Иван обнаружил себя примагниченным к армейской койке, находящейся в обществе многих таких же коек. Это больше напоминало военный госпиталь. Койки были жёсткими, суровыми, но удобными и служили исключительно для сна, а не для комфорта. Те, кто отдыхает здесь по ночам, вряд ли они вообще знают про комфорт, потому без него и обходятся.
Свет пробивался сквозь нежные жалюзи, и в широкой комнате дремало около четырёх лежащих человек, если Брагинский не ошибался. Сразу же захотелось подняться и уйти отсюда, но он не сделал ни единого движения. Ему совершенно некуда было податься.
Взгляд прокатился по сторонам внимательнее, медленнее. Мягкие тона, в которые окрашивали помещения эти люди, были такими не родными, и поэтому такими неприятными.
Но Ивану приглянулись простые стены, необычные, без трещин в жёлтой краске и без её подтёков, к тому же, на них прекрасно могла бы отражаться вся кинолента забытой им жизни.
Хотя бы последние десять лет. Или только пятнадцать!
Их пустота была идеальна для возбуждения раздумий.
Вот почему он с большой надеждой смотрел на них.
Пустота заполняется тем, что заберёт у имеющего, у того, что извне. Природа стремится к равновесию и не оставляет пустот!
Он вспоминал биологию.
Ту, что усиленно изучал последние восемь лет в различных учебных заведениях и самостоятельно.
Когда Брагинский заставил себя подняться, замечая, что от него вправду несёт больничным запашком, попытался изъясниться с товарищами на русском, то никто…
— Не думаю, что он упал с небес, — признался Ловино, нерадостно усмехнувшись.
— И ты туда же! Вы ничего не понимаете.
— Мы нашли у него оружие, Альфред. Холодное оружие и пистолет, довольно хороший, «Ruger Vaquero»(1) .
— Оружие? Он настолько безобиден, что если бы не я, его могло сломать всё что угодно на этой улице.
Ловино, Родерих, Франциск, Мэттью, Альфред и Кетиль собирались идти к парку Рузвельта или ближе к его окрестностям, и схватили несколько гитар и тромбонов. Тяжесть несли поровну. Миновали прилегающую к «Temple corps community centre» автостоянку, но всё ещё медленно болтали рядом с ограждением, всём в сверкающих каплях.
По-утреннему свежо и сумрачно.
— Или он сломал бы кого-нибудь или что-нибудь… — Франциска порядком расслабило то, что джентльмены зашевелились, собираясь выдвигаться, и направились прямо к выходу на пустынную улицу. — Мы проверили, такое в действующих армиях не используется, — добавил он, сам не зная зачем, в самую спину Джонса, но тот не обернулся ради ответа. Руки его были заняты (он обнимал трубу), мысли тоже, а взгляд устремлён сквозь линию аллеи и оставленные в одиночестве дома.
Очень много брошенных очагов за решётчатым забором; кварталы с дырами в крышах давно перестали устрашать людей, разве что высвобождали тоску своим свистом. Ветер беспрепятственно гулял под мансардами, разнося мусор.
Бомжи, загнездившиеся в цехах нищего завода «Паккард», нацарапали на стене: «Нам нужна еда». Но единственные, кто забредают в эти джунгли – это бандиты, толкающие крэк и героин, но вовсе не еду.
Бедные гетто, по обыкновению, вьются на окраинах мегаполисов. В Детройте всё с ног на голову: на окраинах уцелела адекватная жизнь, там в собственных домах обосновались сотрудники ещё работающих предприятий, но центр города – Гарлем.
Альфреда при взгляде на унылый, будто вспоротый неровными штрихами труп города, обуяло странное спокойствие, и если он прибавил бы к этому чувству плюс, то это была бы уже мирная радость приобретения. Однозначно, Альфред чего-то ждал от кривой смеси домов и мусора.
— А вдруг это подполье! Или контрабанда! Или наёмник чьей-то мести? — встрял в обсуждение ещё Родерих. Удивительно, но он был один, без боевой подруги, потому, наверное, выглядел таким встревоженным.
— Где он сейчас? — Франциск обратился к Альфреду уже настойчивее и громче.
Тот набрал в грудь побольше воздуха и обернулся к друзьям, поставив трубу на заколоченный ящик на асфальте. Руки свободно засунул в карманы.
— Вчера я отправил его на Лоутон-стрит, но он может быть где угодно на самом деле, — Альфред задумчиво нахмурился, что было ему несвойственно. С тем же видом он достал наполовину остывший чизбургер и начал жевать — настроение и живость его с поглощением пищи постепенно возвращалась.
Вдруг он опустил занятую руку, смакуя особенно сочный и сырный участок, и тут в его сандвич вцепились чужие зубы!
— А-а! — заверещал Джонс, совершенно запутанный, едва не подпрыгнув. — Зачем ты это сделал?!
Он не хотел терять свой завтрак, но невольно отпустил его, и тот оказался полностью во власти Ивана, склонившегося низко-низко, чтобы его вырвать ртом из опущенной чужой руки.
Как можно было пропустить приближение чего-то настолько громоздкого?
— Должок за тобой, помнишь, у тебя голова ведь светлее моей, — сказал почти довольный Иван, покончив с едой. — Мне вот такое видится, кто-то матерится, снимает на камеру трупы и просит скорую…
Не стоит напоминать, но всё же: никто не понял его слов, скатившихся к конце реплики к грусто-тихому шёпоту.
Появление Брагинского, разумеется, не осталось незамеченным. Больше всех заинтересовался Франциск.
Альфред отошёл, поедая второй чизбургер, в сторонку, надеясь, что этот-то он спокойно уничтожит лично, и снова увлечённо рассматривал дома, словно, будучи отважным туристом, впервые их видел.
Поход застопорился как раз из-за него. Но, в большей степени, из-за Брагинского. Никто не догадывался, какая надобность привела сюда этого человека.
По исцарапанному крупными когтями шоссе проползло авто без верха, гремя рэпом.
Кетиль, погружённый в себя, и Ловино Варгас сильно контрастировали один на фоне на фоне другого, но молча ожидали оба.
— Как это интересно. Настолько быстрая реабилитация! Иван, ведь так? — Франциск подкрался к нему, замечая, что мужчина выглядит много лучше, чем вчера. Хотя стареньким плащом, наброшенным на плечи, стёр вчерашний безупречный облик.
Альфред, впервые услышавший его имя, поперхнулся чизбургером, но справился с собой, вернулся в непосредственную близость с Брагинским и доктором, пытавшимися говорить. Это было удивительно — Иван понимал некоторые словечки на латыни из профессиональной терминологии, что нёс Бонфуа, и это радовало обоих.
— Авэ… Айвэн, — наблюдавший за трудно складывающимся диалогом Альфред сам попытался повторить услышанное только что имя. Выходило не очень складно.
Смеющиеся глаза Брагинского уставились на него.
— Нет, Иван, — мягко поправлял он, а Франциск изучал уже черты и Джонса, и Брагинского при длительном контакте их взглядов, и пытался подобрать чрезвычайно важные слова.
— Джон.
— Нет, Иван.
— Ива…
— Что с тобой?
— Эван, да, Эван, это имя такое, имя популярное, да?
Джонс растерянно захлопал ресницами. Франциск не нашёл, что сказать, и просто покраснел. Эдельштайн довольно замер, Элизабет, не удосужившаяся вновь собрать волосы, змеящиеся по ключицам и груди, приблизилась к ним со стороны корпуса, но направлялась почему-то к Ивану.
Все разом обернулись к ней.
— Артур просил привести его, им надо перекинуться парой слов, сладенький, — успокоила Элизабет Родериха, придерживая Брагинского за плечи коготками. Это чтобы не убежал, да?..
Никто не успел сказать ей ни слова, девушка мягко потащила Брагинского с собой, не встречая никаких возражений.
Иван думал, что его сейчас накормят, но хоть он и пробыл здесь вчера довольно долго, любопытство охватывало его с новой силой.
— А как вы спаслись? — спросил он, неловко краснея, когда они оказались в светлом холле одни и шли вглубь здания. Шесть ступеней, два порога, поворот за поворотом…
— Я была падшей женщиной, — без стеснения заговорила та, будто ждала, когда он задаст ей этот вопрос. — Однажды услышала голос Родериха, он дирижирует и иногда радует нас, играет… Лучше него никто не играет… — замечталась она. — Три года назад он ещё возбуждённо выступал на улице. Я пошутила над его товарищами, предлагая ему ночь. Родерих достал все деньги, которые были у него, и снял меня. Когда я взяла их, он сказал: «Армия, на колени!», и все они пали. Тогда я страшно испугалась и закричала: «Встаньте, я пойду с вами, только встаньте!». Они много говорили, не поднимаясь, о том, что может стать со мной, о Том, Кто прощает. Я не обратила на эти слова никакого внимания. Посреди следующей ночи я начала рыдать, просто так, вспомнив и поняв то, о чём они говорили. Я упала на асфальт и рыдала — самое страшное было в том, что я знала, где Родерих и вся эта пёстрая компания, и мне оставалось только пойти к нему, но я была настолько слаба, что это было невозможно. А он всё равно нашёл меня.
Брагинский медленно обдумывал услышанное и обыгранное романтическими образами в собственной холодной голове.
Они сделали поворот направо.
— А из какого дерьма выкарабкивался Альфред? — спросил Иван, не в силах противиться любознательности. К его радости, Элизабет его не отшила.
— Ох, прошу вас! — голос её взвился, и они завернули снова. — Он был очень мал, когда его жизнь могла бы назваться плохой. Это всё, что я знаю.
Видимо, это было то самое место с Артуром внутри, раз у определённых дверей Хедервари остановилась, дожидаясь чего-то.
— Альфреду здесь не место, не находите? — спросил Иван довольно медленно, хотя начинал соображать, что сейчас дверь откроется и со словами следует поспешить.
— Что вы, — Элизабет не поняла его, потому запрокинула голову, желая видеть его честные глаза, — имеете в виду?
— Он не страдал, как вы, и не должен здесь находиться, — ответил Брагинский, рассудив. — Ему нужно на войну.
— Вы не правы. Ему не нужно на войну, пока в нём самом нет войны, — совершенно уверенная в Альфреде, Хедервари с удовольствием прикрыла веки.
Брагинский подумал, что они наверняка неплохо ладят или даже дружат, раз она так о нём отзывается.
— Лучше уж быть там спокойным и без внутренних конфликтов, поверьте… — сказал он без явного осознания того, что именно говорит. Безответный стук в двери; и они, не сговариваясь, добрались до ближайшего окна с широким подоконником и уселись на него.
Элизабет удивляло то, как достаточно тонкий пластик не треснул под весом Брагинского, и то, что Брагинский вообще здесь делает. Его присутствие здесь было таким… таким… Непонятным и несуразным. Вряд ли вообще можно нейтрально относится к человеку, которого вы впервые увидели во время, когда он вылезал из-под стола… с кукурузой.
— Артура придётся ждать, видимо, он опять ушёл за чаем. Иногда я жалею, что в уставе нет запрета на его употребление! — у Хедервари явно проснулось хорошее настроение. Всему её радостному облику сопутствовало то, что за окном в диком саду восхищённо чирикали птицы. Элизабет, выдержав минуту тишины и трели, сказала Ивану, нет, почти попросила, испуганно дыша: — Не говорите мне, что вы прямо из пекла.
— Тогда я из горячей точки, — Иван не находил, как описать то, что с ним творилось: к нему в абсолютно безболезненной форме возвращались из темноты чудные картины, в которых он так или иначе носил белый халат. Наподобие этого предмета он как раз и накидывал плащ в последние дни так старательно и нелепо, и теперь простил себя за это за всех, кто его видел. Не то чтобы ему было приятно вытягивать из трясины кадры земли и домов, рук и лиц, также своего бронежилета, пришедшего на замену халату. Но и неприятно тоже не было… — Я недолго был фронтовым врачом, который взял в руки оружие. — В этом Иван был теперь уверен. Его руки вспомнили, как менять магазин, а уши — как стучат опустошённые гильзы. Его ладони непроизвольно слабо раскрылись, словно ловя что-то. — Сажусь у окна и с любопытством смотрю на то, что творится вокруг, но не касается меня… — продолжал он слегка взволнованно, всё ещё не веря, что может так молниеносно обличать мыслеформы словами. — Я ждал, что на меня бухнется бомба, но они все пролетали мимо. Вдруг одна встретилась со мной лицом к лицу, стало слишком горячо, и дым впился в ноздри, как будто я сам состоял из одного дыма. А потом я куда-то полетел.
— …И ты прилетел в Америку, — Элизабет внимательно слушала каждое слово, ненароком забывая, что Иван лишён памяти и что они друг другу никак не друзья.
— Да.
— Интересно! Бог хочет, чтобы ты был счастлив.
— Как я могу быть счастлив, если моя семья и тот город уничтожены?
— Это не для твоей боли, может быть, чтобы ты увидел рядом с собой то, что важнее семьи.
— Что может быть важнее?
— Посмотри на всех этих ребят! Они — моя семья, и твоя тоже. Только пойми это, и они будут рядом с тобой, куда бы ты ни отправился.
Брагинский слушал её, и его глаза раскрывались шире. Голос Элизабет впивался в уши мягким и приятным велюром, а перед взором плыли не привычные круги и кольца и столпы дыма, а людские фигуры: их было две, и их окружали ещё многие и неразборчивые силуэты. Померкшие силуэты.
Иван стремительно летел над её прошлым.
Он наблюдал некий значительный момент: нанизывание нитей одного и того же клубка на Хедервари и её Родериха.
Весёлый, добродушный шум и хохотание: ощущение, что у кого-то юбилей. Пёстрая концентрация американского общества.
На вечеринки американцы (что сводит восточных европейцев с ума) приглашают знакомых своих знакомых по дальним знакомым, и...
— О, я боялась влюбиться в вас, пока вы играли, — девушка сложила перед собой ладошки в умилительном жесте. Сдержанный, но заметно смущённый Родерих стоял перед ней в праздничном зале с воздушными шариками так, словно его отчитывали или она была кем-то надоедливым, кто брал интервью. Позади него, торжественно раздвигая толпу на две части, сверкал рояль. Рояль?! — Что-то со мной происходит, когда кто-нибудь так чудно музицирует… Вы не представляете, как я люблю музыку. — Продолжала делиться девушка своим восхищением, а Родерих — искать, куда деть взгляд. На самом деле его прельщала её похвала, но ему не сразу удалось расслабиться рядом с ней. — Автор записывает с помощью нот свою душу, свои чувства он дарит всем своим слушателям. И ровно столько же дарит искренний исполнитель. А когда кто-то дарит тебе частичку души, думаешь: «Боже, я ещё ни с кем не был так близок!».
Эдельштайн наконец осмелился перехватить её взгляд и не отводил отныне своего. Он кивнул, потому что понял то, о чём она говорит, и это ему понравилось.
— Вы только взгляните на них, — девушка указала на прежде слушавших вместе с ней игру Родериха: это была небольшая толпа, совершенно в них не заинтересованная и беззаботно щебечущая. Кажется, заиграй вновь музыка, они останутся почти безразличны, разве что обернутся, просто потому что музыкальный инструмент велик и близок. Для них это будет обыкновенное развлечение.
— Кажется, они не чувствуют? — Элизабет сама не заметила, когда её голос стал настолько презрительно насмешливым.
— Нет, насчёт них вы не правы. — Родерих глубоко вздохнул, буквально встав на защиту тех, кого никогда не знал и никогда не будет знать. — Они слышат звуки механизмов, но кого-то всё-таки боготворят.
— Искусство передаёт нам чувства, — Элизабет эмоционально опустошала себя, сама не зная, хороший это знак или дурной. — То единственное, в истинности чего можно не сомневаться. Единственное, чему можно верить и что не ложь в нашем мире!
— Единственная…
Родерих сразился и влюбился.
Вора и проститутку соединяла торжественная музыка, и настоящие клятвы в верности пришли на смену обрывкам несоразмерных одеяний.
«Как я вообще умещаюсь в этом теле?» — внутренне недоумевал Брагинский.
У него вновь болит голова, её будто сжимает металлическим обручем, и там постоянно что-то пульсирует.
Взрывы…
— Бум, — тихо сказал Иван.
— Что, бум? — спросил высокий женский голос.
Ивану он неожиданно напомнил другой, который не столько спрашивал, сколько пел, и который был нем в нём последнее время. Но день назад, Иван был уверен, это вспоминалась ему сестрица… Безымянная, как и всё в его чёртовой дырявой памяти.
— Взрывы слышишь? — спросил он вкрадчиво, надеясь, что Хедервари и впрямь прислушается.
— Нет.
— Тогда включи телевизор, пожалуйста. Если где-то есть взрывы, их обычно показывают в «Новостях».
— У нас только один телевизор, он не здесь.
— Один, зато большой!
— Какие взрывы, может, они призывают тебя к врачу?
— Это навряд ли.
— Ты что, в Африке воевал?
— Нет.
— А я! Жду ребёнка, — просияла она.
— Тогда я не буду с тобой спорить, — заявил он, слегка смущённый.
Наконец-то Элизабет сказала, что пора ворваться к Артуру. Собственно, она поспешила сделать это в одиночку, без Брагинского. Иван же смог появиться в незнакомом помещении, утыканном цветами, как игольница утыкана радужными иголками, следом за Хедервари и постоять за её спиной, пока она разведчиком оценивает ситуацию.
Артур кашлял, сидел напротив смуглой девушки, на глупом от задорности лице которой расплывалась улыбка, но воли от хозяйки не получала. Девушке было неудобно или неловко, её не отчитывали.
Кажется, с ней знакомились.
Кёркленд с неподдельно усталым видом повернул голову вбок, чтобы взглядом встретить и поздороваться.
— Вы можете приходить сразу, как только ваша выписка… — он отрывал от себя последние слова собеседнице, что поправляла складки голубого лёгкого платья. В таком он вполне могла бы трепетать — в Детройт приходила маленькая хладнокровная осень.
— Кёркленд, вот он, — сообщила Хедервари. — Я могу помочь, но только долго не задерживай меня, пожалуйста.
— Да, да, разумеется.
Артур с плохо скрываемым изумлением проследил за тем, как красавица-южанка осторожно обходит ничего не подозревающего Ивана со спины, крадётся и старается идти на цыпочках так быстро, насколько возможно, и как дверь за ней прикрывается — не закрывается вовсе от её спешки.
Понимая, что пришелец ждёт объявления к нему претензий или вообще каких-либо объявлений от него — ведь зачем ещё столь занятой человек потребовал видеть Брагинского лично — Артур твёрдо сказал:
— Мы знаем, как вам помочь, и надеемся на ваше сотрудничество, мистер Брагинский. Давайте сначала выясним, откуда вы… Пришли.
Кёркленд явно готовился к этой встрече, потому что с готовностью извлёк из тайника под столом свёрнутую карту, развернул, разведя руки в широком жесте, и закрепил на стене.
Как только Иван поймал себя на мысли, что не прочь изучать мир и гулять по нему, пусть мир и поддельный, напечатанный, то огорчился тому, что на распахнувшейся карте сплошь отсутствуют наименования.
С мирового океана всё равно несёт холодом и влагой.
— Что он собирается делать? — игнорируя резкую синь прохлады, спрыгнувшую с открытого окна, Иван посмотрел на Элизабет, которая сама мало понимала, что происходит.
— Ну... Узнать, какую местность ты помнишь хорошо.
— Что это за город? — Артур вытянул указательный палец, подобно пророку, но направил его в самое сердце карты-призрака.
— Москва.
— Это?
— Рязань.
— Это?
— М… Васса?
Брагинский впрямь стал сосредоточенным, будто из него сейчас будут стрелять, как из ружья, и сейчас заряжают. Оттопыренный палец Кёркленда с грозным шелестом съехал на юг.
— Это.
— Минск.
— Это?
— Не знаю. Париж?
— Это?
— Варна. А это Суммы.
— Это.
— Ил… Илловайский котёл.
— Какой кипятильник? Причём здесь посуда? — растерялся Артур.
— Кажется, это нельзя перевести. — Напряглась Элизабет, но не сдавалась: — Что ты имел в виду?
— То место, куда он тыкал пальцем своим, — Брагинский недобро щурился. — Что не так?
— Гугли, — попросила Хедервари.
Пока Артур копался в смартфоне, Иван усмирил гнев, устыдился гневу и даже успел заскучать, вспоминая энергичного Альфреда. И утренний сандвич.
— О, теперь я понимаю, — многозначительно протянул Кёркленд и надолго замолчал, сводя толстые брови. То, что зарождалось в чертах его лица, обозвать не составляло труда — это приходила безысходность.
— Правительство не станет с нами сотрудничать, считают нас военной организацией, это бесполезно, — Элизабет подлила в эту безысходность масла. Она выглядела очень заинтересованной; уголь длинных ресниц застыл, и в открытых глазах повис ясный туман.
— Советы что, ещё не развалились? — спросил Артур скорее риторически, не уточняя, что вопрос не для перевода.
— Может быть, назвать его преступником? Русские заинтересуются.
— У них своих преступников достаточно.
Брагинский, наглядевшись на их связанные умы, догадался, что испытывает наслаждение, но сказал, вновь опережая собственные мысли:
— Когда ты из России, бывает, у тебя нет определённого осознания дома, нет точки: он такой большой, твой дом, якобы... на всю страну.
— Как можно дом понимать в пределах одного государства? Брагинский, это возможно?
— А разве не так? Мой дом большой, мне хватает. Это соседи теснятся, а я не особо.
— Хотите ли вы какую-либо помощь? Юрисдикция?
— Зачем?
— Служба поиска?.. Нет-нет, подожди, не переводи. Информации мало... Чего-нибудь хотите, Эван?
— Хочу к сестре. Хочу найти её и обнять.
— Почему вы так уверены в том, что вы родственники?
— Я помню это милое лицо, и голос, и… большую грудь…
— Может, это мать, а не сестра?
Детонация внутри его души сработала жарко, отчего Иван вздрогнул, почесал бровь. Размечтался о депортации.
— Вполне возможно, — сказал он, заглядывая в себя и вскрывая ту информацию, которая никому, кроме него, не пригодна. — В детстве она прослеживается, и дальше её нет, а потом вновь появляется, перед самым концом, когда всё пылает.
— Пока что-нибудь не вспомните, мы не сможем кардинально изменить что-то. В любом случае, обойдитесь, пожалуйста, Россией.
Артур какое-то время назад стал неназойливо расхаживать по кабинету взад-вперёд, как гончая на привязи. Успокаивает и помогает мозговому штурму. Иван занял место смуглой девушки, прежде испугавшейся его — гостевое скромное местечко — и доверял себя старшему брату...
— А что мне там делать? — спросил Иван.
— Страна большая! — Артур всплеснул руками, прежде безвольными и недвижными. — На Дальнем Востоке дают бесплатную землю. — Когда он проявил настойчивость, Элизабет ошпарила его возмущённым взглядом, и он обратился уже к ней: — Что? Я навёл справки, не то что ты.
— Свой огород, свой сад, свой дом… — размышлял и представлял Иван, при этом абсолютно не собираясь предпринимать что-либо. — Неплохо бы, но я одинок.
— Я вам не враг, я не собираюсь вас корить за что-либо, но если вы военный, то это помогло бы нам отыскать…
— Иногда у меня такое чувство, что вы меня в чём-то подозреваете.
— Я сидел в тюрьме, за убийство. По молодости грабил и убивал — вот он я.
— А меня больше нет.
— Что вы сказали? — хрипло переспросил Кёркленд.
— Я сказал, а я ещё нет, так, на свободе хожу.
— Спасибо вам за признание.
Застыв посреди кабинета, между книжными шкафами, Артур задержал на грузной, слегка ссутуленной фигуре Брагинского свой оценивающий взгляд. Создавалось ощущение, что Иван спит сидя, но тёмные глаза у него поблёскивают стеклянным блеском, живым, готовым воспылать в пламя.
— Эм… — Артур опомнился и выудил из аккуратного столового хлама сложенный листок. — Вот наш город, — он протянул его Брагинскому, и тот его взял, предсказуемо, без интереса принявшись разворачивать и разглаживать. — Вот здесь можно пообедать. Здесь кофе и хлебушек. Здесь переночевать. А сюда лучше не соваться.
Иван нехотя проговорил:
— Я просто хочу в…
— Место? — отрезал Артур.
— Не помню, — на это Иван разочарованно улыбнулся. — Не домой.
— Ну с этим мы вам точно не сможем помочь. Если речь идёт о конфликте.
— Это всё, чего я хочу, — Иван едва удержался от ноток мольбы в голосе, и без того негромком. Молят тихо, искренне тихо. — Если вы меня туда не сбросите, дайте мне работу — я слышал, это в вашей заботе.
— Но ваше состояние… — Кёркленд, опасаясь раненного зверя в новом человеке, отложил решения столкновений. — Вам станет лучше, вот и приметесь за что-нибудь. А сейчас сдайте ваше оружие и наркотики, — это сказано с наиболее повелительным за всю встречу тоном.
Поймав вспышку шока в груди и горле, перебравшуюся каменной и беспомощной на лицо, Иван потупился.
— Вчера у меня их изъяли ваши лейтенанты.
— Не обманывайте.
Когда Иван достал наган из-за пазухи и положил на стол, Элизабет ахнула, Артур молча убрал кобуру в ящик стола с десятком таких же, собранных в беспорядке, и запер ящик на ключ.
Пока он проделывал всё это, Иван возился с мутными, как рыбья чешуя, полупрозрачными пакетиками, доставая их из карманов плаща, внешних и внутренних, и складывая на столе в горку. Содержимое можно рассмотреть только в предельной близости.
— Вызовите полицию, — бросил Артур Хедервари, вставшей за его спиной, заложив руки за спину. Он сохранял неестественно спокойный голос, он не угрожал и не планировал вреда, так как действительно отложил столкновение с Иваном на день или на два, но Иван уловил невидимую угрозу в нём и поэтому, улыбнувшись, выпрыгнул в окно…
Элизабет, уже строчившая цифру за цифрой, поникла, перестав набирать номер и беззвучно что-то произнося.
— Эй, окно! — прыжок Брагинского был последним, чего Кёркленд ожидал, потому и растерянно крутил головой, то к раскрытому окну, то к молчавшей, но удивлённой не меньше него Элизабет. Обратился к окну, ещё бессмысленнее, чем к глухому: — Будьте хотя бы осторожнее с городом.
— Чего он испугался?! — воскликнула девушка.
— Я просто хотел утилизировать этот крэк!
Голову сжимал железный обруч, беспощадно и мощно. Изнутри кто-то ел голову, да ещё оставил внутри десертную ложечку, она холодила, но её присутствие было болезненным. Боль переходила в ушной канал и на дёсны, а веки глаз липли друг к другу… В таком состоянии можно было лишь почивать.
В одном из брошенных давно домов Брагинский раздобыл водопроводный кран, и его, холодный, прикладывал ко лбу и к вискам в моменты боли и стенаний. Помогало…
— Чем он занят? — спросил Гилберт у Элизабет о том, что Франциск в скользких перчатках трогал его волосы. — Да, я альбинос, и я уникален, и шевелюра моя восхищает, но я не позволял прикасаться к…
— Он ищет у тебя вшей, — сказала Хедервари.
— …себе… — всё-таки договорил Гилберт.
Хедервари тихо рассмеялась.
Байльшмидт был самонадеянный, острый и пах спиртом.
В любой час его можно увидеть в любом помещении: чем больше рядом прихожан, тем лучше. Он смотрится высокомерно на их фоне, но при этом кажется, что он страшно стесняется чего-то попросить...
Гилберт не общался ни с кем, только наблюдал за взаимодействием бывших алкоголиков, заключённых, наркозависимых и других асоциальных элементов. В репетиционной они, например, расставляли множество скамеечек, якобы у них есть зрители, пфф.
А рядом с ним сидит Элизабет. Немец подметил вчера, насколько хороший из неё получился гид. За ней тогда плёлся большой Брагинский. А от Гилберта она, когда врач почему-то искал паразитов на его голове опрысканными какой-то дрянью пальцами, ушла, ещё не начав объяснять, как здесь всё устроено и как работает, хотя Гилберту в кои-то веки стало интересно.
Она ещё пожалеет о том, что не уделила ему должного внимания!
Гилберт с вызовом посмотрел ей вслед, всё же подумав: «Какая пленительная женщина!»
Он стал приходить чаще, во время работы корпуса и не во время работы. У подобной организации, думал Гилберт, не должно быть обеда или выходных. Сейчас он требовал к себе повышенного внимания. Он лишился работы и, как следствие, заработка и пищи около полугода назад и прицепился к АС. Нейтральное отношение этих христиан поразило его. Он ожидал, что с ним начнут возиться, как с котёнком... Или... как там они обращаются с непросвещёнными? Кажется, работники ждали именно активности Гилберта, а Гилберт просто обладал огромным аппетитом и утолял его. А ещё пиво бросать не собирался. Игра не стоила свеч, а стремления были призрачными и вполне наивными.
Гилберт вполне мог бы носиться с другой социальной службой, но именно эта привлекала его, так как задолго до эмиграции, во время совместной жизни с младшим братом Людвигом сохранял чудную семью в Дрездене, но Людвиг неожиданно исчез из его жизни, оставив щепотку сухой конкретики об АС, и что уходит-сам-не-зная-куда, потому что слышит некий голос, призывающий его в незнакомые дали.
Гилберт справедливо полагал, что похитители жизни Людвига негодяями себя не считают, поскольку они его благодетели. А Людвиг просто мог объявиться вот прямо здесь и сейчас, так как АС вращается вокруг самой себя, она как отдельное государство внутри мира.
Да, Гил искал здесь утерянную семью, но не приобретал новую: не это было его целью.
Гилберт злился и ждал, и раздражался ещё более от бесплодного ожидания. Сотрудничать ни с кем не желал, это казалось несколько... унизительно для него!
Он заметил, что почти все, кто носит здесь форму, музыканты. Частые репетиции радуют их, хотя они и удерживают серьёзные лица так долго, как это возможно.
Актовый зал, со сценой на три шага выше земли, на скамье которого развалился Байльшмидт, шумел пробными аккордами.
Альфред, с удивительной лёгкостью размахивающий трубой, вопрошал у старших коллег: «Артура нет? Тогда давайте сыграем что-нибудь из запрещённого!».
Коллеги, ненамного старше Джонса, сами порывались уйти от списка песен и мелодий официально необходимых. Неуверенность совершенствовалась на их лицах. Антонио сказал: «Может, «Остановись во имя любви»? Там ещё дальше: «Раскрой свой разум! Если я ношу обтягивающую одежду, это ещё не значит, что я проститутка!»?» — и все обрадовались.
Элизабет рассмеялась так скромно, что Байльшмидт не смог поверить, что эта женщина когда-то была… Нет. Они все были невероятно счастливы. Кроме Родериха.
Что с этой музыкой не так?
Мэттью запел:
«Мы ходим в вышине,
Мы входим в лунный неба свет,
И люди спят внизу, а мы летим в рассвет.
Прижав себя к тебе,
Я окунусь в ночную синь.
О как же высоко могу взлететь с тобой.
Летим вокруг Земли,
Под нами города бегут,
Поляны и холмы,
Озёра и леса.
Замерев, смотрят все —
Вот для них сюрприз,
И никто не верит в то, что видит нас.
Мы мчимся в высоте,
Мы плаваем в холодном небе,
Мы в дрейфе среди льда,
Среди плывущих гор!
И вдруг нас тянет вниз, в океан теней,
Разбудив ото сна монстра дна...»
...но Мэттью не расслышали и взялись за классические композиции.
Вернее, Родерих, руководящий группой, взялся.
Хедервари запрыгнула на фиалковую сцену и пододвигала цветочные корзинки, огибая гитаристов. За двадцать третью симфонию Вольфганга Амадея Родерих получил от жены тяжёлый взгляд, потемневший до сосновых игольчатых ветвей. Он вскинул подбородок в непонимании, отключил питание синтезатора, а потом вздохнул и сказал что-то о том, что «просто устал».
Альфред вступил в заминку громким каблуком, спросив у него: «А можно Чайковского?»
— Неожиданный выбор. Надеюсь, тебя устроит «Па-де-де»? — отозвался Эдельштайн, разминающий пальцы.
— Чё?
Альфред уселся на первую скамью, обещая выслушать музыку, задумался, сложив руки и подперев ими подбородок. Так вспоминалось лучше.
Целый сверкающий оркестр загремел, и Брагинский в его воображении зажмурился.
«Плакал в детстве от просмотра Щелкунчика. Он плакал в детстве, у него было детство!»
«У меня было детство?»
«Да!»
Альфред, привязавшийся добровольно к разуму Ивана, увидел его ребёнком, обернулся к скамеечкам с одиноким немцем, затерявшимся среди рядов, словно бы Иван шумно раскрывал створчатую дверь зала за их спинами и прерывал его думы этим, при этом для группы оставаясь призраком. Но это Альфреду чудилось, и он встряхнул головой. Гилберт, сквозь которого смотрела бирюза глаз с расползающимися сухими зрачками, вопросительно изогнул бровь, даже на миг подорвался с места и сам стал высматривать в одном с Джонсом направлении.
Наконец, Альфред заинтересовался и взлохмаченным Байльшмидтом и подобрался ближе, перепрыгивая через ряды и цепляясь за спинки, покрытые глазурью.
— Выглядишь скучно, тебя что-то беспокоит?
— Кхе... Как же тебя. Альфред Джонс?
— К твоим услугам!
— Такая убогая обстановка, а я думал, что вы богатеи и помогаете от избытка. А тут умирающий рояль.
— Это Родерих носил со свалок, чинил, отмывал, отскрябал, глянь, как новенькие. Любил и раньше подбирать, так и не отучился.
— А растрепай-ка мне, что здесь происходит и откуда взялись все эти ребята, и та, вон та, за пацаном с квадратной хлеборезкой... Что за цыпочка?
— О! На складе и в магазине работают в основном мужчины, это они. Сигурдссона, например, запихнули в «thift stories». Такими заправляют Эдельштайны… Парень, она настолько крута, что вопреки всему её зовут не иначе как миссис Хедервари. В столовой заведуют азиаты, хотя они редко готовят, а берут с собой редких южан, представь, целых два итальянца! Вот эти братья.
Артур, ну тот, с бровями, зарывается в бумаги и носится по городу с галстуком и чаем. В Реабилитационном центре я хотел бы сам работать, как и Мэттью, отдавшийся ему с концами, но пока я в некотором роде организовываю ребят для походов...
— Я понял, остановись.
— Ещё меня могут пустить разносить разные вещи разным людям. Но обычно я делаю одно-ответственное-дело.
Я имею право работать где угодно и быть вполне свободным, а офицеры не могут. Но я морально готов к такому. Кажется, совсем скоро у меня пара лет в колледже, а потом я стану миссионером в… В Африке где-нибудь. Уверен, мне дадут наитяжелейшее задание! Ведь я способен на всё. Ты знаешь, что я могу всё?
Сломленный его участливой болтовнёй, Гилберт, засопев, склонил голову и показал довольно большого желторотого птенца, крутящего нежной шейкой во внутреннем кармане куртки.
— Цыплёночек, — не сдержался Джонс и потянул руки, как это обычно делают маленькие дети.
Гилберта такое внимание взбесило.
— Это канарейка!
Он, придумав достойную восхищения отмазку, уходит — на матч Рэд Вингс поглазеть, а Альфред, как любитель, конечно же идёт за ним. «Ой, это недалеко, я провожу!»
Часы протекают тихо, с множеством приходящих, с неумолкающим гулом, с нескрываемыми улыбками и слезами.
Песни переливаются в разговор о застрелянных вчера детях несчастной женщины и суде, а разговор о Непале — в песни...
Когда народа становится совсем уж мало, Элизабет выглядывает в одно из нарядных окон и торопливо его закрывает.
— Большая масса народа, идёт сюда. Мне страшно!
— Почему?
— Они не выглядят дружелюбными.
Звуки стрельбы и нахального свиста нагнули их головы к паркету.
Ни одна голова с этого момента не поднималась выше уровня подоконника.
— О, копа подбили! Мистер Халлдор ранен!
— Что они здесь делают?
— Копы припёрлилсь за коксом, почему-то медленнее обычного, но покупатели тоже пришли за коксом, услышав, что курьер тут — и вот они столкнулись и бьются за курево. В общем, они тут из-за глубоких карманов Брагинского.
— Брагинский... — буквально прошипели.
Агава, кончики хвостов которой коснулись пола; Антонио, радостно дрожащий от напряжения в лодыжках; Мэттью, глазеющий на оставленного далеко в углу мишку; Элизабет, обнявшая собственнически свой живот; Родерих, упрямо ползущий по направлению к супруге. Это были все, кого застал с виду беззаботный Джонс, вернувшийся неизвестно откуда в репетиционную, словно бы она была его квартирой. Распахнул створки дверей и шумно вдохнул.
— У Рэд Вингс отняли серебро, слышали? — он опечаленно стянул фуражку. — А чего вы скопились на полу? Род потерял линзу?
С очередным чрезвычайно шумным выстрелом он упал ко всем остальным на пол за компанию.
— Вау! Что это? — возмутился. — Что случилось?! Никто не плевал в рисовый гарнир вчера?(2)
— Нет! Артур встал за прилавок, вот и всё.
— О-о-у...
Кёркленд встал за прилавок неожиданно для всех. Он был весьма вдохновлён чем-то… или кем-то. В любом случае, это обстоятельство окрылило его и он снизошёл до готовки пищи.
— Ваш рисовый гарнир! И рыба, — Кёркленд двигал блюдо к мистеру, который появлялся тут каждодневно в течение недель.
— А готовил кто?
— Ах, готовил я, — расцвёл тот.
К его изумлению, а позже и ужасу, мистер отрицательно сморщился.
— Я не буду это есть.
— Но…
— Как ему удаётся испортить уже готовые к употреблению продукты? — подобрался к раздаче ещё мужчина, явно неудовлетворённый вкусом.
— Не знаю, бро.
Агава ахнула, услышав, как две пожилые мисс, перешедшие в эту комнату, как самую надёжную и людную, обсуждая плюсы и минусы нынешних опасных посиделок тут, сообщили: «Артур сейчас сидит в подсобке и плачет».
Родерих, приобняв Элизабет за тонкую талию, поглаживал её тёплый бок большим пальцем.
Альфреду было неудобно сидеть на паркете без всякого действа. Опасная ситуация, выработавшая привычку у зрителей, его вынудила нахмуриться до такой тоненькой морщинки над носом.
«Петь ведь можно и под близкой стрельбой... Если бы Артур не разревелся!»
Из общего балаганного разговора, прерываемого судорожными вздохами впечатлительной половины присутствующих, не замечавших, как в тишине их головы поднимаются, а при стрельбе и криках скоро вжимаются в плечи, Джонс узнал, что у Ивана есть карта и написано «НЕТ! ОСТАНОВИСЬ!» в некоторых её любопытных местах.
От страха ему стало мерзко поначалу, но страх он превратил в яростное противление, жажду изменений.
— Ох, там же Эван, — дошло до него, и кристальная ясность его поразила. Вот почему все они так отводят глаза, поймав блики его очков, вот оно. — Ему нельзя там быть!
И вот он. С распахнутым ртом и сердцем.
Порывается покинуть здание, но его насильно удерживают несколько чрезвычайно сильных местных офицеров.
Ловино страшно для своего обычая ругается и, хватая его за края кителя, оттаскивает от окна.
«Защити его, защити его от этой страсти, — бессвязно думал Альфред, а его руки заламывали, его рёбрами вжимал в пол не рассчитавший сил Антонио. — Дай его мне! Посвяти его мне, Боже? Неужели я этого не достоин? Ну хотя бы… Иногда… Думать обо мне. Вот так! Лучше обо мне, чем об этой пропасти».
— Его вряд ли кто-нибудь пустит сюда теперь. Он так ничего и не понял, мы нужны были ему укрывателями. — Ловино громыхал, но было видно, что его страх больше, чем раздражение.
Альфред, сумевший перевернуться на спину под ослабевшей давкой, смотрит на Антонио, громко шепчущего участливые остережения на ухо, но разум его не здесь. Он рядом с Брагинским, его мысли — внутри Брагинского.
— Мы закроем перед ним двери? — не верит Альфред. — Ты не знаешь, как он слаб, нужно просто помочь ему найти...
Иван поморщился, повёл плечом, перебрался несколько дальше по стене от шума гневных стрелков. Посеял... Траву... Его загнали, ещё не восстановленного, не крепкого, он царапался глотками воздуха, а глаза жгло. Ещё немного, и подстрелили бы, как зайца. Плохой курьер успел схватиться за осколок стены, торчащий над землёю, когда мощный поток нёс его по городу, как какой-нибудь целофановый пакет или тюль.
Оказавшись в укрытии, он вообразил Альфреда, корчащегося от боли. Удивительная картина.
Боль.
Болезнь.
Соблазнитель.
Три странных слова.
Погоня, да, уже большая погоня с полицейской сиреной не успокаивалась, а ему не хотелось вставать, так и прижиматься спиною к стене, подпирать расслаивающийся дом, или самому подпираться домом. Аутистический хаос под коркой мозга соткал восхитительные картины, а вокруг всё было серое, посыпанное обломками.
Сирена хорошо смешивалась с хлопками пуль, они чудно звучали вместе!
— Там этот парень! Он пострадает же, — Альфред затрепетал от волнения, обнаружив себя под Фернандесом — смуглый и не слишком серьёзный парень сидел на нём, строя сострадающие глазки, и даже в них Джонс мог заметить Ивана. Не выползти, не рвануться, и даже пожилые мисс устали на них обоих коситься со страхом. Паркет холодил даже через футляр одежды, чёлка встопорщилась, отпадая назад и задираясь, сведённые брови взмолились.
Альфред сжал губы, обиженно скривившись: решил брать детским и загримасничать, как когда-то давно. Антонио высказывал поддержку, не ведая, что американец в ней не заинтересован и никогда за такую не отблагодарит.
— Успокойся, остынь. Он ведь не больной, у него всё в порядке с головой, так? Под огонь он не полезет. Это просто контузия? Лёгкая… Франциск так сказал, — между каждым кратким предложением Антонио делал паузу, уверяя буйного душой Джонса в безопасности их нового друга.
Альфред прекратил вырываться, Каррьедо встал и подал ему руку, так жёстко потянул на себя и похлопал взволнованного по плечу.
— Без глупостей, ладно? — добродушно сказал он.
А Альфред полетел со всей своей дури — выпорхнул в оконную раму, разбивая стёкла.
Отряхиваясь, он оглядел одинокий простор сада, паркинга, дороги и домиков, огромных визжащих надписей вдалеке на небоскрёбах.
— Друг мой, веди меня и водительствуй надо мной.
— Альфред!
— Хэй, не преследуйте меня!
Зная, что Брагинский должен быть где-то, он пошёл вслепую по подворотням. Его царапнула пуля, задев. Перед ним встала стена, широкого расчерченная: «FAMINE».
У очередных мусорных баков Альфред замедлился, так как из-под погрызенной рыжей крышки с отогнутым уголком вылез бомж. Джонс вылупился на него, а он махнул ручкой:
— Bonjour, monsieur!
Альфред, тоже махнув, вспомнил себя и свою улыбку:
— Утречко!
Детройт был диваном с выпущенными пружинами, облюбованным тысячами клопов и оставшимся после огромного жителя, который так долго лежал на нём и который так давно умер. Вмятина после хозяина осталась большая и тёплая. В ней толпились трудолюбивые муравьи, которые почти разучились читать.
Водрузив на макушку фуражку, Альфред шёл по городу, вдоль ребристого, пронзительно-синего забора и томного шума огромных механизмов — вдоль сносящегося и плачущего окнами здания — и чувствовал смерть. Он позволял улице смотреть на себя, мечтая выглядеть невозмутимым.
Но ему впервые за долгое время было по-мышиному страшно. Он, кажется, заблудился на знакомых шоссейных развилках, чернеющих под мощными светофорами, похожими на военную технику своими лимонными формами.
Погода подвисла в ожидании дождя, а он словно путался и увязал ногами в буреломе.
— Нет, я должен, вот правда! — выцедил он невидимому врагу.
Альфред взял в расчёт район, в который Артур посоветовал ему не ходить, и далее случайно забрёл и наткнулся на его грязную тень. Иван сидел, опершись спиной об обглоданную стену, и без выражения любовался на лишённый огня пепельный камин в окружении шрапнели и бетона.
Джонс приблизился, чтобы растрепать светлые волосы Брагинского. Следовал вопрос: отчего они такие, от холода или от страха?
Альфред, положивший обе лёгкие руки на голову Ивану, выглядел властным и уверенным и с оборванной тканью на предплечье, с застывшей на брюках на самом низу грязью. Брагинский, преглупо щурясь и сдавленно улыбаясь, чувствовал его мощь и тепло. Он медленно скатился по стенке, а Джонс не сводил с него неподвижного взгляда.
— Верни ему память. Я требую.
«Он хочет схватить меня... взять меня под крыло. Разве происходило со мной что-то более милое?» — Иван попытался улыбнуться — а Альфред сверкал линзами — иначе бы чудовищно раздирало грудь, хотелось бы проливать слёзы.
Альфред перебирался длинными пальцами то по его плечам, то по волосам, будто выискивая больное место, а Иван говорил ему без всякой пользы: «Я всё равно не понимаю, что ты говоришь».
Брагинский не имел способности соображать и понимать, поэтому с жадностью постигал всё новое, что в большой степени давал ему Джонс. Его уверенность и сумасшедшая доброта пленяли и сковывали.
— ...Зачем убегать так далеко, если тебе это нужно, ведь это так просто, так просто...
— Что ты говоришь?
— ...Любую возможность связаться с тобой. Сегодня я снова видел, как опустошается инвалидная коляска. Я хочу, чтобы и ты увидел это, поэтому не отвергай меня, оки-доки?
Иван чётко видел свою мерзость: она была выкована на нижней железной челюсти, ставшей для него намордником, без которого он и так, имея силу, не бросался за кошками. Он поднимался, чтобы увидеть чистую красоту, выглядывающую в дюйме белого кусочка ткани из-под тёмного рукава Альфреда, обрамляющую запястья и едва задевающую светлые волоски на внешней их стороне.
Брагинский коснулся рук, лежащих на не прибранном лбу. Сжал в своих. Сухие, прохладные. Жилистые и сильные. С несколькими выцветшими ожогами, почти успевшие загореть, но прекрасные по-своему, их хотелось щупать даже.
Через несколько секунд они выскользнули прочь и Джонс шумно выдохнул.
Он стоял на корточках, показывая ровненькие резцы и клычки, а по нему расползалась роса, точно семейка букашек. Он выглядел как после тяжёлой работы, нависая сверху.
— Когда-то хозяева этого чудного домика познали все прелести кризиса. — Альфред одёргивал себя, чтобы не помогать Брагинскому разгибаться и удерживаться на ногах самому. — Ты есть, наверное, хочешь, вот покормлю я тебя, и сможем уже поговорить. Наверняка ты ужасно проголодался, ты большой, тебе нужно много есть! Сабвэй чудесен: пятнадцать сантиметров капустки, оливочек и котлетки с сыром и сладким соусом, м-м-м… Тебе больше нравится тринадцать или пятнадцать сантиметров? Да, я знаком с метрической системой, представь. Эван.
Альфред наскрёб денег и пригласил его в маленькое кафе в «Renaissance centre». Это было самое потрясающее стеклянное здание даунтауна с семью башнями.
Иван указал на рельс над головой, и тогда Альфред рассмеялся:
— Это местный общественный транспорт, поездочка стоит три четверти бакса. «People Mover».
Так как машиниста и пассажиров в поезде нет, ребята могли сесть прямо на передние сиденья или встать лицом к стеклу, глядя вперёд. Маршрут вокруг Даунтауна, всегда в одну сторону, поезд порой даже проходит сквозь здания.
Джонс с Брагинским устроились по соседству на сиденьицах, а Иван снова мог сфокусироваться на нём и понять, что его предплечье, покоящееся на бедре, подпорчено подозрительной царапиной и кровит сквозь покорёженную ткань. Тат самый чудный дюйм белой рубашки тоже не совсем чистый...
Иван неожиданно потянулся к ранке и прошёлся языком по ней.
— А?! Чего это ты?
Но это ещё что — Иван в кармане нащупал скромный бутылёчек спирта, похищенный у мистера Бонфуа вчера и заворожённо перемешанный с водой. Он оттяпал крошечный колпачок и плеснул жидкостью прямо в сторону Джонса.
— ЭВАН!
Он, довольный работой, опрокинул в себя оставшийся глоток, в то время как Альфред шипел.
— Дикий! Это всего лишь царапина.
— Ты выглядишь неряшливее меня, дорогой Альфред, и мне показалось, что это нехорошо.
Обыкновенная сталь небес импонировала стали даунтауна и стальному скрежету зубов. Всё серое, сине-серебряное, пепельное, полуживое и полуспящее. Иван и Альфред, оба бледные, как братья, столпились и, вцепившись друг другу в рукава, вели друг друга к самой высокой, заметной и сверкающей точке города. Она видна почти отовсюду, соткана из зеркал и отражает далеко укатившее солнце на самой своей верхушке.
Альфред был уверен, что дух у него в животе. Иначе почему он так голоден и пуст?
В процессе поедания огромного блюда — в этой стране только такие блюда, трёх слонов кормить — Иван стал просить мелочь у друга. Тот подозрительно ухмыльнулся, спрятавшись за ведёрком наггетсов, но Иван ему тут же пообещал, что «скоро вернёт». Собственно, Брагинский добился своего, отошёл к автомату с кофе. Долго погружал в него монетки; долго нажимал на кнопку выдачи сдачи после того, как латтэ вылилось в красный стаканчик.
Вся мелочь выкатилась назад…
Иван поставил перед носом друга напиток в красном и пихнул горку мелочи в его правую ладонь. Альфред был ошеломлён этой русской хитростью.
— Чего ты так смотришь? — Иван не отдавал себя отчёта в том, что краснеет. Шумные разговоры, быстрые посетители на них смотрели, и не замечали, как и всегда. А Джонс поднял брови высоко-высоко отчего-то.
— Сделай мне тоже кофе, — потребовал он весело.
И как такому противиться?
«А это за воровство считается? О, не знаю, не мне судить. Но я определённо это запомню», — сказал себе Джонс, наблюдая возню Брагинского у аппарата, к которому тот неудобно и мило наклонялся из-за своего высокого роста.
Чудеса над пластиковым красным столом — Джонс кусает щёку, видя, что Брагинский хочет что-то сказать, и вдруг он просто палит мыслями: «Зачем фастфуд? Армия не в состоянии прокормить меня?»
«Но я вижу, тебе не очень комфортно у нас; ты атеист?»
«Я и этого не помню…»
«Вау, жёстко. Ну, что-нибудь… ты врач, так?»
«Почему ты так думаешь?»
«Ты похож на врача. Если я поранюсь, ты перебинтуешь меня».
«Угу… Слюна моя не дотягивает до антибиотика — будь я собакой, то пожалуйста».
«И я тоже лечу».
«Машины…»
«И людей стараюсь. То, за что борюсь я, всегда даёт мне надежду и делает бесстрашным. Я могу налегке направиться в любую точку мира, воззвать к небу, и ко мне придёт человек, что даст мне ночлег и пищу, потому что небо ответило ему видением. Это что-то вроде суперспособности, но дело в том, что все люди обладают ей, так что я как бы обычный человек».
«И я тоже ей обладаю?»
«Да! — Альфред всё-таки не удержался: его рука скользнула к этому покатому плечу, разгоняющему тепло и под шершавым слоем одежды. — Ты классный парень!»
Они услышали псалмы и ринулись взглядами за стеклянную стену. Малый отряд с оркестром был здесь и выманивал посетителей из пивнушки.
Джонс, радостно что-то возвестив, попрыгал прочь к выманивателям.
Иван смотрел, как Альфред бросается словами с кем-то столь же молодым и красивым — а эта странная красота не вызывает ни толики желания. При мысли о приятной непристойности внутренности скрючиваются. Может, это свободный мундир так отталкивает! Собственно, он должен быть сексуальным и привлекать, но действие его обратно…
«Они живут в полной нищете. Это правильно было — облачить их в подобную форму, — задумался Брагинский. — Иначе своим видом они ничем не отличались бы от бродяг, с которыми возятся. О, он посвящает всю свою жизнь не столько духу, сколько людям, живя в неудобствах. Я не думаю, что это ужасно, я не нахожу ничего плохого в том, чтобы жить так. Не то чтобы я хотел так жить. Может, потерпев полное бедствие, я бы и остался с ним, с ними, чтобы обрести нечто большее, но у меня есть сестра. Значит, есть семья, которую я не могу оставить. Правда, главное заблуждение состоит как раз в том, что это благо — забыть семью ради служения! Это поразительно, и, нет… я так не хочу…»
Тем не менее, лицо Альфреда выражает счастье, странное и спокойное.
«И ещё я не понимаю, свобода это или узы?»
Близилось к вечеру, Альфред отвёл его в Гриктаун, где пели, готовили и танцевали жители маленькой Греции, и поручил некоему сонному, доброжелательному мистеру Гераклу Карпусси устроить пристойное для сна место. Карпусси облепили кошки, плетясь за его ногами.
Вообще они смотрели то на его ноги в бежевых штанах, то следили за его глазами. Ревновали к тем, кто привлекал внимание хозяина.
— Мистер, прошу, не говорите этому парню, что заплатил я. — Сказал Альфред Гераклу, стараясь говорить тихо, но несколько громче, чем кричащие у ботинок коты. — Просто скажите, что он может остановиться здесь, а когда деньги закончатся, скажите, что он не может больше оставаться.
— Почему так, сэр? — зевая, спросил Карпусси.
— Я думаю, он очень горд. Он уйдёт отсюда, как только узнает о моей самодеятельности.
Иван в это время пытался подружиться с безразличным котом-толстяком, разлёгшимся на тротуаре.
— Ему стоит обратиться в больницу, — рассеянный грек всё-таки заметил его помятость и болезненность.
— Он категорически против.
— То есть он остаётся.
— В чём дело? Вшей ж нет!
— Тогда я не возьму с тебя ни цента.
Как только Альфред был рождён женщиной, которую никогда не смог бы вспомнить — знаете, чистенькие и милые новорожденные лишь в фильмах, все дети рождаются в необыкновенной грязи, но матери всё равно их целуют — мать поцеловала и его… Хотя, судя по тому, что он провёл детство на улице, она на него даже не взглянула.
Альфред сбежал от социальных оков как только понял, что значит «сбежал».
И никто, никто не любил его.
Потом в свете свыше к нему потянулась худая рука Артура, который наврал ему, что колокольчики Армия берёт прямиком из оленьей упряжки Санты, а красные ведёрки им поставляет рождественский волшебник!
Вечером Альфред остался наедине с нежно-розовым закатом, оградившимся от него стеклом. Закат был далеко, за тысячи милль, а Альфреду безумно хотелось любить. Человека! Или какого-нибудь обворожительного демона. А потом сделать невозможное: привести его на светлую сторону так, чтобы свет не сжёг его...
(1) Да, это действительно хороший револьвер.
(2) История: в конце 2014 года гражданин РФ Рустам Васильев предложил свои услуги АС Детройта. Из-за того, что он плюнул при раздаче завтрака в чью-то миску с бобовой похлёбкой, едва не произошла драка в столовой у главного вокзала. Спустя неделю на раздаче в столовой он съел прямо перед старым афроамериканцем его рисовый гарнир. Огромные толпы местных (в городе шестьсот тысяч чёрных) устроили погромы столовой и корпуса АС, а Рустам был спрятан в подсобном помещении. Ну, так, на всякий случай. Огромные заголовки газет Детройта выглядели как-то так: «РУССКИЕ В ДЕТРЙОТЕ! СПАСАЙСЯ КТО МОЖЕТ! ПАНИКА В АРМИИ СПАСЕНИЯ!».
Информация принадлежит криминалистическому агентству Чикаго «Group 7».
Упомянутые строки из песен: «Stop! In the name of love», «Walking in the air».