Хотя Альфред тайком платил за его ночлежное место, Иван ночевал на улице самозабвенно. Кажется, он даже получал от этого удовольствие.
На утро Брагинский, облачённый в кровавый наряд, валялся на пороге знакомого корпуса рядом с парковкой, не достигнув дорожки, ведущей к большой двери. Носки туфлей оставляли брусничные царапины на асфальте: судя по всему, он пытался ползти, а теперь... прилёг отдохнуть. Ранним утром в отсутствии прохожих и любых других зрителей он был так одинок.
Заслышавший ритмичные удары чьего-то сердца под земляной подушкой Иван оторвал щеку от дорожного покрытия, осоловело оглядываясь.
Альфред, вышедший на воздух, сам не зная зачем, аж вскрикнул от неожиданности, его увидев, и повёз по кусающейся, обжигающей трением каменной земле. Иван испачкан и поломан, и, подняв его, Джонс боялся ему навредить.
Ему, столь разговорчивому, хватило мужества молчать, пока волочил Ивана с рваными передышками.
«Меня выбросили из поезда, когда я попробовал уехать, вспомнив, откуда я. У меня вдруг попросили билеты. Так жаль», — объяснил Брагинский позже, когда очнулся. Кажется, это тоже доставило ему странное удовольствие. Извиняющаяся улыбка, которой он старался разбавить себя, большого и жуткого, в беззаботности, была, увы, бесполезна.
На самом деле Иван сам выбросился.
Ночью он сел на серебряный поезд дальнего следования. В купе его попутчиком оказался мужчина, бывший тенью Артура Кёркленда, непонятным образом забравшейся сюда.
Так собаки, учуяв прокравшегося в дом хозяев вора, гонят его со двора и преследуют ещё долго…
Брагинский не приглядывался к сидящему напротив двойнику Кёркленда с рубиновой обивкой вокруг, устав и будучи не в себе. Голова немного и невнятно стонала; мерное шипение колёс заползало под одежды змеями; неяркое солнце, зависшее на одном месте у грани окна, раздражало взор; губы кривились; а внимание, в попытках сосредоточиться на неустойчивой тени Артура, затмевалось и перезагружалось. Кёркленд тихо мучился одышкой, доставал из портфеля и комкал салфетки, неслышно складывал полупрозрачные страницы одна на другую и нисколько не интересовался Брагинским.
Возможно, это ещё один спасенец, который читает книгу судеб у него перед носом.
Возможно, это вчера утром Иван не приглядывался к Артуру, и теперь определённо их путает меж собой!
Возможно, ему мерещится.
Уж не в своём ли он уме?
Из соседнего купе слышался детский хрипловатый голос, читающий почти по слогам «Парцифаля»:
«…И хоть я от любви немею,
Пять лет я права не имею
Ни вам служить, ни вас любить…
Сам не ведаю, как быть…»
Тут в сердце Гавана прозвучали
Слова, что слышал он от Парцифаля:
«В Любовь сильней, чем в Бога, верь!»
Зачем же именно теперь
Он речь припомнил эту?
Чтоб внять сему совету!..
И девочке Гаван сказал:
«Нас воедино рок связал.
Мы жизнью связаны одной.
Отныне станете вы мной».
В другом купе вдохновенно читали Баха(1):
«Американцы посылали воздушные поцелуи советским людям, советские — американцам. Нас объединила любовь. С этого момента мы увидели вашу красоту и элегантность, ваш юмор и обаяние. Какие бы проклятия и угрозы ни посылали друг другу лидеры наших стран… Вы стали нами, а мы — вами, у нас больше не было сомнений. С тех пор мы никогда не забывали о вас. Всякий раз, когда занавес поднимался, мы зачарованно смотрели на вас и мечтали, что придёт день и занавес исчезнет, и тогда наши встречи перестанут быть мимолетными. И вот этот день настал. Исчезли стены, разделявшие нас, и мы, как близнецы, разлучённые с детства, бросаемся друг к другу в объятия, смеясь и плача от радости».
Один их незамеченный товарищ, канадец на верхней полке, тяжело и разочарованно выдохнул.
— Предисловия книг интереснее, чем сами книги, — сказал он.
Артуру, изредка подозрительно выглядывавшему из-за листов книги, другой попутчик казался жутковатым парнем, который был прост, порядком застенчив и вызывал странное ощущение. За время их путешествия Иван краснел немного, как будто был маленьким преступником. Всё верно. Такие внушительные и большие люди должны быть большими преступниками, значит, тут что-то не так.
— А куда едете вы, сэр? — было видно, как Артур готовился к этому вопросу, поднимая подбородок и упираясь ладонями в бёдра.
— В Донецк, — просто ответил Иван.
— Как вы собираетесь попасть в Европу на поезде за неимением Трансатлантического тоннеля? — это был мягкий голос Мэттью.
Дверца купе отворилась после торопливого и не самого громкого стука, так что можно было подумать, стучится девушка. Но показался на пороге купе невысокий черноволосый паренёк с бэйджиком «Хонда» и голосом энциклопедии поведал: «Трансатлантический давно построен! Всё верно, этот тоннель позволяет поезду внутри себя разогнаться до восьми тысяч километров в час и быть в Европе уже через тридцать минут. Это знаменательное достижение для тоннеля, проходящего под поверхностью вод океана».
Дверца захлопнулась и Хонда исчез за ней. Иван был уверен, что навсегда.
«Галлюцинация-справочник? Он помог мне против галлюцинации-хмурого-человека. — Подумал Иван. — Мои галлюцинации способны обрастать вокруг меня, но против друг друга!»
— Вот видите, наша поездочка до Европы будет быстрой, — Брагинский обращался уже к двум своим попутчикам, ненароком задерживая на верхней полке с Уильямсом взгляд.
— Но этот поезд везёт нас в Детройт, — Артур захлопнул свою книгу.
Брагинский обиделся:
— Простите! Мы ведь на нём покидаем Детройт.
— Все дороги ведут в Дестройт, вы разве не знали этого?
— Де…
— Повсеместный дестрой нашего мира, — Артур уверенно путал слова, сверкая выразительными глазами, — следствие разрушения нашего внутреннего мира. Не поладишь с собой, сломаешь какую-либо улицу или городок. Возможно, если ваше безумие очень разрушительно и воинственно настроено против вас, и вы тоже, то другие живые субъекты, даже государство, которое вы способны наречь своим, может рассыпаться.
— Что вы такое говорите? — насторожился Иван; непонятно было, напугал ли его смурной толстобровый незнакомец.
— Какая у вас страна? — потребовал Артур названия.
— У меня нет… Нет определённого места… — Брагинский рассеяно закрутил головой. — Страны. Весь мир мой, — тихо произнёс он, в особенности мягко коснулся «мира», и тогда лицо Артура приняло то же самое выражение, что у него совсем недавно. Поражённое, ошеломлённое, онемевшее.
— Поэтому я… Скорее, мир падёт, чем я оброню свои ключи, — чтобы показать шутку, Брагинский дружелюбно растянул свои губы.
Обжегшийся разум Кёркленда подготовился уж было задать вопрос, но…
— Что вы имеете в виду, «ваш мир»?
— Может, и мой, а может быть, и нет. Кто знает, вдруг окажется, я его создал своим воображением и теперь отчаянно ищу в уголке его горящую любовь.
— Горящую?!
— М-м, как бы это лучше обрисовать… Обжигающую.
— Кто вы?!
— Я не знаю. Но мне кажется, я что-то очень плохое, раз так говорю. Простите меня. — Иван снова улыбнулся, не найдя ничего лучше. — А вы смиренный раб?
Артур взглянул на мужчину почти из-подлобья.
— Я сильнее тебя, чудовище.
Иван покачал головой.
— Почему же чудовище? Просто безбилетник.
Когда они проезжали обширный луг, окрасившей окна и всё купе, кроме затенённых его местечек, в зелёный глубоководный цвет, к новорождённым противникам бодро постучались. Артур что-то промямлил, Иван что-то промяукал; в купе вплыл молодой проводник, улыбаясь хмурому и смущённому обитателям купе. Он надел на себя облик Альфреда Джонса. Форма железнодорожника ему безумно шла.
Безумно, потому что была порождением сходящего с ума Брагинского.
После вопроса «Можно ваш билетик и документы?» Артур и не пошевелился, словно дело не относилось к нему, ну или просто пропускал Ивана вперёд, толкая его вывернуть карманы и говорить, занимать проводника.
— У меня нет. Ой, я, кажется, оставил его у своего медведя, — Иван, чувствуя небывалую неловкость, с вопросом глядел не на проводника, а на Артура, сложившего на груди руки и откинувшегося на стенку купе, закрывшего под солнцем веки.
Альфред запер за собой дверь и стал забавно-серьёзным.
— Тогда я боюсь, вам придётся высадиться на ближайшей остановке, — он что-то увлечённо царапал фломастером в блокноте.
— Но я не могу выйти, я… — искал причину Брагинский. — Так хотел посетить то жаркое место.
Альфред задорно спросил:
— Но вы можете заплатить штраф, так ведь?
— Я без гроша.
Таким отсутствием логики и последовательности, такой неожиданностью и искажением смысла слов и даже полным отсутствием смысла может обладать только сновидение.
В этом Брагинский хотел быть уверен.
Иван смотрел налево, в то время как Джонс показывал ему направо. Он хотел уехать, ему там было тошно, он не хотел истины — он хотел сделать всё так, как ему хотелось...
2.
Так как у Альфреда запачкался кровью и грязью китель из-за него, Иван всё отнёс стирать.
Он подносил китель близко-близко к своему крупному носу и вдыхал то незнакомое, чьи же труды впитаны в ткань.
— Меня починили, — говорит Иван, рассеянно намыливая одежду Альфреда.
3.
В кабинете Кёркленда стоит относительный порядок — ощущение чистоты и сверкающих полов и стола со стопками отчётов о поставках благотворительной продукции нарушается только вездесущими цветочными горшками. Их особенно много на подоконнике, на полках просторного книжного шкафа. На полу кадки, и даже на порядочном столе растения. Их разнообразие и буйство красок — всё это создаёт ощущение хаоса. Так что гость, приходящий сюда и устраивающийся напротив Кёркленда, наверняка не видит из-за розовых цветов части его сосредоточенного лица.
На высоком стуле, у плодоносящих стеблей, сидела прекрасная темноволосая девушка в потёртом голубом платье, опять же не по сезону лёгком, скромно сложив ладони на коленках. Они с Артуром о чём-то тихо разговаривали, и оба были как-то странно смущены.
Когда она неожиданно тихо начала хныкать и плакать, Артур встрепенулся и растерялся — должно быть, он не знал, как успокоить её. Было издалека хорошо видно, что он покраснел. Он резко поднялся, склонившись над цветами, и протянул руку к Агаве, мягко положил ладонь на её опущенную голову… и, видимо, не знал, что следует делать дальше.
Отчего она плакала? Неужели этот безобидный человек мог обидеть её? Альфред не думал, что он мог: скорее, Агава жаловалась ему на какое-нибудь своё глубокое несчастье, и когда неожиданно расчувствовалась перед мужчиной, он и растерялся, будто сам был причиной её расстройства.
Альфред поразился перемене, произошедшей с Артуром: его голос стал приятным и даже ласковым и теперь щекотал уши. Альфреду захотелось смеяться над тем, как всё было неуклюже и по-детски.
«Да он ведь заманил её к себе цветами…» — да, он подозревал романтические отношения между этими двумя.
Агава подняла голову, утирая слёзы, и её слабо трепещущие плечи успокоились и опустились под лёгшими на них ладонями Артура. Молодой проповедник приблизился настолько, насколько позволял ему стол.
«Выйди, старик, ну же! Ты можешь обойти его, обогнуть!» — у Альфреда загорелись глаза. И Элизабет, впритык к нему пододвинувшейся из-за непреодолимого и какого-то сладкого магнетизма ситуации и зрелища, теперь давила на его бок рукой, чтобы не упасть, потеряв равновесие, и сама не замечала своего неудобства.
В светлой, трепыхающейся переливами ветра и яркими лепестками комнате, прямо над розовыми цветами Артур уже кончиками пальцев касался лица Агавы, её скул и щёк, и подбородка, и это бесповоротно действовало. Хныканья продолжились, но наверняка это уже было чистое смущение. Кёркленд говорил ей что-то, а она молчала. Он выглядел… извиняющимся. Вот-вот и уткнётся ей носом в щёку.
— Да! Поцелуй её, за меня поцелуй, прошу! — шептал французский доктор в исступлении. Глаза у него сияли даже ярче, чем у Альфреда. Кстати говоря, теперь они оба — Франциск и Элизабет — зажимали Джонса.
Сзади к ним приближался ничего не подозревающий и слишком громкий в шепотливой тишине Брагинский, с пиджаком Альфреда, накинутым на предплечье.
— Я принёс из химчистки твой… — приветственно начал он.
Альфред очутился рядом с ним и зажал ему рот, не давая договорить. Схватил за запястье и вынудил бежать вместе с ним куда-то за поворот по коридору, который Иван совершал впервые, едва не сбивая прохожих мужчин. Впрочем, от полураскрытой двери кабинета Кёркленда разбежались все наблюдатели.
В спокойной обстановке Иван решил передать ему ещё влажный пиджак.
— Где ты испачкал его? — он догадывался, что спина у Джонса истёрлась не по его заслуге. Ладно, грязь, даже кровь, но бензин...
Альфред это подтвердил, завороженно дыша на настенный постер и сторожа шаги и звуки.
— Валялся на земле. Эти люди обалдели — не станцуешь брейк, к котелку подходить боятся. — Альфред захихикал. — Артур на ней женится, я думаю, он почти поцеловал её. Он такой стеснительный сухарик!
Брагинский коснулся витой нити, скрепившей их навсегда, а та увеличилась, непонятно откуда беря силы и объём. Это дало странную радость.
Джонс выглянул из-за угла и отпрянул.
— О, подполковник! — прошелестел он и снова сжал локоть Ивана.
— Почему ты прячешься? — недоумевал тот.
— Он начнёт хвалить меня, а я застесняюсь, — заговорщически шептал Джонс. На этот раз Иван готов был провалиться в его безмятежный мир, в его крепость, ведь Ивану стало неприятно от возможной похвалы самому. Он достиг уровня, при котором перебирал оттенки эмоций друга и различал гардиент.
С преувеличенным интересом он оглядел призывные постеры на уровне глаз: «Pray for Ukraine» и «Pray for Nepal». Джонс усилил хватку, потому что двое людей с резким акцентом выруливали из-за угла, и надо было закатиться за стену подальше. Оба гостя — европейцы, оба ненадолго, случайно познакомились тут, а один другому рассказывал, как отчётливо можно услышать:
— ...тюрьму, услышал дикий английский вопль, заинтересовался. А это подросток наделал шуму попыткой побега. Неожиданно меня осенило. Мы переглянулись, я кивнул, а он прекратил метаться по однотонной комнатке. Мы уже пересекались раньше, а он уже ненавидел меня за то, кто я такой. Потребовалась пара усмиряющих бесед с ним, и он сдался, струхнул, но я рассказал ему о свободе. А... — Людвиг сбился, вперившись в приоткрытую дверь, за которой бурно вилась зелень, но тут же вернулся к мистеру Цвингли и своей истории. — В тот же день он сбежал, меня, естественно, уволили.
— Как быстро, — бросил излишне напряжённый Цвингли.
— Он сбежал болезненным ребёнком, но был исцелён, буквально как залатанное старое пальто. Туберкулёз, Баш. Он не лечился! Это чудо.
— Я бы тоже сиял, испытавши подобное прикосновение.
— Но не каждый может позволить себе отказаться от медицины.
— И поэтому я здесь. — Баш отчеканил: — Укрепляйте связи с Красным Крестом!
Альфред смахнул пылинки с плеча Брагинского.
— Я за тобой типа ухаживаю, — и шепнул, заинтересованно поглощая чужой разговор. Мужчины как раз поравнялись с ними за тонкой стеной.
Речь шла, скорее, о габаритах пожертвования.
— Сколько, миллион? — спросил удаляющийся голос.
— Ого, целый миллион! — подхватил его Джонс и победно сжал кулак. — Наверное, подполковник тоже танцевал ему брейк.
— А кто они?
— Баш Цвингли — из консультативного совета, и Людвиг. Просто Людвиг, без фамилии. Он просто так не приезжает. Что-то случилось, пойдём.
Иван чувствовал поблизости неисчерпаемый источник любви, такой возрождающей и обновляющей, но видел только Альфреда и нить. Как же за ним не идти, если он — сама безопасность?
Брагинский видел уже их связь, подобную канату, а помещения, через которые они проникали по направлению куда-то, казались новыми и неизвестными.
А, тут когда-то был балет — сейчас здесь почти пусто. Сидит под крестом глухонемой афроамериканец в наушниках и играет в игру на самртфоне. Маленькая семья и Феличиано пытаются творить за огромным столом. Самое страшное, чем занимаются тут — скрапбукинг. Показывают «Гравити Фоллз» по большому телевизору.
Бабушка лет восьмидесяти, изредка придерживая за худую ручонку маленькую внучку, говорит: «Аккуратнее! Это денег стоит!» Девочка, качая ногами, рисует на магнитном экране и скрипучим механизмом стирает рыб и подводные камни, оставляя белый фон.
Иван вспыхивает, думая, что волшебный экран стоит, должно быть, рублей тридцать.
Бабушка повторяется: «Это денег стоит!»
Феличиано пыхтит с бумагой и фломастерами, а бабушка объясняет ему, как тяжка жизнь ребёнка без отца, а потом и без матери, и с одною лишь ветхой старухой.
Феличиано напевает ей о своей слабости, а потом о силе. Альфред, потрепав ребёнка по тёмной макушке, говорит старухе: «Счастье рядом. Счастье уже в вас, понимаете?» — и улыбается, демонстрируя счастье.
— Я... — запинается она, вылупив глаза.
— Чувствуете?
— Я пытаюсь понять.
— Нет, умом не получится.
Альфред подхватил одолженные у Варгаса маркер и листик и, пока царапал что-то по памяти, усевшись на стол, Иван сел в зрители, не опуская чуткого взгляда с лёгких, порхающих над листом рук. Тут подошли ещё люди, парочка Эдельштайнов...
— В утверждении «спасение утопающих — дело рук самих утопающих» чистая правда. — Альфред перевернул лист на разрисованную большим корабликом с морем людей на борту и за бортом сторону. — Не сказано, что утопающие и те, кто спасает их, являют одно и то же лицо. Те, кто когда-то тонул, при возникших обстоятельствах первые ринутся спасать утопающих. Утопающие спасут других утопающих, понимаете. Работает, как анонимные алкоголики, ха-ха, вот я сказал, слышали? Тебя зажгли, и ты не можешь не поделиться огнём — иначе он потухнет! Так рождается бессмертие дела. Я счастливчик, если знаю это.
— О, а что ещё скажешь? — окликнула его девочка.
Альфред определённо мог рассказывать слишком много и долго, после того как вручил ребёнку свой кривокосый рисунок.
Слепота, глухость — о да, у Ивана всё это было. Только одну нить он видел. Будь он зрячим, узрел бы тысячи тысяч нитей. А потом он взял свою единственную под контроль едва ли не полностью.
Нет понимания природы мощи Джонса, которой хотелось питаться, которая касалось его легко... Её растаскивали по карманам все присутствующие мужчины, женщины, дети и старики. Сами Эдельштайны.
Говорили теперь о каких-то виархопе и министрах. Молчали лишь глухонемой в наушниках и Брагинский.
Ивану хотелось, чтобы Джонс вот именно так говорил с ним — только один на один, но также Брагинский знал, что не найдёт себе места, будет опускать взгляд, будет не чувствовать себя способным усидеть рядом с ним — его кинет в жар и смятение. Он представлял их наедине — и видел в этой картине только тёмно-синие коленки и пальцы, сжимающие его. Он ещё не до конца понимал, чем его стесняет этот человек. Но Альфред был единственным, кто у него вообще был.
Иван стремился укрепить связь с ним, мысленно делал нить толще, крепче, посыпал алмазной крошкой. Альфред, как неуязвимое бесплотное существо, ничего не чувствовал относительно нити. Но чаще осматривался, ища взгляда Брагинского, а вслух рассуждая о ярых министрах.
Какая дикая власть. Иван обхватил нить и, не уверенный в боли, которую это принесёт, по-хозяйски потянул абонента на себя.
Тяга сбросила Джонса со стола, и он выдал:
— Пора за работу, хватит болтать. Скоро придёт миллионер, он вам и нарисует, э-э, зайчиков каких-нибудь. Какие вы безынициативные. А волонтёрам кто помогать будет?
Ивану было всё равно, как они добрались до складской комнатки, в которой сложены инструменты, стулья, коробки и немного запасных макинтошей. Было четыре дня — под окнами корпуса прогуливался мужчина, лающий, подобно псу. Этот мужчина каждый день в четыре часа проходил, ковыляя, по этой дороге и лаял. По нему можно было часы сверять.
Под ворохом одежды закопался и свернулся какой-то полусонный работник, Альфред растолкал его и вывел наружу, закрыв металлические двери после уже на засов.
Словно от облегчения, Альфред широко выдохнул, навалившись спиною на двери. Он запер себя с Брагинским в одном сновидении. Диалог обещал наладиться.
— Я рад.
— И я рад, потому что рад ты.
— А теперь ты вступишь в наше воинство и мы вместе спасём мир! — своим светящимся голосом сказал Альфред.
— Я не смогу сделать этого. Твоя мечта прекрасна, но я не могу ей содействовать.
— Почему?
— Потому что я не могу отказаться от своей мечты, а кроме неё у меня ничего не осталось.
— У тебя есть я.
— Тебя у меня нет, — опроверг Брагинский, пугаясь слов.
Альфред сжал зубы, скулы его зарделись.
Иван не знал причины, но ему показалось, что сейчас парень его поцелует и повалит своим крепким телом на гнездо из тряпья, в котором минуту назад грелся замыленный работник. Или же на пол, как бы имитирующий расцветкой мелководные разводы океана. Он пришёл в себя, когда американец захлопал глазками — видимо, в его воображении нарисовалось то же.
Не сговариваясь, оба осели на тряпичное гнёздышко на почтительном расстоянии друг от друга.
— Я пойду на войну, — ещё раз признался Иван.
— С людьми?
— Да, с кем же ещё.
— Иди на войну со злом, это гораздо благороднее. Чтобы весь этот кошмар закончился!
После недолгого молчания и отсутствия всяких образов в головах Альфред почему-то сказал:
— А я мечтаю ещё победить смерть.
— Она уже побеждена.
— Ну зачем спойлерить.
— Думаешь, раз я такой-растакой, то ничего не знаю? — Иван обнял свои коленки. — То, что я отказываюсь от всего, чем ты пытаешься меня ударить — значит, что я не хочу признавать свою неправоту, — он легко покраснел. — Нет, я однозначно прав. Правда, ночью мне снилось, как кто-то человекоподобный с размытой фигурой и отбрасывающий ненормально чёрную тень, тащил за собой на виселицах разных людей. А потом я почувствовал, как этот полупрозрачный в меня вселяется, и меня всего затрясло, и я как захохотал! А вдруг это сам дьявол решил заполучить меня?
— Какая поразительная откровенность! — обескураженный Альфред провёл ладонью по своим волосам — сидела бы ни них фуражка, непременно бы упала — а потом потянулся к Брагинскому всем собою.
Если Брагинскому достаточно было вспомнить о связи, обернувшейся нитью, и привлечь внимание одним проблеском чувства, Альфред не прекращал искать физического контакта.
«Я рад, что он заткнулся. Что?» — когда он коснулся его, Ивану представился мальчик, безумно похожий на него, играющий с такими же голодранцами и железками выржавевшего завода, вокзала, ночлежки — они сменяли один другого. И нет, они постоянно окружали детство, как светлые фонарные столбы окружают ночных пришельцев.
— Я был уличным парнем... Поразительно, как меня берегли от дыма и игл, которые были повсюду! И вдруг Артур, подросток в странной одежде, приходит в мой тёмный, узкий райончик, я помню, в него картошкой кто-то запульнул. Так смешно было, он шёл, а в него пуляли картошку. Я б так не смог. Я бы трубой отбивался.
— У тебя же флейта. — Ивана не волновало, что её больше нет. Он был обрадован доверием, которое Джонс ему оказал. Сплошное удовольствие.
— И труба, и гитара, — сосредотачиваясь на далёких звуках и видах, Альфред говорил отстранённо, скорее, для того, чтобы заглушить шустрое дыхание. Замолкать было всё ещё очень странно. — Я музыкальный и экономический гений.
— Ага...
— Так вот, когда он раскрыл рот, спустя минут пять, когда я к нему прислушался, парень, я полетел… Он говорил так же мощно, как Бут!(2)
— Кто? — Иван склонил светлую голову вбок. Незнакомые чёрно-белые лица с впалыми щёками любезно продемонстрированы ему.
— Э-эм… — Альфред посмотрел на него с недоумением. — В общем, он был очень крут. И дело не только в этом — я, пока он рассказывал о том, что о нас всех позаботились тысячелетия назад, извлёк из своего подсознания замечательную вещь, которая заставила меня реветь, как девчонку — я узнал, что он мой брат. Нет, я знал, что он мой брат, только объяснить этого не мог. Я кинулся к нему на шею и рассказал об этом. А он так улыбался, что едва не вывихнул себе челюсть. Он позволил пойти вместе с ним, а потом я чистил что-то, разгружал, накладывал порции бобов… Потом пробовал ухаживать за Элизабет, но она оказалась очень строптивой и ударила меня, правда, после посвящения она никогда так не делает, чему я несказанно рад. Я хотел семьи, и я её получил. Я хотел спасения, и я обрёл его. Я хотел жить для других, и я пригодился. Кажется, я уже сделал всё…
— Твоя жизнь прекрасна, как цветущий подсолнух. Я оживляюсь, когда смотрю на тебя. — Иван улыбнулся, потому что Альфред говорил, как и всякий юноша, что возомнил себя старым. — Постой, ты хочешь сказать, Артур… Когда он перестал считать тебя семьёй?
— Не, не было такого, ты врёшь. Артур поставил всё на субординацию. Я говорю ему: «Мы же не воюем с трактирщиками, не живем в Конго, зачем всё так строго?», а он мне: «С такими манерами ты никогда не будешь солдатом!» Надеюсь, одинокий волк скоро найдёт свою Екатерину и перестанет быть таким серым.
4.
Иван читал школьный букварь, соединял точки в рисунки, раскрашивал, разгадывал, запоминал буквы...
— Вот, я нашёл тебе яблочный сок, — Альфред блестел, зачарованный его успехами, по-идиотски растягивая губы.
Брагинский краснел и улыбался. Невозможное взаимопонимание так поглощало!
Джонс открыл, что и он, и Артур вполне могут принадлежать к ламповой молодёжи. Бывало, сидят на крышах, карабкаясь на них стайками ради встречи рассвета и любования городом. Совершают ночные проникновения на высокие вытянутые дома в нетихих районах. Расстилают плед на крыше, пьют чай из термоса. Засыпают от холода ночи, закрываясь одной курткой, а просыпаются от жары рассвета.
Таковое общение было много интимнее разговора. В разговоре Брагинский не услышал бы этого робкого дыхания настолько отчётливо. У боевых персон такое удивительно робкое дыхание. В разговоре он бы даже позволил смотреть себе в потолок, в стену, в любое препятствие электромагнитным волнам. А так он смотрел вглубь альфредовской души и восхищался своим новым способностям. Правда, сторонние не радовались, просто не осознавая, что двое мужчин ведут разговор.
Они мечтали и смотрели друг на друга, а случайно проходивший мимо Артур, с широко открытыми глазами — на них, и понимал, что не знает, радоваться ему или отчаиваться.
— Я знаю, — он сделал посреди ночи важный звонок. — Я прошу перевести Джонса в Сафферн для подготовки к полной службе.
— А в чём дело?
Артур приглаживал заштопанную рубашку.
— Столь энергичному и сильному человеку как Джонс хочется торопиться... Быстрее осваивать всё новое. Около пятидесяти человек готовы дать свои рекомендации.
5.
Иван — он паук. Он запутывается в паутине и спотыкается об неё. Он запутывает другого паука вместе с собой. Они оба врачи, оба ловцы душ. Это у них своеобразная война, но любовь Альфреда так смягчает любые удары, что...
Альфред отсиживается у самого крайнего места рядом с дверью, занимаясь важным — ожиданием. В конце концов, если он не приползёт, Альфред сам пошлёт себя за ним. Вот зачем он отпустил его гулять одного по городу?!
— Как твой выходной, бро? — Антонио находит минутку для переговоров с Джонсом. Рухнул рядом с ним, расстёгивая кожаные ремешки, походящие на кобуры. У Антонио было много огня, он не унывал, знал, как побеждать депрессию. Он трудился, не покладая своей души. Тёмные прядки шевелюры переливались, готовые слипнуться. Порой Тони забрасывал себя, забывая о мытье на недельку.
Можно уловить, что от него в малой степени несёт железом. Мочой. Землёй. Гнилым чем-то.
— Ты из ночлежки?
— Да! Позавтракать бы нам вместе, — риторически восклицает Тони и крепко целует Джонса в переносицу, подцепляя и приспуская с неё очки. — А так как твои выходные, тебя не видно было?
— Опять проституток в дом привёл. — Откровенно говорит Джонс. Стёклышки оправ запотели, и теперь он активно протирает их нотной бумагой.
— О-о-о! Ну как?
— Безуспешно. Одна, правда, сказала, что знакома с Брагинским. Это меня удивило. — Он в изумлении остановил чистку. — Откуда у него деньги на женщин?
Поскольку он прождал много часов, пошли шутки:
— Хэй, может, дадим тебе звание сержанта-крайнего-стула-рядом-с-дверью?
6.
Эдельштайн и Гилберт сидели на ступеньках в предзакатных дымных сумерках.
— Сдавайся, — посоветовал Родерих.
— Отвали и умри! – прошипел Гилберт, недобро ухмыляясь.
— Ты приходишь изо дня в день и до сих пор отказываешься признать свою слабость?
— Иди ты. Меня интересует твоя цыпочка и её тоненький голосок.
Эдельштайн не знал, что и сказать на это, лишь странно улыбнулся, поднялся и оправил подол макинтоша.
— В таком случае, я удаляюсь.
Сплетнями Франциска стало известно, что Родерих вложил едва ли не всё жалование в новую кухню для супруги. Он уделил странное внимание нескольким потрясающим сковородкам... Вообще, это было странно для экономного Родериха, это было нечто особенное.
Ах да, и новые чулки.
Любители изящностей не стареют и не переводятся!
Альфреда радовала их любовь, он даже ловил себя на том, что её чувствует или даже завидует. Вот это ему не нравилось.
«Лучше парочки я не встречал ещё».
В хорошей семье беременны оба. Любовь действительно пинала Эдельштайна маленькими тычками в живот, словно он был беременный ею.
– Эй, не пинайся! – краснел он, откупоривал крышку красного котелка и занимался приятным и сконцентрированным расчётом чеков.
Иван пошёл на зов уже под ночь, застыл на пороге, когда Эдельштайн в относительной темноте, под одной лампочкой считал и листал купюры.
Кажется, Брагинский не ошибся, и тут должен прятаться Артур... Все эти растения, шкафы те же... А может, это Родерих тут заблудился, кабинеты спутал?
Он заметил позднего вторженца, остановив шебуршание бумаги.
— Добрый вечер. Я могу помочь?
— Артур, — выдохнул Ваня.
— О, это что-то новое. Артура... нет, может, я?..
— Сержанты! Сержанты! — взвыл чрезвычайно взволнованный Бонфуа. Он не искал офицеров — значит, в корпусе их просто нет, а помощь нужна ответственная и срочная.
Иван и Родерих страшно напряглись, второй вскочил и сделал пару шагов навстречу опасности.
Скоро призывающий сам показался, без каких-либо атрибутов — просто в жилеточке и полосатой рубашке, велюровых брюках.
— Вызывайте психиатра. Артур не в себе, я не справлюсь, — деловито, но сбито сообщил он, держась за косяки двери, как бы закрывая всё пространство и единственный выход. — Мужик принёс труп ребёнка и попросил похоронить — сам не может. И тут...
— Неужели никто не просит чудес?! — неиствовал Артур, словно пьяный. — Эта страна обречена! Она летит в пепелище! — Йон Су его скрутил, Франциск теперь нёсся им навстречу вместе с неслабым сопровождением. Брагинский, не разобравшись, весело навалился на незнакомца в запотевшей футболке, на которого так бурно реагировал Артур в плену Йон Су, и прижал к стене.
На крик сбежались Варгасы и Альфред, непонятно откуда выскочившие и взъерошенные. Даже глухонемой вытаращился из-за угла на внеплановое коридорное сборище. Джонс немую просьбу адресовал Брагинскому, стоя за его спиною, и тот покорно отпустил невольника.
Варгасов старшие погнали куда-подальше, заполнив их ближайшее время делами.
— У мальчика истощение, и следы удушения... Это было убийство, так что психушку на этого. — Прошептал Франциск Альфреду, а тот яростно закивал в ответ. Он сообразил, что Артур не настолько плох, а разносторонняя помощь нужна только вспотевшему мужчине в серой футболке. Но ему об этом не скажут по соображениям безопасности.
Бонфуа же обеспокоился Кёрклендом — его знатно потряхивало в объятиях сержанта Су, приехавшего из Азии пофотографировать Штаты. Должно быть, от расшевеленных, как угольки в костре, воспоминаний о применённом давно удушении, Артур побагровел и кипел.
— Вы... Наверное, устали. — Бонфуа занял стратегическую позицию прямо между ним и подозреваемым. — Может, немного кофе?
— Клешни, — бросил Кёркленд, до сих пор удерживаемый. Освободившись от Су и не успев размяться, он с вызовом глянул на вжавшегося в стену человека, не делающего определённых жестов.
Поскольку его окружили сразу так много фигур, он не двигался, чтобы сбежать.
Сохранять спокойствие Артуру удавалось с огромным трудом, а дыхание сбилось.
— У вас есть шанс раскаяться, не отвергайте... — Кёркленд, сожалея, всё-таки вцепился в мужчину, чем только больше напугал.
А вот кареглазый зрелый лик не высказывал нисколько сожаления.
— Но я ни в чём не виновен! — воскликнул мужчина высоким голосом.
Франциску вновь потребовалась сила, чтобы отстранить от него Кёркленда, но тот противился:
— Из тюрьмы не так просто сбежать, воспользуйтесь хотя бы этим знанием!
Не сумев пробудить в нём порыва, Артур побрёл к цитадели, хотя до приезда полиции ещё долго. Шёл, как подбитый при полёте, немного хромой и разочарованный.
Серого человека сопровождали четверо, включая Ивана, бесстрастного к конвоируемому, что скучающе опущенной безволосой головой отвергал любые доводы и попытки заговорить.
Его посадили ждать законников меж корзиночных цветов в комнатке Кёркленда из-за смирного нрава; сам хозяин отсутствовал. Франциск, откланявшись, поспешил искать его.
Тюль зловеще колыхалась, Йон Су старался не смотреть на макушку равнодушного мистера, а Иван косился на Альфреда, не замечающего его. Родерих щёлкнул настольной лампой, но сам за стол не садился. Мужчина деревянным взглядом порой скользил то по одному, то по другому снизу вверх, но рта не размыкал.
— Засвидетельствую: не все вылезают из мерзости прежней жизни, — нарушил тишину Родерих, развязавшись. Разобрали стулья, запрыгнули на подоконник. — Смущённый мир многих не отпускает... Приходил ко мне однажды мужчина, сильный, богатый, семьянин, и ползочком, на коленочках, просил молиться за него, потому что он упал. Мы не стащили его у любимой компании алкоголиков, он некоторое время смирялся и просто болтал по душам с ними, не беря в рот ни капли. Но всё больше и дольше он с ними засиживался, в итоге не помог ни им, ни себе. Он сгорел около месяца назад.
— У меня есть лётная куртка, — вспомнил Альфред, тоже не желая молчать. — Одна леди притащила её мне, чтобы я постарался и нашёл её сыночка, что постоянно в ней промерзал на полях — вольный тип был, летал всю молодую жизнь — и пропал однажды, одна куртка осталась. Как знаешь, она у меня пылится, это значит, что нам не удалось найти его.
Родерих скрестил руки на груди, погрузившись во что-то личное.
— Куртку-то зачем? — спросил Су, проглатывая половину букв.
— У всех свои причуды...
Родерих ещё долго не мог выговорить какую-то фразу, потом понёс сумбурную ерунду о своём детстве и об обществе потребления, избавляющемся от вполне рабочих вещей, которые ещё можно использовать десятилетиями, сгубил чашечку кофе почти залпом, вытер лоб носовым платком и вернулся в родное русло. Кофепитие поддержали все, включая бережно охраняемого мужчину. Полиция подогнала на удивление быстро, и опечаленного, не разобравшегося в вине человека повели, крепко сжимая запястья кольцами.
Корпус как-то совсем опустел. Чтобы взбодриться, Альфред стал петь всё громче и громче:
«Cause I am a champion and you're gonna hear me ROOOAAR!
Louder, louder than a lion!
Cause I am a champion and you're gonna hear me ROAR!»
Ивана развеселило то, как проводит Альфред своё незначительное, незаметное сражение, пританцовывая.
7.
Брагинский вспомнил неплохую деталь почти национального характера — приходить с пустыми руками не стоит. Благодаря этому Альфред с удовольствием поедал роскошное мороженное в маленьком ведёрке, принесенное им. Корпус готовили закрывать, остались одни уборщики да пара ответственных.
— А-а! Сто лет его не ел, — восклицал Джонс. Мимо проходил Кёркленд, натягивающий перед выходом в моргающем свете перчатки, и Джонс обратился к нему. — О, Артур, это является излишеством?
— Нет.
— И это говорит человек, абсолютно безразличный к мороженому. Люби ты его, ты бы сказал: «излишество»! Ведь ты всегда так делаешь, — Альфред непросто улыбнулся, сидя на том же местечке, где рисовал кораблик — исключительно беспардонная вылазка на стол.
О, видел бы кто-нибудь Альфреда в его пятнадцать! Дырявые джинсы, денег ни цента. В квартире коченогие коты, беспризорные девочки с похмелья, есть нечего. Улыбается. А Артур его помнил таким — и осуждать его невозможно.
— И как же вы… общаетесь? — уточнял Кёркленд, бросив взгляд на десерт.
— Мы общаемся, как Ева и Валли, — ответил Альфред, деловито положив ногу на ногу.
— Прости?
— Как Ева и Валли.
— И кто из вас кто?
— Ум… Наверное, Валли — это я! На-ха-ха-ха-ха! — и он протяжённо рассмеялся.
А Артур... Решил помедлить, немного поговорить с братом, подойдя совсем уж близко и привлекая внимание.
— Для тебя готовится что-то великое: ты знаешь, и я знаю. Ты находишь общий язык даже с тем, с кем общего языка у тебя нет, это прекрасная способность! Этот уровень... Это уровень миссионера. Там, где нас так не хватает, там, где у людей нет возможности слышать... Какая-нибудь англоговорящая африканская страна. Людвиг здесь не по своей воле, в каком-то смысле, он тут проверить тебя, пообщаться с тобой, он очень доволен твоей силой, которую ты держишь так крепко...
Альфред, к его неудобству, неуместно отвлекался.
— У тебя в бровях правда живут маленькие ангелочки?
— Прошу прощения?
— Ангелочки. У тебя, там, они так шевелятся, это ведь не ты их двигаешь, правда?
— Альфред, научись серьёзности, а ещё — читать атмосферу.
— Иван показывал мне танцующих людей, худых, как макароны, в белом, по большей части, и рассказывал грустную музыку. Я рыдал, Артур.
— Эм... — смутился Кёркленд. — Атаки усилились?
— Они такими яростными и не были...
— Насколько ты это оцениваешь?
— Я едва понимаю, где нахожусь.
Артур выхватил у него десертную ложечку.
— Остановись, прошу, ты не в то ввязался.
— Я держусь! — Джонс почти рассмеялся. — Это очень интересное путешествие.
— Мой мальчик, отдохни!
— Не знаю, как.
— Иди и спи!
— Я забыл, как ходить!
8.
Вспомнил и сошёлся с Иваном в очередной раз, хотя для встреч заасфальтированное пустое пространство за МакДональдсом подходит весьма сомнительно. Благо, ресторанчик пристроился к его второму дому, в тротуар ввинчены скамейки, а Брагинский лежит, свернувшись, на одной из них. Облупленная краска продолжает лезть с досок круглой спинки и лопаться — вот парочка её чешуек запуталась в седых волосах и залезла под воротник.
Альфред, присмотревшись уже издалека к бесприютному, стал так покладисто-спокоен, уверен... Хорошо, что безопасный дистрикт, монстр из-под люка не покажется и не схватит за ногу.
Он опять каким-то тряпьём спрятал весьма приличную одежду, что дала АС. Зачем стесняться её и не стесняться истинного старья?
В придорожной тишине Джонс настиг Брагинского спящим и безразличным.
— Эй, это не кровать.
Альфред опустился рядом с его ногами, а те подобрались, и скоро Иван протёр глаза, сам усаживаясь на скамье. Вялый, но пытающийся сконцентрироваться как можно скорее Брагинский слегка щурился, шумно вдыхая ветер.
— Почему ты... Почему здесь? — расстерянно спрашивал Джонс, извлекая в это же время книгу из рюкзака. Ещё достался апельсин, большой и ароматный и был вручён Брагинскому, что по-детски поразился его появлению даже больше, чем появлению друга.
Он просто не верил, что Альфред может потеряться.
А сладкая плоть цитруса расцветает брызгами во рту и тает быстро-быстро.
— Что ты спросил? — Иван облизывал пальцы, не видя ошалевшего выражения Джонса.
— Что ты спросил? — повторил тот, пожалев, что не поделился полотенчиком сразу.
В глубокой задумчивости Альфред его всё-таки передал, и Брагинский отвёл думы в сторону, вытирая руки как после операции и догадываясь, что сейчас его будут учить. Альфред устроил на бёдрах книгу, всю перечёркнутую маркерами радужного спектра.
Разобрались лишь цифры, единички, видимо, первая глава...
Первая строка схвачена устами Джонса, он уже читает вслух.
Рука Брагинского осторожно закрыла книгу. Изначально тянуло её к вспыхивающим в чужом запястье огонькам и бугорку пульса, ждущему курсору в конце только что напечатанного.
— М… М? — Альфред едва мог оторваться, так как увлечённо углубился в чтение.
Он понемногу читает, хотя это не просто. Слова поддаются не сразу, и как казалось бы поймёт он иноземца из страны, где цветут апельсины, если даже родного языка истолковать не может?
— Я ничего не пойму даже интуитивно, меня сильно ударили по голове. — Иван неловко пошерудил пальцами в волосах. Когда Альфред ныряет в чтение, он пропадает для него.
— Но-о тогда я могу показать тебе свои мыслеобразы, возникшие во время ознакомления с… — а тот непримиримо хотел рассказать о чём-то да не знал как.
Иван ясным взглядом увидел его огонь, но не отразил.
— Не стоит, Альфред. Пойми меня, я не выдержу.
Джонс почти схватил нить, приближаясь.
— Так это же здорово, ты должен измениться! — уверял он.
— Если что-то внутри меня поменяется, как я смогу следовать своей мечте? — Иван заметил, что это уже второй подобный разговор за последние... два...
— Какая у тебя мечта?
— Проучить парочку плохих парней, — зловещая улыбка показалась на его лице, так что Альфреду даже захотелось чертыхнуться.
— Плохих?!
— Те, кто отправил меня сюда, это ведь чтобы разлучить с семьёй, но что ещё у меня есть? Сестрица — вот и всё моё прошлое, в ней моя память. Я спасу нас обоих встречей с ней, если, конечно, ещё не поздно. Я не знаю, где она, но я уверен, это потребует какой-либо силы. Почему я сразу, как пришёл в себя, разжился рюгером? Вероятно, я привык к близости оружия.
— Но ты по меньшей мере врач, ты ведь врач, так?
— Не думай за меня и не заботься обо мне, это лучшее, что ты можешь сделать.
— Но как я могу не думать о тебе.
— Но я же о себе не думаю.
— Ты хочешь спастись.
— И для этого мне нужно моё прошлое.
— Будущее важнее, это ты должен понимать даже с половиной головы!
— Сначала семья. После я… буду готов подумать о себе, хорошо?
Категорический отказ всегда сбивал Джонса с толку, себя таким он не знал и не помнил, и то, что всколыхнулось во всём его существе, не было разочарованием или обидой, к которым он давно не способен. Но эмоциональный дискомфорт определённо им овладел. Иван молчал повсюду, он молчал душою, глазами, он замолк и сжал губы, чтобы... его взбудоражить? Но молчать всё ещё слишком странно! Трещит лимонный светофор — уродливая ёлочная игрушка, — и автомобили сталкиваются вверх по течению шоссе, а небесные птицы умильно взвизгивают.
— Больше ни единого слова?.. — улавливая полузнакомое напряжение, Альфред силился его победить.
Иван довольно медленно закивал, не отрывая взгляда от строп, завязывающих их вместе, как пару новых кроссовок.
Какие потрясающие шнурки! Теплятся, греются, проходят сквозь тело и одежду, но так ярко извиваются!
— Будет славно.
— И от врачей отказываешься.
— А… да.
Иван не знал точно, но ему показалось, что Альфред загрустил.
— Значит, просто деньги для отъезда? — недоумевал спасенец. — Просто работа?
Неожиданно Иван потянулся к нему и, горячо благодаря, поцеловал. Детройт канул под землю, сбылось желание Кёркленда, Штаты оставили пепелище вместо своих кукурузных лугов. Альфред был настолько изумлён и изувечен своим оцепенением, что не сразу ответил, а когда сообразил, что языком можно пошевелить, упёрся ладонью вместо этого в грудь Брагинского и отстранил его, склоняя голову так, чтобы лица не было видно. Сил Джонсу было не занимать, поэтому Иван отодвинулся даже против своей воли.
— Я не могу… — Альфред тяжело дышал. — Ты ведь знаешь.
Он не знал.
Альфред с пылу с жару отправился на митинг, оставляя друга. Приехали шотландцы в килтах, горожане подтянулись и веселились. Даже Артур вырядился в эту клетчатую тёплую юбку, выглядя презабавно.
— Маракасы? — Альфред склонил голову в бок, они давно с маракасами не виделись. Это удивительно, но Каррьедо где-то сумел их раздобыть. Итальянцы таскали в залу цветы и расставляли тут и там, будто для свадьбы.
— Оо! El verano acaba... — вздохнул Антонио, но восторжествовал: — Baila! La vida es bella!
— Я так скоро испанский выучу.
— Тебе ещё учиться и учиться, амиго.
— Когда же мне учиться, если надо учить? — рот раскрылся в полубессознательной улыбке, но ответа из детройтского запустения, поглотившего Ивана, Джонс не получал.
Когда шотландцы завершили демонстрацию начищенных волынок и приветственных слов поддержки, а Людвиг пересел на скамеечку в первом ряду, Артур копнул в слишком серьёзную тему:
— Самая большая ошибка — путать душу и дух. Душа чувствительна, она потянет вас вниз — она вовсе не создана для того, чтобы слушаться её, она создана быть посредником между телом и духом. Ваш дух должен одержать верх над ней, просто позвольте ему это сделать. Давая волю эмоциям, рождённым душой, вы можете заблудиться в пустыне, вы можете себя погубить, — погодя, чуть опустив голову и прошагивая неспешно по зале, из центра и глубины которой на него смотрело множество глаз, он значительно добавил: — Человек не имеет проблем, он сам есть проблема. Жизнь в ваших руках становится болью и страданием.
Некоторые из гостей переглянулись, они не ожидали такого мрака в речах. О ком Артур пытался молча сказать, хмурясь: о похоронившем-таки ребёнка психопате, о сгоревших товарищах, обо всех этих людях, как пёстрая лужайка с цветами, раскинувшаяся перед ним, или же о себе?
— Э-э... — протянул Ловино, недовольный более остальных.
Агава, проникшая в залу с опозданием и пристроившаяся на задних рядах, улыбнулась Артуру, и он проснулся:
— Но в лучших руках — силой и возможностью. Феличиано, что хочешь спросить, ты знаешь, чьи руки лучшие!
— А я спросить: где именно появляется любовь?
— В духе, — незамедлительно ответил Артур.
— То есть в ней нет опасности, и можно себя не сдерживать?
— Вот тут, я полагаю, следует говорить о страсти...
— Вы не представляете, как важна дисциплина над собой! — добавил Людвиг, неожиданно поднимаясь и заменяя Артура, уступающего ему свою позицию. — Удерживайте себя от плохих мыслей, так как каждая из них ведёт вас к злодейству. Не потеряйте себя в это тяжёлое время, прошу вас. Лично. Главным образом это относится к вам, капитан Кёркленд. Сражайтесь!
«Кёркленд? Я полагал, он станет обвинять меня. Меня, а не робкого старика!» — поразился Альфред.
— Сдержанность! — повторил Артур решительно.
— Дисциплина! — вторил ему Людвиг.
«В чём дело, почему он, а не я? Он ведь чувствует страсть к девушке, не то, что я — к мужчине — а к прелестной девушке!»
Под раскаты голоса немца Артур проницательно косился на младшего брата, словно мысли подслушивал. Его выражения невозможно было определить. Он по-английски заложил руки за спину, его реакция была обессилена и непредсказуема.
Он всё знал.
«Я сказал, что я чувствую страсть к мужчине?» — Альфред уставился на носок своего ботинка.
Из толпы вытянулся вверх сутулый сухой человек, отчаянно взбрасывая руки: «Я убийца!»
— Я тоже, — спокойно ответил Артур и жестом пригласил проходить. — Присаживайтесь.
— …Не кричите на них и не злитесь. Объясните им всё с улыбкой, они как дети. Они не понимают ничего из того, что понимаете вы. Будьте воспитателями, какими они когда-то были для вас. — Так Людвиг отвечал на очередной вопрос о глухих родителях.
«Воспитать… — поймал словечко Альфред. — Воспитывать этого человека… Он очень большой, и мысли у него большие, и как их можно оборвать?»
Спал он с открытыми глазами и вообще плохо. Полночи улыбался.
«Одни мысли на двоих. Одно тело на двоих. Ты так не хочешь?» — рефреном звучал ему манящий голос в летней черноте.
(1) Ричард Бах — американский писатель, философ.
(2) Уильям Бут (1829—1912) — британский проповедник, основатель Армии спасения и её первый генерал.