
- Ты сделала все, что могла. Для меня и для Руди. У тебя есть снотворное?
Ильзе удивленно распахнула глаза.
- Зачем?
- Есть или нет?
- Может, и было, - растерянно пробормотала она и, не дожидаясь приказания, принялась ворошить содержимое прилавка. - Да, нашла.
- Влей им, - Данте махнул рукой в сторону кладовки и по-прежнему валявшихся без сознания солдат. - Рядом поставь чашки из-под чая и в них снотворного тоже накапай. И уезжай. На резервную квартиру на Беренштрассе. Помнишь там все?
Ильзе кивнула. Выглядела она совсем опустошенной.
- Хорошо.
- А Руди? Тот капитан… Он сказал, если я попытаюсь бежать, его… его…
Данте взглянул ей в глаза.
- Ильзе. О Руди позабочусь я.
- Да, - она прерывисто вздохнула. - Хорошо. Если… когда ты вытащишь Руди, пожалуйста, дай мне знать!
- Дам.
Ровно в восемь Данте был в штаб-квартире контрразведки на Рохусштрассе, передавал адъютанту Мёринга отчет о расследовании побега.
В одиннадцать двадцать пять Мёринг вызвал его к себе.
- Очень интересное дело, - произнес он, поигрывая брелоком - золотым кружком, вращающимся внутри кольца. - Вы отлично поработали, Летцштерн.
- Благодарю.
- Неурожайное, но интересное.
- А этот Кельман? Его ведь взяли?
- Он божится, что ничего не знал, что его втянули обманом. Валит все на кого бы вы думали?
Мёринг сделал паузу. Данте смотрел на него выжидающе, со спокойным интересом.
- На убитого им полковника Крюгера.
Данте поднял брови.
- Вот это молодец. Надо бы взять на заметку, если меня когда-нибудь придут арестовывать - пристрелить бедолаг и повесить на них все свои грехи.
- А вы грешны? - немедленно поинтересовался Мёринг.
- Разумеется, иначе какой бы от меня был толк в нашем деле?
Мёринг вежливо рассмеялся.
- Правда, из праведников разве что провокаторы получаются. Однако утверждения Кельмана, при всей наглости и бредовости, не совсем бездоказательны, особенно с учетом ваших новостей.
- Вот как?
- Н-да, - протянул генерал. - Крюгер участвовал в расследовании ментонского инцидента, и именно он вышел на Хайди Зенгер, а значит, и на ее отца, который, как вы утверждаете, был одним из организаторов побега. Крюгер оставил Хайди под домашним арестом, хотя вполне мог бы и, насколько я представляю его характер, даже должен был трясти ее в подвалах Службы, пока она не рассказала б ему всего, что знала и могла выдумать.
Тому, что Хайди фактически выпустили на свободу, очень осторожно и действуя исключительно косвенно, способствовал Данте. Пожалуй, это было самым тонким и сложным моментом во всей операции.
- Ну, в том расследовании участвовало много народу. Хотя бы и я.
Руководитель контрразведки хмыкнул.
- Про вас, на ваше счастье, Кельман ничего не говорил. Вы его знаете?
- Нет. Не припоминаю, во всяком случае.
- А вот с Крюгером он якобы был знаком. Мы проверили, и, представляете, нашлись свидетели, которые видели, как они вместе неоднократно играли на бильярде.
Данте даже знал, как этих свидетелей звали.
- Действительно интересно. Но все еще не шибко доказательно. Разрешите мне продолжить это дело?
- Нет, - Мёринг покачал головой. - Ауманн ни за что не даст вам спокойно работать, слишком все это задевает Службу. Я найду для вас что-нибудь более перспективное.
Сплетя пальцы в замок, Данте секунду раздумывал, не стоит ли настоять на своем, потом кивнул.
- Жаль, что вы не вернулись днем раньше, - вдруг посетовал Мёринг. - Сколько у вас времени ушло, чтобы расколоть того француза? Полчаса?
- Нодэ? Вы мне льстите. Я потратил не меньше полутора.
Мёринг раздраженно фыркнул и ненадолго замолчал. Собственноручно налил себе и Данте чаю. Серебряный поднос с чайником, чашками и небольшой вазочкой итальянского печенья Кунц принес еще в начале их беседы, но он так и стоял нетронутым на краю стола.
- Вы потратили полтора часа на предателя, опытного диверсанта, а Штеммлер - полтора дня на радиста.
Данте весь подобрался. Прищурился, не скрывая заинтригованности.
Полтора дня - и все? Рудольф заговорил? Игра в открытую начинается? Непохоже…
- Штеммлер взял радиста? Кто-то из тех, кого мы вели? Или новый?
- "Меркурий".
"Меркурий" было кодовое имя, присвоенное передатчику Руди контрразведкой на основе немногих обрывочных перехватов.
- Редкая удача, - сдержанно похвалил Данте.
- Именно! Но воспользоваться ей нам, по милости Штеммлера, может не удасться, - генерал резко поставил чашку на блюдце. - Радист - его звали Рудольф Хенке - убил себя, ничего не сказав. Разбил голову о стену камеры. Единственное, что у нас есть - передатчик. Но без кодов, без почерка грош ему цена.
О засаде в магазине Ильзе Мёринг не сказал.
На лице Данте не дрогнул ни один мускул.
"Прощай, Руди. Тебе спасибо уже не скажу ни я, ни те, кого ты защищал. Кроме Ильзе, тебя даже некому будет помнить".
- Вы полагаете Штеммлера виновным? - уточнил он. - С теми, кто, как потом выясняется, способен умереть, лишь бы не выдать своих, не может быть никаких гарантий. Недожмешь - ничего не скажут, пережмешь - покончат с собой.
Мёринг рассеянно кивнул, думая о чем-то своем, и проворчал:
- Ему следовало лично проследить, чтобы у арестованного, раз он столь ретив, не было такой возможности. А не полагаться на тюремную охрану, которая дальше устава не рассуждает.
Той ночью Данте разбудил - во всех смыслах - своего агента в Штольберге, одном из столичных пригородов. У Мартина хранилась запасная рация, и они два часа просидели в лесу под холодным дождем, пытаясь связаться с Лондоном. С Леди. Ответа не было. Данте подвез Мартина до дома и уехал, приказав продолжать попытки и в случае успеха немедленно дать знать.
Прошла неделя, Леди по-прежнему молчала.
Незнание ситуации тревожило, и Данте склонялся к мысли, что придется либо посылать за пролив кого-то из ближнего круга, либо ехать самому. За одну ночь не успеть, значит, придется готовить повод и командировку хотя бы в Кале, но это время.
Его интуиция буквально кричала, что времени - нет.
С Ильзе он встретился на второй день после того, как узнал о смерти Рудольфа. Можно было бы позвонить, можно было передать через хозяина квартиры, но Данте пришел сам. Удивился тому, что что-то еще осталось в нем от сентиментального идиота, не считавшего слова "долг чести" пустым звуком, но рассказал все, ничего не смягчая и не утаивая. Рассказ вышел коротким, утешать плачущую Ильзе Данте не стал. Утешения, соболезнования, обещания, заверения - он всегда считал их почти издевкой, ложью, призванной успокоить собственную совесть, а не помочь тому, кому помочь нельзя, а сочувствие… Сочувствовать он не мог.
На восьмой день с потери связи, возвращаясь со службы, Данте почувствовал за собой слежку. Отрываться или обострять нужды не было - он шел домой, в чем и предоставил наблюдателям убеждаться.
В том, что к нему кого-то приставили, ничего необычного не было - в Министерстве взаимная подозрительность департаментов цвела махровым цветом, а Мёринг, говоря, что Рудольф умер, ничего не раскрыв, не лгал. Однако понять причину следовало.
На следующий день слежка пропала, и это удивило Данте куда сильней, чем ее появление. Ошибка? Его? Наблюдателей? Вряд ли.
Он снова вернулся домой. Десять, пятнадцать лет назад он задохнулся б от беспощадной иронии этой простой фразы, а теперь это было почти правдой - для того, кем он стал. Дом, говорят, там, где сердце. Если сердца нет, дом может быть где угодно, и его не будет нигде.
Данте захлопнул за собой дверь, втянул носом воздух и кивнул самому себе. Загадка краткого наблюдения разрешилась.
- Не включайте, пожалуйста, свет, - донеслось из гостиной.
- Хорошо, - Данте усмехнулся. - Неожиданные встречи становятся тенденцией.
Не раздеваясь и не доставая оружия, он пошел на голос.
- Вы принесли на хвосте моих коллег, Эжен, и за окнами следят?
Мальчишка, надо отдать ему должное, задохнулся от удивления почти неслышно и быстро справился с собой. Он сидел в кресле, весь собранный, напряженный не нервически, а сознательным усилием воли. По тому, как он дышал, словно боролся за каждый вздох, по черным кругам вокруг глаз видно было, что он запредельно устал.
- Вы знали, что это я? - голос у него был хриплый.
Данте сел напротив, закинув ногу на ногу.
- Неважно, - всего мальчик не знал, оставалось понять, что он хочет сообщить. Причину обрыва связи. - У вас нет сил на разговор о второстепенном.
- Да…
- Так за вами следили?
- Не знаю… Могли. Простите, я проверял и не заметил слежки, но уверен быть не могу.
- Тогда к делу. Что случилось неделю назад, и почему вы сообщаете мне лично, а не радируете?
Эжен Нодэ вздрогнул, стиснул кулак, вскинул голову. Его движения были резкими, будто плохой кукольник дергал за нити марионетку.
- Мисс Сэкридж… мертва. Ее убили.
Данте едва не выругался. Он думал об этом, думал, но не верил.
- Рассказывай все. Или нет, идем на кухню. Выпьешь кофе.
Мальчишка покорно поднялся и поплелся за ним. Он смог не уснуть, пока Данте молол зерна и варил ему кофе крепкий настолько, что уместней было бы слово "концентрированный", и начал говорить прежде, чем напиток был готов.
- Когда мы вернулись в Англию - я говорю "мы", потому что ребят готовили там, я-то туда первый раз попал - нас встретили отнюдь не с распростертыми объятиями. Задание провалено, мы живы, значит, раскололись, да еще таинственным образом сбежали. Думаю, нас всех бы снова сунули за решетку, если б не мисс Сэкридж. Не знаю, что она говорила о вас или об операции, но ей поверили. Нас все равно оставили под наблюдением и без заданий, но хотя бы на свободе. А меня она взяла к себе. Сказала, что нашей вины в провале не было и что вы хорошо отзывались обо мне… Я был счастлив, как щенок.
Эжен быстрыми глотками проглотил, с позволения сказать, кофе и затряс головой. Данте протянул ему стакан с холодной водой.
- Я стал ее личным помощником, - продолжил молодой человек, придя в себя. - Мисс Сэкридж доверяла мне многое, но, конечно, не все. Я понимал. Потом однажды она спросила меня, что я думаю о будущем. Я сказал, что боюсь войны, потому что если Британия и Германия сцепятся всерьез, от Европы ничего не останется. В ядерной войне не может быть победителей.
- Это очевидно многим, - холодно кивнул Данте.
- Да… - мальчик сбился, и Данте счел за лучшее больше не подстегивать его. - Я должен рассказать, иначе у вас будут вопросы… Мисс Сэкридж спросила, считаю ли я хорошим исходом превентивный удар по основным военным и промышленным объектам Германской империи. Я сказал, что нет. Я против войны, такой войны, хоть я и мечтаю о свободе для Франции. Мне показалось, мисс Сэкридж при этих моих словах испытала сильное облегчение. Она сказала, что вы были бы довольны таким ответом, и поблагодарила меня, хотя я ничего не сделал. Поймите меня правильно, пожалуйста, я это говорю только затем, чтобы вам были понятны мои дальнейшие действия. Я думаю, что мисс Сэкридж узнала что-то о новой операции, возможно, о… начале войны.
Эжен прикрыл глаза ладонью, помассировал лоб и провел вверх по волосам. Данте давно не вздрагивал при виде этого жеста.
- На следующее утро я нашел ее мертвой в комнате связи, - Эжен поднял глаза, и в них за страхом за всех было горе об одной. Он знал ее без году неделю, Данте - без малого двадцать лет. Мальчику было больно, ему - нет. Он задумывался иногда, что ощутит, когда Леди умрет. Не ощутил ничего. - Со ней был радист, тоже мертвый. Частоту восстановить не удалось, но я нашел шифровку. Мисс Сэкридж сжимала ее в руке.
Нодэ несколько раз моргнул и заставил себя продолжать.
- Я решил, что шифровка предназначалась вам, из-за нашего с мисс Сэкридж разговора. Началось расследование. Я… Мне следовало отдать шифровку шефу, мистеру Харрису, но мисс Сэкридж ему не верила. Он из партии военных, и я подумал… Все, кого убили за последние месяцы, были сторонниками мирного диалога с Германией. Все они мешали военным. А, во-вторых, кто мог убить сначала начальника разведки, потом его заместителя в здании МИ-6? Кто чужой? Я никому не мог верить. Тогда я решил действовать сам. Доступа к фондам мне не перекрыли, то ли не ждали, что стану трепыхаться, то ли не знали, что он у меня был. Я взял, сколько было нужно, выправил документы через человека, который был верен мисс Сэкридж до конца и после, и добрался до Ахена. Сам не верю, что удалось.
Он обессиленно вздохнул, медленно опустил и поднял веки. Рассказ приближался к концу, Данте ждал.
- Я следил за вами вчера от Рохусштрассе. Думал, вот-вот арестуют. Но пронесло. Вот, - Эжен снял наручные часы, дрожащими пальцами что-то отвинтил и выложил на стол микроскопический клочок бумаги, - та шифровка.
Данте осторожно разгладил сложенный вчетверо листок и больше минуты смотрел на колонки цифр. Потом, ни слова не говоря, поднялся. Принес из кабинета карандаш и бумагу. Писал быстро, ничего не объясняя. Закончив, протянул Эжену список имен, адресов и телефонных номеров.
- Свяжись со всеми, с кем сможешь. Скажи, от Эрвина Летцштерна, и передай: "Сегодня последний сеанс". Пусть действуют.
- Сейчас? - обреченно, но с готовностью уточнил француз.
- Да. Ты был прав.
- Прав? - Эжен сощурился, словно на яркий свет, и вдруг ахнул. - Насчет войны?!
- Да, - бросил Данте уже от двери.
- Когда?
- С шестого по четырнадцатое, в зависимости от погодных условий. Сегодня восьмое.
В ноябре светает поздно, небо за окном было высоким и темно-синим, только протянулась вдоль горизонта изумрудная нить. Небо было ясным, и счет шел на часы.
Генеральный штаб, в котором его слова могут начать перепроверять, Мёринг, который спросит, откуда информация. Командование сил противовоздушной обороны, которое потребует подтверждения штаба. Ближе всего от его квартиры было до Рохусштрассе, и Данте поехал туда.
В мозгу вязким бессмысленным речитативом билось: "Успеть. Успеть. Успеть", и это было хорошо, это заглушало предательский шепот тени, полжизни маячившей у него за плечом. Тени девятнадцатилетнего мальчишки, который не вернулся из Ада, остался там с братом. Ему было все равно, все эти годы он хотел только смерти.
В парадной на Рохусштрассе царило нетипичное оживление. Мёринга еще не было. Данте набросал ему записку и потребовал прямой связи с генштабом.
Дежурный только мельком глянул на удостоверение и, не заикнувшись о превышении полномочий, отчеканил:
- Господин полковник, связи нет второй час. Обрыв линии ищут, временную уже тянут, но пока приходится слать курьеров.
Все чувства ушли, как отрезало. На Данте снизошло редкое и любимое им состояние кристальной ясности и спокойствия холодного, как воздух в зимних горах. Он принимал решения и действовал, ничего не ощущая и даже не помня. Его словно бы не было больше нигде. Был только совершенный, отлаженный, неспособный ошибиться механизм.
В совпадения Данте не верил никогда. И рассчитывал теперь на худшее - штаб мог лишиться связи не только и не столько с контрразведкой.
Данте почти бегом вернулся в свой кабинет.
Еще две записки, одна совсем короткая, вторая подлинней.
Он отдал обе курьеру, сутуловатому лейтенанту лет тридцати.
- В генштаб, срочно. Очень срочно, - под взглядом Данте лейтенант сначала сжался, потом щелкнул каблуками и задышал так быстро, словно уже бежал. - Первой эту, командующему войсками ПВО генералу Нойфельду, вторую - капитану штаба Ашенбренеру.
Из здания вышли одновременно, и больше на курьера Данте не оглядывался. Сев за руль "Мерседеса", он рванул с места так, что взвизгнули шины.
До авиабазы под Вассенбергом, ближайшей к столице, ехать было часа полтора. Данте добрался за двадцать пять минут, выжав из машины все возможное и невозможное.
Когда он взбежал по пологой лестнице ко входу в муляж-здание над помещавшемся в подземном бункере командным пунктом, заря еще не отгорела. Розовато-огненные отблески гладили стены из серого кирпича и ровные ряды ангаров, танцевали на фюзеляжах самолетов.
Постовой с автоматом старательно проверил предъявленные ему документы. Его напарник молча наблюдал, потом вскинул руку в приветствии. Оба были спокойны и, судя по бодрым, не заспанным лицам, недавно заступили на дежурство.
Дорогу Данте не спрашивал, помнил план здания наизусть. Здесь все было в порядке, так, как следовало. До входа в сам бункер.
У первой, обычной на вид двери не было караула, а вторая - толстая стальная переборка - оказалась не заперта. Данте нажал на нее рукой, и она с тихим скрипом отошла внутрь.
Двое солдат, что должны были дежурить снаружи, лежали в трех шагах от своего поста. Данте взглянул на тела лишь мельком. Дальше. По короткому коридору, вниз по лестнице, мимо убитых одним ударом мертвецов, снова по коридору. Он бежал наперегонки со временем, а казалось - против его течения. Словно боролся с волнами, пытаясь не то выбраться на берег, не то просто не утонуть, и только погружался все глубже, и не видел затаившихся под черной водой скал.
Последняя дверь - приоткрыта. Шаг, ладонь - на рукоятку пистолета.
Планшеты, схемы, похожие на школьные парты столы, экраны радаров, надрывающиеся телефоны, радиостанции, панели управления. Трупы повсюду - раскинулись на стульях, лежат на столах, упав на приборы. Кровь, темные лужи, маслянисто блестящие в электрических отсветах.
Он стоял спиной ко входу, занеся широкий тяжелый нож над человеком с погонами майора ВВС. Высокий, стройный, в черных брюках и водолазке. Седой. Дежавю было пронзительно-острым, и сразу, в спину, Данте не выстрелил. В следующий миг его плечо пронзил ледяной клинок.
Данте выронил пистолет и закричал бы, если б мог, и не от боли, но горло словно расплавленным свинцом залили. Ни крикнуть, ни вздохнуть, ни шевельнуться - только смотреть, как он оборачивается, знакомо щурит глаза. Будто в очередном сне. В худшем кошмаре, от которого не хочется просыпаться. И никаких сомнений, ни шанса не узнать. Данте узнавал его не глазами - всеми чувствами разом. Самой способностью жить.
Верджил был почти прежним. Не закованный в доспехи как в кандалы изломанный и истерзанный пленник. Гибкий, сильный, живой. Быстрый, как прежде. Уже рядом. Дорожка рубиновых брызг за рассекшим воздух клинком.
На экране радара - зеленые точки чужих самолетов.
Данте не отрываясь смотрит на близнеца.
С его лица почти исчезли страшные, хуже шрамов, полосы. Их можно было б принять теперь за проступившие под тонкой до прозрачности кожей вены. Глаза больше не алые, словно кипящей кровью залитые, но прежнего горного льда в них нет - пляшет, рвется наружу аметистовое пламя…
Данте шагнул ему навстречу, под нож, улыбаясь. Он должен был дойти до телефона и отдать приказ истребителям взлетать на перехват. Так было надо, но ему было почти все равно, и ни ради себя, ни ради целого мира он не мог бы больше поднять оружие на брата. На своего воскресшего бога, которого он предал.
Верджил ударил, целя в горло. Данте перехватил его руку, инстинктивно попытался заломить. Прикосновение прошило разрядом тока.
Брат сломал его движение, втянул во вращение, резко толкнул. Данте налетел на стол совсем рядом с еще дышавшим офицером. И с аппаратом внутренней связи.
- Мой пистолет, - выдавил летчик.
Не оглянувшись, Данте схватил трубку, вскинул свободную руку в древнем, как мир, умоляющем жесте. Два ледяных меча разбились о созданный им призрачный щит. Другие шесть вонзились в ноги и спину. Он пошатнулся, навалился на край стола, не удержался, упал. Боли почему-то почти не чувствовал, но подняться не мог. Это было б не страшно, он знал, что клинки скоро истают, но у него совсем не было времени. Времени не оставляли ему бомбардировщики, шедшие курсом на Ахен, времени не давал ему Верджил…
Мир, который он знал, который он взялся хранить, заканчивался здесь и сейчас, в стальном спичечном коробке под землей, висел на тонкой нити над геенной огненной. И снова он был этой нитью, сгнившей от безысходности и вспыхнувшей пламенем. Что-то рвалось внутри.
Вцепившись немеющими пальцами в ножку стола, Данте потянулся к телефону, свалил его на пол - только чтобы увидеть, как очередной призванный клинок пробивает черный пластиковый корпус. Данте выпустил бесполезную трубку, уперся ладонями в пол. Что собирается делать теперь, он не знал. Он, наверное, должен был стрелять, должен был встать и драться. Он скорее дал бы отрубить себе обе руки, чем обагрил их вновь кровью Верджила.
Предел есть у всех, и сегодня Данте узнал свой. Он молча смотрел снизу вверх, как брат идет к нему.
Экраны радаров были пусты, самолеты вышли из радиуса обнаружения.
Не примериваясь, Верджил ударил его ногой в лицо. Данте снова упал, Верджил мгновенно оказался сверху, прижал ему нож к горлу под самым подбородком. Данте улыбнулся. Сейчас он надавит, и всё. Он обойдется и без замаха.
Было так легко, кислый и затхлый воздух бункера пьянил горной свежестью.
- Кто ты? - спросил его Верджил.
Данте вздрогнул от этого голоса.
Что он мог ответить? Я твой младший брат, твой близнец, и я оставил тебя гнить в Аду?
- Не вспоминай меня, - прошептал Данте, не в силах оторвать взгляд от лица брата. Он хотел смотреть на него до конца. Разве это много, разве большой это грех, по сравнению с тем, то что он сделал? - Убей и забудь.
Не прощай, ты не должен.
Глаза Верджила вспыхнули еще ярче, тонкие ноздри затрепетали.
- Ты знал меня? Кто ты? - он нажал на клинок, по шее Данте коралловыми бусинами покатились капли крови. - Копия? Двойник? Или копия - я? Кто я?
- Верджил…
Бункер тряхнуло, слабо, но ощутимо. Потом еще раз и еще. Экраны приборов заполнились помехами и тут же погасли.
Закричал офицер, неуклюже, отчаянно рванулся, свалился со стула, пополз.
Верджил даже не глянул в его сторону.
Точно не понимая, что бесполезно, что уже поздно, из какой-то неосознаваемой необходимости, вбитого в подкорку долга Данте потянулся к обломкам телефона. Верджил ударил его по лицу, заставляя смотреть себе в глаза.
- Это мое имя?
Данте не мог слова вымолвить и чувствовал только, как раздирают его надвое долг и сбывшаяся невозможная мечта, мучительно недостижимый мираж, обернувшийся реальностью. То, чем он жил, когда не осталось другого, и то, на что молился.
- Кем я был? Кто ты? Говори!
- Ты…
Что сказать ему? Память - это цепь, память - это приговор. Их память, правда о них. Имя их отца. Проклятье в их крови. Месть, замыкающая кольцо. Данте не хотел этого для брата.
- "Башня" вызывает "Осиное гнездо", - прохрипел летчик.
Данте его не слышал. Все вытесняя, билось совсем рядом сердце в унисон с его собственным.
- "Башня" вызывает "Осиное гнездо", - Вассенберг вызывает Эльфо. - На Ахен сбросили бомбы… Столица уничтожена атомной бомбардировкой. Дайте… дайте ракетам пуск… Отомстите за нас…
Сползая на пол, из последних сил хватаясь за что попало, человек улыбался кровавой улыбкой.
Данте не слышал его, не видел. Для него был только брат.
- Ты должен жить… - почти в забытьи выдохнул Данте. - Ты должен быть свободен. И всё…
- Кто ты?! - выкрикнул Верджил отчаянно и яростно. Неведение, казалось, причиняло ему физическую боль.
Страшнее смерти - произнести собственное имя, глядя ему в глаза. Подлость, низость, трусость - искать в них прощения.
- Я тот, кто убил тебя.
- Я… убил, - одними губами, беззвучно повторил Верджил. Его лицо окаменело, зрачки расширились.
Бьющееся в его ладони сердце. Ожоги на месте глаз. Улыбка, запекшаяся на губах вместе с кровью. Тот, кто был его жизнью и светом, всем его миром - мертвый у него на руках.
Я убил тебя…
Боль - его? своя? - сметает преграды, тащит из глубины на поверхность похороненное, страшной ценой забытое, волочет по камням. Боль - последний маяк в бушующих волнах памяти и ужаса.
Пойманной в серебро алой вспышкой - короткое слово. Его пыталась выговорить, умирая, разноглазая женщина. Его кричала другая, с золотыми, пахнущими летом волосами. Его шептал в бреду он сам и, просыпаясь, не знал, кого звал. Знал только, что некому больше откликнуться. Имя. Его имя.
- Данте!
Он отшвырнул нож, будто тот жег ему пальцы. Поднес к лицу окровавленные ладони.
Не вставая, Данте бросился к нему, схватил за руки. Верджил словно не заметил. Обвел безумными глазами лишенные окон серые стены.
Снова там, в темнице без выхода, снова смотрят в душу выжженные глаза. Ничего не изменить…
- Нет!
Я не могу больше! Не могу… видеть тебя, не могу убивать!
Холодные пальцы на лице, ногти полосуют кожу. Крик, и голос - чужой. Выше, звонче, захлебывающийся, как у тонущего.
Верджил закричал без слов, словно раненый зверь, рванулся из хватки брата. И исчез. Не распался облаком искр - пропал в знакомой фиолетово-синей вспышке. Тренькнула, оборвавшись, невидимая струна.
Данте остался один. Он стоял на коленях, как стоят в церкви молящиеся впервые в жизни. Его руки безвольно свисали вдоль тела. Пятнадцать лет он тонул в одиночестве. Несколько коротких минут почти верил, что все наконец кончится - так, как он и мечтать не смел. И теперь снова… Он не видел перед собой ничего - ни окровавленных тел, ни разоренного бункера. Он видел солнце и смотрел на него в упор.
Но Верджил был жив, и это было совсем иное одиночество.
Столица Германской Империи гибла в огненном шторме. Она была уже мертва, но еще корчилась в пламени, когда в город вошел человек с серебряными волосами. Он был одет в форму офицера кайзерской Гвардии, но очень скоро она перестала быть узнаваемой. Полусгоревший китель, брюки и рубашка струпьями липли к коже, то покрывавшейся ожогами, то как по волшебству исцелявшейся.
Сажа и копоть скрыли и эту странность.
Сапоги прогорели у него прямо на ногах, и вот он уже шел босиком, оставляя кровавые следы на черном стекле асфальта.
Хотя глаза его не запеклись в глазницах, как у многих видевших взрыв, они казались слепыми. Он смотрел и видел, но чем дальше шел, тем слабее осознавал увиденное, ошеломленный, раздавленный океаном чужой боли. И все же продолжал идти.
Обугленные, изломанные нечеловеческой мукой тела. Взрослый - мужчина ли, женщина, уже не понять - скрюченный на теле ребенка. Скребущая землю тонкая детская рука сплошь в язвах и волдырях.
Груда кирпичей и щебня. Выглядывающее из-под нее туловище и голова. Клочья волос и куски горелой плоти на обнажившемся черепе.
Тела, тела, тела. Изъязвленные излучением и обожженные до костей.
Медленно разрушающиеся остовы разбитых ударной волной и обглоданных огнем домов. Жуткие светлые тени на потемневших стенах.
Сухой горячий ветер хрипел в черных руинах, запертый в лабиринте улиц, сплавленных в единый содрогающийся хаос. Ветер ерошил серебряные волосы человека, осыпал их пеплом, шептал ему в уши то, что не могли уже сказать люди и мертвый город. Город сожженных заживо - в один миг.
Это - твоя вина. Ты мог это остановить - не остановил.
Это - твоя цена. За то далекое счастье, за память и неуменье забыть.
Смотри. За тебя заплатили другие.
Он смотрел. Захлебывался, тонул. Вбирал в себя шепот смерти, отдавался ему безоглядно, покорно, охотно выворачивал душу навстречу. Безумие трогало его цепкими костлявыми пальцами, ощупывало, мазало жирной сажей, прижималось, заглядывая в глаза, скалило острые черные зубы в хозяйской усмешке.
Он не сопротивлялся, но… Что-то в нем оставалось, что-то жило и не хотело умирать. Это казалось сейчас кощунственным, но было светлым и для него святым. Имя.
Верджил...
Его имя так шло ему. Ледяное и обжигающее, словно клинок Ямато, страстное и напряженное, звонкое, резкое, вибрирующее в ушах сладкой музыкой опасности. Это имя было его приговором самому себе, бессмысленной мольбой умирающего в горячке, который не знает даже, чего просит - жизни или смерти, и обретает только новую боль. Оно было надеждой. Единственной и последней. Радужным мостом над темным морем безумия.
Вой и стоны, перемежаемые грохотом обвалов, слились в низкий металлический гул, будто длился и длился звон от удара в гигантский колокол. Звук оглушал, лился отовсюду, даже из-под обожженной земли, даже с укрытого, как саваном, радиоактивными облаками неба. Человек поднял голову.
Тяжелые, еще не утратившие форму гигантских грибов тучи медленно закручивались в огромные водовороты, полыхали зарницами. Из центров воронок вниз жадными щупальцами протянулись красноватые лучи, похожие на трубки из дымчатого стекла. Достигнув земли, они ширились, росли - и рассеивались, окрашивая красным самый воздух, как кровь окрашивает воду.
Человек закричал. Он помнил, где видел такое. Крик перешел в захлебывающийся, приступами рвущий глотку хохот.
Этому дню загодя придумали много названий, и теперь он настал. Агония миллионов людей в обернувшихся гекатомбами городах взломала печать, как неистовый горный сель сносит хлипкие строения, и ад разверзся на земле.
В мир, когда-то бывший их вотчиной, с небес вслед за смертью сходили демоны.