На следующее утро Альфред работал, подменяя очень мило умолявшую Хедервари, которая надолго отправлялась в клинику с Родерихом.
Альфред позвонил грекам, как только ощутил уединение: молодожёны, правда, ещё не оставили его, но целовались и нежничали друг с другом, полностью занятые, ну, по мере смущения Родериха... Им бы подошло кресло-для-влюблённых, подлокотник которого представляет собой ещё одно сиденьице, для неё. Элизабет вполголоса стала клянчить сладких пампкинов у Родериха.
— Как ваш русский постоялец? — спросил Джонс. В центре города гремела нестройная и заводная музыка, и ответ долетел не сразу, поэтому ему показалось, что он не услышан, и приготовился прокричать.
— Вечером он ушёл прогуляться и вернулся только утром, — так растерянно ответили ему. — Он не ночевал у нас!
— Но почему?! — очки Альфреда поползли вверх от удивления.
— Я не знаю!
Альфред ненадолго тревожно замер, потом снял очки и стал глушить огромную кружку кофе с таким видом, будто пил водку — залпом, с трудом, и морщился при всём этом. Наверное, напиток был очень горький.
— Какой идиот насыпал соли? — он не выдержал.
— Артур сделал этот кофе, — пояснил Эдельштайн, оторвавшись от любования красоткой-женой.
— Ох…
— Всё в порядке?
— Да, простите.
— Не за что тебя прощать.
Парочка наконец ушла, а Альфред оформлял списки горошка, кукурузы, неприкосновенных запасов, мясных консервов, бобов, хлебушка, детских смесей… Он взял на себя и столовую, надо же было восполнять недостаток Кёркленда. Все офицеры сегодня собрались в одном месте для чрезвычайно важного обсуждения и планирования. Должно быть, разговор пойдёт о стопятидесятилетнем юбилее, отмечаемом в следующем году у Её Величества.
Иногда Альфред перебегал на рисунки гор, каракули, ромбики и смелые планы по захвату Вудбриджа и Даунтауна.
Если соединить горы и планы, то горы будут героиновыми. Альфред сощурился, испепеляя взглядом чреду жирно-выделенных заброшек, в которой обитают мафиози, окружённые дымом. Многих из них он знал по именам.
Когда-нибудь они все будут такими же сверкающими и энергичными, готовыми на подвиги во имя...
Вдруг на пластиковый стул напротив подсел Иван. Стул принёс с собой со свалки, видимо, так как спинка была расковыряна.
Альфред поднял голову и увидел его, сидящего и улыбчивого, прямо в метре, на мусорном троне. Планы упали на столешницу.
— О! Ты снова здесь… — Альфред, обросив его внимательным быстрым взглядом, заметил кровоподтёки и разорванные рукава, которые довольно хорошо сочетались друг с другом, но на Иване выглядели пугающе. — Зачем ты бродишь по Детройту один?
— Может, я испытываю судьбу. — Произнёс он, поэтично-задумчивый, даже не стараясь быть понятым.
— Я, — подорвался Джонс, — позову Франциска.
— Папу?
— Ха-ха-а! Смешная шутка.
— Мы тратим силы, чтобы достучаться до твоего здравомыслия, и нам обидно, — признался Франциск, накладывающий эластичную повязку.
— Извини, что обижаю, — Брагинский дёрнулся вперёд, и Альфреду показалось, что тот падает, съехав со стула.
— Эван! — он готов был поддержать его, но его опередил чуткий доктор, что понимающе молчал.
— Ты снял очки?.. — Иван впервые увидел эти очи без оправ. Открытые, они ещё больше или ближе, как у ребёнка напуганные, но каким-то взрослым страхом.
— Да.
Засмотревшись на него, словно вновь выброшенного из поезда на полном паровом ходу, Альфред сжал кружку так сильно-сильно, что она раскололась и потеряла солёный кофеёк. Тот рухнул прямо на планы.
Он нисколько не сомневался, что Брагинский исчез навечно после своего дерзкого порыва.
Или посмел надеяться.
Проповедовать для него было совершенно невозможно, и то, что должен был, то, что чувствовал себя обязанным вложить в него, Альфред отдавал русскоязычным помощникам в необозримое будущее. Хотя сгибался и накрывал руками голову от странного бессилия, выводящего из колеи. Все слова не имели значения, они его элементарно теряли по дороге к сердцу Ивана.
— Как ты это сделал? — Альфред неверяще вперился в новенький поддельный паспорт. Иван не гулял ночью. Не то чтобы в Детройте не было чего-то более худого, преступного и бесстыдного, но ведь этот документ не интересовал Детройт, он понадобится только на другом конце земного шара, где больше тишины, спокойствия, совести… И Иван с поддельным паспортом. Прокатит ли?
— Гречневые связи. Я нашёл сообщников по борьбе с совками.
Альфред не знал, что всё это значит, но не стал переспрашивать. Бонфуа отвесил полупоклон и сгинул.
— Я отвоевал кое-что. — Иван считал, что ранения того стоят. Извлёк инструмент из покуцанного рукава, как волшебную палочку. — Я нашёл твою флейту, Альфред. Представь, тот парень, который убежал с ней от нас, мы побратались с ним… И он подарил мне её.
Джонс пробежался пальцами по ней, не в силах сдержать восхищения. Но решил заложить её в дальний ящик после игры, а не за пазуху, как по обыкновению было.
— Спасибо! Думал, что никогда её не увижу. — Осёкся и выдохнул: — Тебя тоже.
Потихоньку Брагинский заулыбался.
Альфред ухватил флейту поудобнее, покосился на кучку товарищей, окруживших их с инструментами: Тони с барабаном, эфиопы с трубами, Хенрик с тромбоном. Скромная сержантская вместила шестерых поджарых мужчин, занёсших начищенное оружие и набравших воздуха в грудь.
— А имперский марш можешь? — подначивал Ваня.
— Ха, могу! — заявил Джонс и поцеловал холодный металл.
— Тогда я возьму твою трубу.
Иван снова его удивил. Он тоже способен играть!
Не сбиваясь с громового ритма и будучи как никогда похожими друг на друга, Брагинский и Джонс сливали ещё и свою музыку воедино.
Под этот марш к ним чеканным шагом вошёл Людвиг. Все вскочили, прекращая игру. Иван с Альфредом остановились последними. Раньше Иван цеплялся за него взглядом жажды познания, теперь они смотрели друг на друга с одинаковой силой.
Людвиг пожал мужчинам руки и рассыпал сдержанные похвалы, особенно крепко сотрясая ладошку Джонса. За Людвигом, в проёме двери столпились Ваш Цвингли и Артур, оба с идеальной осанкой и скрещенными на груди руками, суровые, словно ястреба.
— Наконец мы познакомились лично.
— Ну же, вы поздравляете меня, как новорождённого, — Джонс смутился и не слишком приятно глянул на Артура над плечом Людвига, когда тот официально обнял его. Артур покачал головой.
— Sergeant Jones is an аctive person… Собрать так много молодёжи в одном месте!
— Да, весьма активный, я заметил.
Мужчины, разошлись сажать на пики Князя Тьмы. Брагинского увели, заманив тыквенным пирогом.
А Альфред думал о том, что немец недаром разобнимался: он один не уедет...
2.
Строй проходил мимо мужичка, согнувшегося на скамейке.
— Поднимайся, слышишь обеденный звонок? — Антонио разыгрался с колокольчиком, и мистер заворчал, поднимаясь.
Испанец лучился, как Санта Клаус, раздающий ребятне подарки, хотя был налегке — лишь братья рядом да полевая кухня, толкаемая к центру, под взором и контролем. Устал как собака пересекать трассы пешком, а держались все, даже считаемые за хилых Варгасы.
Ветер с реки поднялся нешуточный, покачивая жёлтые светофоры, сумасшедше неслись облака. Раздача под открытым небом собрала унылую очередь. С парка несло эхом рэпа, и тот или иной клиент похлопывал себя по карманам, гремя застёжками, в такт ему.
Из бака вылезло двое разбуженных, как коты, франкоговорящих в волейбольных кофтах, потревоженные шумом и скрипом ложек.
Гилберт попытался взять добавку во второй раз, а Альфред, до того шумно доказывающий эффективность своего плана почтенному господину, пробывшему в армии двадцать лет, обернулся к нему с половником и улыбкой, но видом предупреждающим. Однако у Родериха, подобравшегося к группе недавно, возникли идентичные претензии. Он упёр руки в боки и запричитал:
— Хватить должно всем. Гилберт! Ты же навещаешь столовую!
— У вас пипец какие маленькие тарелки! Здесь даже мяса нет, одни соевые батончики плавают.
— Ты в Америке! Здесь самые большие порции в мире!
— Проявил бы к нам уважение, — грозил Байльшмидт.
— А я думал, мы все равны...
В общем, Гил затаил на него злобу.
Продолжали на немецком, видимо, там свои неуловимые оттенки звучания, да и горячих афроамериканцев привлекать не надо. Они уже отрываются от тарелок и не бьют по карманам.
Когда они возвращались, Альфред умудрился упасть с размаху на поребрике в перекрёстке от корпуса, раздирая свои ладони.
«Я должен был дать Байльшмидту так много добавки, чтобы он лопнул от переедания, но был доволен и сыт. Как я жалею об этом! Он классный парень, я даже люблю его. А как я Брагинского люблю! — неожиданно подумал Альфред: удар повлёк за собой судорожные чувственные размышления. — Действительно люблю, я не могу говорить с ним, потому что немею, и я вижу его душу, да-да, кто-нибудь когда-нибудь вообще мог провернуть то же, что сделали мы? Я будто знал его много лет, ещё до того как был рождён. А он не помнит ничего из своей жизни до момента нашей встречи. Он искал меня в беспамятстве. Это были мы! И я люблю, я есть, Иван есть, любовь есть! Пора подниматься… если я когда-нибудь смогу подняться…»
Это был удар поддых от любви, и он подействовал самым разительным образом: американец очумел, осознав то, как именно называется его чувство, и то, как оно страшно и неприлично.
Эдельштайн коснулся его, помогая подняться и расправить плечи, и спустя полминуты, не договорив что-то в неспешном пути, холодно и тяжело сам подогнулся и рухнул на землю.
Раздался крик.
Кто-то занялся массажем сердца, выпрямляя и напрягая до предела руки, а потом вдыхая в уста белому, безответному лейтенанту жизнь. Кто-то молился, опустившись на колени. Чёткость каждого кирпичика, всякая трещинка в асфальте, выпускающая одуванчиков, поглощали тревогу.
Всё ушло безвозвратно, но массаж продолжали упущенные со счёта минуты. В любую из них любой из других спящих Родерихов, вот так неожиданно упавших, был способен очнуться. Опасно было быстро сворачивать кампанию.
«Мог ли это быть выстрел?» — напрасно волновался Альфред, прежде не видевший внезапных пике. Он почти присел на корточки, потому что Родерих лежал на снятых в спешке пиджаках посреди пустой улицы, и все их обладатели так же приникли к земле и тихо переговаривались, надеясь на жизнь.
«Неужели моя любовь родилась настолько большой, что не могла вынести вторую такую рядом?» — подумалось Джонсу, и он на миг затерялся в облаках, а в следующее мгновение он слышал хриплые от усердства над массажем просьбы вернуться к семье.
— Скорую? — друзья переговаривались растревоженными голосами.
— Копов? У меня есть номерок Халлдора.
— Центр рядом, ну же!
— Бесполезно, он уже призван к Славе.
Рядом и корпус, что было удобством, не радостным на этот момент удобством. Лучше бы сослуживцы тащили его через весь город. Случайная смерть, тихушница, наступила в одиннадцать сорок.
Скоро слабая Элизабет стояла, наклонясь, как дерево, которое срубают, гнётся вниз и печально трётся о землю, рядом с телом мужа, не в силах сдержать слёз.
Окружающие её господа, в вялой поддержке касающиеся её, стократно слабее, потому что сдержанно не признаются в своём упадке.
3.
В то время как Иван, собравшись взяться за любую работу, дожидался какого-нибудь офицера, способного помочь ему, в главном офисе, столкнулся с Альфредом. Тот шёл с поручением на стороне светящихся золотым окон, и поэтому его затенённый профиль трудно было рассмотреть. Внимание Брагинского привлекло то, что Альфред утирает платком рот, так как у него идёт кровь, кажется, губа разбита.
— Что это? — спросил Иван, понимая, что Джонс торопится, потому что все здесь торопятся куда-то, не останавливаясь поздороваться с ним.
— Это Гилберт, ох, кажется, теперь придётся лечить зубы, мой правый клык, — рассказал Альфред беззлобно. Он задрал голову, простонав: — Услуг дантиста нет в моей страховке!
— Гилберт? — в потоке слов Иван ухватился именно за немецкое имя, и небольшая складка залегла меж его бровей. Тем не менее, он загадочно улыбнулся.
Альфред выглядел нездорово из-за побоев, и глаза его метались, потому как он не мог сейчас отдаться всецело общению с другом и был этим смущён. Брагинский не видел, как он вспыхнул.
— Ему не нравится наш генерал, он говорит, генерал имеет абсолютную власть над нами, ха! Генерал! Власть! — и Джонс сказал совсем тихо: — Он ничего не понимает.
Скоро Иван увидел, что капитан Кёркленд, так необходимый ему для решения его вопроса, также смиренно стирает белоснежным платочком кровь со своего красивого лица, и потерял терпение и какой-либо контроль. Он был полон решительности покарать Байльшмидта.
4.
Когда Артуру сообщили о том, что у Родериха остановилось сердце, то он воспользовался пустотой медкабинета: Франциск крутился рядом с остывающим трупом. Обнимал Хедервари.
В свой кабинет вскользнул Франциск, тёмный и томный. Артур притворился занятым за личным делом Эдельштайна, которое держал в нервных, напряжённых руках и пролистывал, хмурясь.
— Они даже измеряли температуру на двоих, получая опасные цифры. «У нас 165, 2!» — кричали, а я поначалу пугался, потом привык... Внесли запись, mon captain?
— Да, да, уже давно.
— Тогда с какой идеей вы проводите время в тесном для двоих кабинете? — равнодушно, но с нотками печали спрашивал доктор.
Через неопределённое время Артур прозрел.
— Ох… Что же я здесь, и правда?.. — он опомнился и закрыл личное дело, словно это была утренняя газета, сбросил ноги со стола на пол и встал, почти кряхтя, так как тело у него затекло от… от всего.
Кёркленд словно сторожил там нечто, для него важное, но ему не принадлежащее — потому и вид у него был такой обиженный и задетый.
То, о чём он вспомнил, прибавило ему прыти, и далее он созвал собрание.
Пока люди собирались, Джонс, удивительно переминувшись с Артуром, посетил белую врачебную комнатку.
— Мне просто бинта, — попросил он, обескураженно глядя перед собой на стеллаж. Он хотел поболтать, но не мог, и много о чём-то раздумывал. Он находился под сильным впечатлением от того, что случилось. Словно Родерих совершил подвиг, покинув их мир.
— Ты упал? — удивился Бонфуа, увидев протянутые ему потемневшие ладони с разодранной кожей и царапинами.
— Чувство было, словно что-то ударило меня в живот, — признался он, — и я согнулся. И упал.
«А потом в сердце! В самое сердце!»
— А потом он отключился!.. Будто громом шандарахнуло!
Бонфуа не был стар, его с уверенностью можно было обозвать молодым мужчиной, но Альфреду показалось, что он ужасно медленно наворачивает белую ткань на его ноющую руку.
— Выглядишь плохо. Бледный, — заметил доктор. Он предложил ему кусок торта с очаровательной вишенкой со словами: — Держи, он такой же сладкий, как и ты.
— Э, нет, я пас. — Альфред грустно, но безапелляционно отодвинул накрахмаленную манжету, слепящую снегом. — Посмотри на мои зубы, ряд этих белых воинов пошатнулся.
— О! — он бегло осмотрел разинутую пасть и отставил тортик за рамку отвёрнутой Витрувианской женщины на столе.
Альфред не выдержал и высказался:
— Я много раз видел, как рождаются люди, как от вспышки осознания зажигаются их глаза, но впервые видел, как человек умирает. Не понимаю, почему это случилось? Почему сейчас, и… Что могло погубить счастливого человека?
Бонфуа отвлёкся запереть антисептики и поправить причёску, используя отражение в стекле.
— Тот, кто находит смысл жизни и обретает счастье, умирает, потому что ему больше незачем жить, — он зашуршал влажными салфетками, которыми обычно ухаживают за техникой, и подал пару таких вскинувшему брови пациенту, чьи холодные пальцы разжались с трудом.
— Но Элизабет! Она теперь… Выходит, она тоже может вот так?
— У неё ребёнок, — напомнил француз. — Теперь она будет жить для него, ну или для неё. И ведь точно на неё найдётся превосходный мужчина! Всё-таки, она пленительна. И поверь, мать — это много, она вот так уйти не может.
— А я могу? — вдруг спросил Альфред, поймав от бесцветных стен и белых папок, и в распахнутом окне так много белого света, что он уже даже глаза не слепил.
— Нет. Ты не можешь! Сначала отслужи!
— А Брагинский...
— Слушай, тебе не кажется это странным? — к корпусу, вязко хлюпая грязью от заморосившего дождя, подъехала санитарная машина. Из её квадратного пуза вылезло двое парамедиков, что с нетерпением закурили. Третий, показавший последним из салона кудрявую голову, спрыгнул в лужицы и огромными шагами направился к волонтёрам, высыпавшим навстречу и ждущим с замотанным телом. Бонфуа мог наблюдать это за живой изгородью из окошка, сам готовясь выйти и собирая рассыпанные локоны в хвост. — До тебя приходил Артур, не знаешь, зачем?
— Э-э, нет.
— Странно, нехорошо, — от севшего до подозрительности настроения Франциска, накидывающего плащик, Альфреду хотелось только сосредоточиться и задуматься больше, ломая голову. Его привязанность натянулась и, стройная, ослабела, потому что Иван под косым дождём вновь не осторожничал с нею.
«Всё, что происходит в последнее время, накладывает по камешку моей узкой дороги… Я конца её не вижу. Вот, вышел из строя, вот, потерял Родериха. Вот, полюбил Ивана. А зачем? Может, всё для того, чтобы я взял Элизабет в жёны, как и хотел в детстве? Ивана нельзя, зато я теперь глубже чувствую и могу дать это ей!»
Элизабет не показывалась на глаза — Альфреду, по крайней мере. Кажется, ушла домой. Все недоконченные и естественные заботы мужа ложились теперь на её плечи.
Когда она накидывала макинтош в полумраке холла, оглядываясь в поисках зонта из-за накрапывающего дождика, к ней украдкой приблизился Гилберт, коварно сверкая глазами. Они впервые встречались наедине.
— Сколько возьмёшь за ночь? — так он с нею поздоровался, она порывисто обернулась, всхлипнула, увидев его, и всё, что могла сделать — убежать, хлопая прозрачной дверью, в складовскую.
— Шуток не понимают.
Спустя секунды промедления, она показалась и вручила ему стальную рыбку на простой бечёвке.
— Это чтобы следить за мной? — хмуро спросил он, предполагая наличие чипа.
— Ты раскусил меня! — несколько нервно она ответила.
— Не на твоём ли муженьке я эту штуку видел?
— На нём...
— Грёбаные филантропы, — презрительно усмехнулся Байльшмидт, очевидно собираясь надолго покинуть этот новотраурный район.
Артур за общим разговором на митинге обронил, что добьётся ей сильного повышения жалования, чтобы она смогла содержать ребёнка, но… не более того. Вскоре он тоже удалился, и Альфред, необыкновенно соскучившийся в казавшейся мрачной цитадели и ночлежке, поспешил от них убраться. Брагинского в день он нигде не встречал — не случалось, здесь его не было — и ближе к вечеру Альфреда посетила печальная тишь траура, недосказанной любви — потери, одним словом. Ему определённо не нравилось и не хотелось впадать в тоску.
В прихожей дома по прибытии он, только припарковавшись и сбросив пиджак, копался со счётчиками. Свет шалил и не горел в некоторых комнатах большого, старого дома, в котором встретили неудобство разные жильцы, бывшие Альфреду хорошими знакомыми. А кто, как не он, может помочь и вернуть свет обратно! Мужчины в этом доме были уже стары и неловко было бы вынуждать их чинить что-либо, даже если они хотели.
Вообще, Джонс общительный малый.
Ему доставляли удовольствие и аромат скрипящего электричества, и некоторая опасность дела, и то, что он, подобно торжествующему акробату, стоит на спинке стула, а не на лесенке, не на стремянке, и стул опасно и размеренно раскачивается под ним.
Ему необходимо было отвлечь себя.
Гибель и новое чувство в его сознании крепко сплелись, и ни в ком, а в одну угнетающую картину. Сердце заходилось, билось больно и сильно, что-то становилось с лицом — Альфред был уверен, — когда он возвращался к своей впечатляющей яркой картине. Смерть и чувство уже были одним целым, и по частям не могли бы быть.
О, ему надо отвлечься!
Смутный приближающийся силуэт Брагинского тревожил его воображение. И над этим большим, сильным человеком маячила туча, готовая громыхнуть.
Иван подглядывал за ним.
За его жизнью, деятельностью.
Иван собирался, отодвинувшись от любых политических неприятностей, сам их сотворять, преодолевая живые препятствия, людей. Идти туда, откуда нормальные бегут. В пустыню!
Всё это будет так неправильно!
Или было?
Сверло вгрызлось в дерево, и его возмущённый вой оглушал.
Альфред сейчас понимал, что старался сводить к минимуму посещения Брагинского затем, что он и так проводил с ним больше времени, чем требуется. Его общество развивало в Джонсе стресс. Он думал, он надеялся, что это отпустит его. Чувство приобрело для него облик когтей, больших когтей монстра, пригнанного злом к нему, противоборствующему. Конечно, к этому злу Иван не имел никакого отношения.
Когда усердно занимающий себя Альфред очерчивал крылышки рандомной деревянной птички и когда он закончил сдувать опилки, то услышал смутно известный голос, доносящийся с кухни. Он замер, стоя на спинке стула, как каскадёр какой-нибудь — тянулся к высшей полочке, чтобы там поселить фигурку.
Он ловко спрыгнул, оставляя фрезер на одеяле Уильямса, прокрался, как мальчик, через пол-этажа и выглянул из-за косяка двери, ощущая, что какая-то незримая сила удерживает его от вторжения. Там, в кухне, было светло, жарко, искусственное освещение соединялось с солнечным в едином порыве, Иван стоял широкой спиной к нему, что-то медленно переворачивая на сковороде и колдуя.
Альфред бы не смог находиться в комнате, где стоит объект его сильного, неожиданного и омрачённого чувства.
Пока он его не заметил, Альфред шептался за углом с вырулившим из гостиной комнаты Артуром.
— Ты пригласил к нам мистера Брагинского? — Джонс надеялся, что не выдаст своего преглупого испуга. Но шептал, несколько удивляя Кёркленда: тот остановил своё движение в его сторону и захлопал ресницами.
— Я устраивал его на работу. Мы здесь немного осели.
Они улыбались более сдержанно, чем обычно, из-за траура.
— Как он понял тебя?
— Он просто показал мне объявления о работе в газете, и я всё понял.
— Это его инициатива?
— Ему лучше, и, да, утром он приходил ко мне.
— Ах вот как, к тебе... Ну как?
— Он довольно быстро может получить нужную сумму и быть счастливым.
— Он может лететь без паспорта?
— Ему поддельные документы сделали… Он водил меня к Паккарду. Некие влиятельные бездомные помогли ему с оформлением, кажется, они тоже русские. Они предлагали ему странную коричневую крупу, а он отказался.
— Круто, у него и друзья здесь есть!
— Скорее, не друзья, а запуганные им. Один из них, самый младший, кажется, ещё несовершеннолетний, откровенно дрожал. Я всем предложил прийти к нам, но они отказывались. Неудачный сегодня день. — Артур слегка поник, замедлив ход своих мыслей, но тут ясно и живо предупредил: — Зло проникло в этот дом, и ты борись с ним, и не бойся, потому что сила, которую ты имеешь, сильнее всякого зла.
— Ты когда-нибудь остываешь? — хихикнул Альфред.
— Нет... Нет, я хорошо отношусь к Брагинскому, но чувствую — он будет протестовать, а ты любить его, но берегись того, что он может тебе сделать. Его оружие и его рвение на войну и порождать страдания… Зачем он здесь?
— Ничего плохого в нём, — начал Альфред, но остановился, очевидно неправильно восприняв то, что ему говорили. Артур, конечно, не имел в виду ничего такого, что вот так могло бы пригвоздить его к земле.
— Я привёл его сюда, потому что он подрался с тем немцем, Гилбертом. Брагинский пытался его задушить.
— Боже мой, какой ужас.
Иван бы расстроился, узнав о том, что его собирался выдворить из дома Джонс, яростно вознегодовав. Он сам вторгся к ним, выходя и приветствуя тройными поцелуями в обе щёки и заставляя забыть о своих жестоких выходках. Он был сыт, причёсанные волосы стали виться, глаза сиять, щёки румяниться. Он был однозначно красив.
Братья порешили, что лучший ночлег для Брагинского будет здесь; Артур боится за Байльшмидта и неосведомлённость Ивана о местных трагедиях, а Альфред боится из-за банальной преступности города.
Иван едва помещался на одолженном ему диванчике, ноги его неуклюже подгибались. Его комнатка оказалось проходной и вела в общую — на эту ночь, во всяком случае — для Мэттью и Альфреда спальню. Да, Альфред переселился к брату.
Вообще весь дом походил на уютное, но облезлое общежитие. Совсем как старая кошка с начавшейся линькой, но ещё ласковая.
— Почему шпатель лежит рядом с рождественским венком на этой полке? — спросил Иван, прикасаясь к незнакомым предметам. Кажется, и на них застыла пыль от снежных песен. Он наклонился, прислушиваясь и настраиваясь на их лад.
— Это потому что я трудяга. И Артур трудяга. Нам бы открыть свой сервис… — ответил Альфред, и услышав его яркий голос, Иван отпрянул от мебели. — Не смотри на вещи, пропусти их. Я давно хотел переставить этот шкаф на другую сторону, чтобы света стало больше, чтобы свет падал прямо в лицо, когда я ложусь чита… — Альфред обернулся к шелесту и удару и не обнаружил громоздкого шкафа на прежнем месте. — А?!
Брагинский переносил его туда, куда и хотел Альфред, без особых усилий.
— О, вот это способности! Так ты грузчиком ночью работаешь?
— Да…
— Что ещё ты можешь поднять? — озадаченно спросил Джонс.
— Ты едва не тяжелее моей жизни, — Брагинский нёс его тело, перекинутое через плечо, по направлению к центру дома — к кухне — как к жертвенному огню.
— Отпускай, там Артур, — приглушённо звучал Альфред.
Артур помешивал порошочки в стакане, широко расставив под столом ноги.
— Что, опять слабительными балуешься? — на грани веселья спросил Джонс, выдвигающий стул для себя.
Артур вспыхнул, но всё же наставительно сказал:
— Людвиг хочет поздравить тебя с вступлением в ряд кадетов!
Тот замер.
— Но я ещё до двадцати не дожил!
Иван пытался понять их беседу с позиции жестов, но почему бы просто не закрыть веки, отдаваясь наслаждению от того, что он просто рядом, отстаивающий что-то?
«Как это называется? Тёрки, да?»
— Осталось два месяца, зачем тянуть?
— Артур… Ты знаешь, насколько я ценил свободу, гроши которой у меня остаются до сих пор. А недавно я отдал свою свободу и не могу в одиночку принимать решения.
Иван игриво пнул Джонса под столом.
— Ты помолвлен? — спросил Кёркленд.
— Нет, но собираюсь, — Альфред покраснел и показал свой профиль, полуотвернувшись.
Он не надевал гражданское, как будто это могло сберечь от взглядов, которые бросал на него Брагиснкий. Артур пил чай и смотрел на то, как брат показывает русскому починенные им книги, из-за высокой газетной полосы.
«Читать не умеет почти, а чинит...»
— Возьму похороны, а ты, если Брагинский с Байльшмидтом вновь сцепятся, попробуй их угомонить.
— Ага.
Братья немного молчали, затем принялись за еду. Они мирно перекусили. Полноценным ужином с трудом можно было бы это наречь. Артур уплетал отруби, Альфред в мрачной решимости погрыз хлебцев. Ивану дали сыра и сосисочек.
— Бездарная готовка и отсутствие заботы о еде делают его таким… Худым, — Джонс, накренившийся к и без того неловкому Брагинскому, прыснул от смеха.
Артур услыхал вполуха заговорщиков и, давая понять, что слышал, провозгласил нарочито громко:
— Возможный участник боевых действий, непонятным образом оказавшийся тут, в таком преступном штате. Я бы давно сдал его, если бы хотел. Но я не хочу. — Догадавшийся, что интонации бросаются в его сторону, Иван заинтересовался Кёрклендом, укрывшимся колонками новостных статей. — Я хочу ему счастья. Пусть найдёт свой дом. Но домой он не хочет? Один не вернётся, и...
— Мы говорили об аттракционах. — Альфред предусмотрительно его перебивал, попутно нарезая батон и бросая куски в кастрюльку с молоком. — Прикинь, в России русские горки кличут американскими.
— У Карпусси снова сбежал кот.
— Откажусь от пироженок-пампкинов.
— Заложу часы.
Джонс, крутя разделочную доску, выдержал серьёзную паузу перед своей репликой, а Иван вспоминал совсем уж детские, плёвые слова из столетнего издания, рисунки чернилами из которого было не выскоблить.
Вываливая молочный хлеб на сковороду и ища сахар за всевозможными дверцами и в ящиках, Альфред сообщил наконец, что завтра к Хедервари обратит предложение.
— Это будет правильно и благородно, — заверял он, вскрывая внушительный пакет и сдабривая готовку сахаром.
— Подумать только, — Артур всплеснул руками, — для меня ты в любом случае ребёнок, а собираешься взять женщину с таким же ребёнком… — причитал он, но было видно, что даже польщён и горд. — Да, ты ребёнок.
Артур спустился в нелепую тоску, размечтавшись о слишком многих людях, но скоро расслабился, передохнув, и тут Альфред стал вслух считать: «Раз миссисипи, два миссисипи! Три миссисипи...» — карауля с лопаткой. Артуру надоело слушать это, и он ушёл: отлучился отнести горячий ужин одной пожилой леди, жившей по соседству.
Честно, Альфред не понимал, как кто-то кроме него, такого молодого и выносливого, привыкшего за годы к стряпне англичанина, может съесть эту жуть. Так что ему было жаль их обоих — и Артура, и пожилую леди.
Стоило остаться вдвоём, Брагинский подошёл сзади, борясь с желанием по-домашнему обнять Альфреда, скоблящего сковороду, со спины. Пристроился сбоку, так же наклоняясь над плитой и обнаруживая, что как раз это и готовил до появления Джонса — Артур показал. Однозначно, такое кушанье все трое могли сообразить.
Выждав момент, Иван перехватил лопатку и перевернул молочный хлеб. Шуточная драка за контроль над ним, подталкивание, дурашливое хохотание, стеснение.
Альфред и Иван также синхронно откусывали сладкие поджаренные корочки. Джонсу немного это напоминает маршмеллоу. Мягко и приятно, а ещё и сладость окутывает... Изнутри.
Брагинский более жаден, а у Альфреда дыхание струхнуло.
Он прочистил горло.
Джонсу оставалась одна способность спасать его и вытягивать из мути, в которой он шагал высокими сапогами, дабы не запачкаться — любовь. Альфред уже несколько раз за первые дни знакомства говорил ему о любви, пытаясь её усиливать («Хотя, — удивился он, — куда больше?») в самом себе. И это не было трудно, и этой сложности… не было.
Его ощущения напоминали полный штиль. То же Альфред чувствовал, трогая собственные коленки. Он не жаловался на отсутствие чувств к человеку — его не устраивало такое положение дел. Почему он кажется с самого начала столь родным, близким, не ограждённым никаким забором от прикосновения чужой души, будто на них двоих одно тело?..
Альфред чувствовал, что что-то не так, до тех пор, пока всё действительно не приобрело оттенок яркого багра и белого золота, пока не захотелось горячего лоска бездумного поцелуя от этого господина. О!
— Я не святоша, Иван, я не достоин им быть — только Артуру не говори, что я это говорю. — Он прекратил работу челюстей, потом напряжённо дожевал. — Ах, да, ты же не можешь. Ну всё равно слушай. Ты мне так близок! Я… — тут он подумал, что прекрасно было бы перейти на какой-либо телепатический уровень. Но чтобы быть близко, так близко, что ближе уже невозможно, он заговорил без каких-либо преград, вернее, забыв об их наличии и стараясь попасть словами в яблочко. — Я полюбил тебя с первого взгляда. Мне кажется, и до этого любил, только не осознавал этого. А потом оно ударило меня, осознание. Я долго пытался вспомнить, как это называется! Оно ударило меня как раз перед тем, как у Родериха остановилось сердце. Я тогда подумал: «Вот чёрт. Он коснулся меня, и что это было? «Позаботься об Элизабет?» О, несчастная и одинокая! Прямо как я!». И вот я думаю, Родерих видел, что осознание ударило меня, и поэтому умер. Или что-то в этом роде. Но я связан, слышишь, и я женюсь на ней, потому что это всё из-за меня.
— То есть ты не будешь пытаться меня спасти?
Вздох Альфреда — его пропасть.
— Это не в моей компетенции. Я только проводник… Ты сам должен помочь себе.
Некоторое время Иван разглядывал его с непониманием. Джонс обычно говорит больше.
— Бог наш велик. Он слишком любит тебя. Если ты не желаешь принимать Его, то Он не станет навязывать себя. Чудовищная свобода, не правда ли?
— Возможно…
— А во что веришь ты?
— В силу слабого человека! Главная цель каждого — поступать, как человек. Человек для этого отступается от всего животного, что в нём есть, так как человеческое — это всё то, что не животное, то есть не инстинкты: самосохранения, родительский… Только человек может убить дитя во имя благой цели. Ну, животное может это сделать только в том случае, если уверено, что не сможет прокормить своё дитя! Я видел пару раз, как собак… — Иван замолк и сжал губы, вглядываясь в не предвещающую бури физиономию Альфреда. Он был внимательным слушателем, но Брагинскому не хотелось смущать его нежных ушей. — Эм… В общем, отказ от инстинктов, это довольно сложно, но это цель человечества.
— Пока не очень здорово получается, — легкомысленно бросил Альфред, подперев подбородок тыльной стороной ладони и ухмыляясь.
Он не должен был так долго смотреть на Ивана.
Опомнившись, он даже не смахнул смелой улыбки с себя. Только изменил температуру взгляда и перевёл диалог.
— Всё-таки жаль, что ты не физик! — в его рту появился очередной кусочек, и Иван повторил это, и оба говорили с занятым ртом.
— Почему ты постоянно жалеешь об этом?
— Кто-нибудь объяснит мне, почему вторая модель перпетуум мобиле не рабочая? Ну или… хотя бы… как появляются дети? Знаешь?
— Мужчина и женщина должны заняться сексом.
— А у двух мужчин может родиться кто-нибудь?
— Ум, Альфред… — обеспокоенно отозвался Брагинский. — Ты совсем ничего не знаешь?
— Нет, — на удивление скромно ответил Джонс и откусил молочно-сахарного снова.
У Ивана на лбу аж пот проступил.
Ему кажется, что Альфред сейчас встанет, резво покатит к нему, бережно, насколько это возможно с его энергией, схватит за воротник, притянет, а потом они столкнутся лбами, а потом посмотрят друг другу в глаза так, что от восторга и страха этого вторжения в животе разверзнется чёрная дыра: ну, так бывает, когда ты голодный и ещё толком не знаешь, чего хочешь, пока не поймаешь привлекательный, приятный аромат. Например, тот, которым пахнет Альфред.
Желание передалось со скоростью взгляда... или выстрела.
И на двух языках, и на всех оно звучит одинаково.
Артура увела обратная его сторона, или это случайно так получилось: утёк, как песок.
Иван уплетал кусочек за кусочком мякиша, погружаясь в фантазии.
Балет, балет, балет... Женщины и мужчины балета словно живут для своего потаённого мира. С такими хрупкими телами!
Скрипка ворчала и подвывала, плача и становясь страстнее, и люди могли ответить ей изгибами тел. Девушка в упавшей в яму мелодии — замершем звуке, прогнулась в спине, почти соскальзывая с рук партнёра. Затем он рывком поднял её ввысь, и они перекрутились, рвано и быстро борясь друг с другом в танце. Обрушения смычка на гриф были ударами плетей по живому телу, и те же звуки били по сердцам, пробуждая отчаяние и заставляя так изгибаться, скользить, обхватывать... Волноваться. Образы менялись, но Брагинский любил балет по неясным причинам всё так же сильно. Он подначивал Альфреда любить его тоже. Балет, то есть...
Любить...
Иван неуверенно толкнул его локтем в бок. Он помнил, как Джонс плакал в первый раз с Чайковским, и не хотел, чтобы когда-нибудь ещё пролилась хоть слезинка.
А Альфреду было слишком хорошо, чтобы плакать, даже над столь опасным танцем. Улыбка его расцветала.
Мякиш таял на языке.
Нить не беспокоилась, она изгибалась молча и призывала к тишине, покою, непротивлению... Молчать стало обыденно и хорошо. Она говорила за них. Реально прожившая менее сотни часов, эта аморфно-плазменная пульсирующая верёвушка выпрыгнула из виска Брагинского и стала тыкать Альфреда в грудь.
Тук-тук, откройте!
Незаметно перелетели тот диванчик, пришедшийся не по росту Ивана, на котором прибавилось подушечек. Оказавшись в угловой спальне, что одновременно и мастерская для Джонса — из-за стамесок, поделок и огрызков, и фрезера, невежливо брошенного на койке Мэттью — они вдруг начали невесомо целоваться.
Неосторожные звуки возни и трения вторгались в более серьёзный поцелуй, они мужали и вцеплялись в спины друг друга, срастаясь.
Нить становилась неровной, местами утолщалась, местами почти порвалась, полыхая разнохарактерно и красиво сходя с ума.
А от крестца или поясницы формировался другой поток. Он стекал ниже, оборачивался между ног, выходил вперёд, и параллельно другая его ветвь просто протекала через пресс и всю зону ниже последних рёбер и до середины бедра. Горячо и иногда даже больно.
Иван довольно сдирал одежду Альфреда, а тот стоял перед ним открытый и безо всякого сопротивления.
В мастерской творятся великие вещи! Пахнет деревом, маслом, ветром и всем тем таинственным, что заставляет привязываться к месту, как к дому.
— Не могу больше смотреть на эту форму, — разволновался Брагинский, не встречая никакого противоречия своим действиям. Галстук был сорван, рубашка распахнута и лишена одной или двух пуговиц. Сила, с которой Иван освобождал Альфреда от тесного плена, была такой, что Джонс покачивался при срыве чего-либо с себя. Единственное, чего не касались — очки.
Что бы ни сделал сейчас с ним Иван, он бы всё простил ему. Это Брагинский понимал. Но! Он не то чтобы был против обидеть кого-либо, но Джонса обижать не собирался.
Он остановился на секунды, удивлённо увидев мирные черты Альфреда и отведённые блестящие глаза — кажется, он был в прострации — и уже медленно спустил руки к его штанам. Тут Альфред оживился и захватил его за кривые рукава.
Брагинский поднял взгляд, не сумев уйти от такого захвата. Джонс странно дышал и не краснел, а был необычайно серьёзен. Он сам, проведя для начала по плечам Брагинского, стал раздевать его, преимущественно налегая на правую конечность.
Что-то... Что-то неживое в Альфреде. От плечевого корсета слева идёт протез, на который Иван смотрит с ужасом, это, скорее, от непривычки. Кто-то посмел украсть частичку Альфреда! Механические пальцы пошевелились, показывая свою живость.
— Где твоя... Рука? Альфред?
— Я ещё не рассказывал? — как ни в чём ни бывало он потянул биорукой бантик с шеи Ивана. — Эм... Если твоя рука соблазняет тебя, отсеки её.
Теперь воротник Ивана топорщился, как, казалось, и весь он. Снаружи включилась вечерняя подсветка подсыхающему кварталу.
— Ну ты и идиот! — выпалил Брагинский.
— Да я пошутил! Ха-ха. Ты смешной, — Альфред вытер крючком, который должен быть указательным, слезинку. — Это всё моё детство. Однажды меня поймали на воровстве, и те, кто поймал, были укуренные ребята...
Они вовлеклись с поцелуй, опытный ласково соревновался с дилетантом, ёжась от близости биоруки. Она ещё и жужжала, приближаясь.
— Как я раньше не замечал?
— Ничё, новая отрастёт.
Брагинский посмотрел на него с искренней жалостью, сохраняя дюйм между носами.
— Не отрастёт. — Он понимал глупость своего испуга и наивных надежд Джонса и не искал шутки. Он грустно подхватил искусственную конечность, чмокнув костяшки и примиряясь с нею.
— Про отсечение я пошутил, — подмигнул Альфред, зарумянившись.
— Офигеть.
Без покрытия, имитирующего кожу, она выглядела, как у Арни, сгибая суставы со специфическим звуком. На нагом теле она контрастировала разительно и прекрасно. Какое погружение в прохладную войну с ней может приключиться, пока чресла горят... Иван заворожился и не мог оценить свои ощущения, а Альфред, глядя, как ослепший, на ту зовущую нить, взрывающуюся маленьким сверхновыми, и избавляемый от белья, говорил:
— А у Людвига и Артура сердца такие, закованные в сталь. У них, у всех... Подожди, постой, я должен сделать клизму, не так ли?
Сама непосредственность и невозмутимость.
Брагинский бы не настаивал, если бы Альфред не хотел.
Альфред зажимал рот живой ладонью и хватался за плечо Ивана мёртвой; они вместе сплелись, лёжа на койке. Иван двигался осторожно внутри него, держа в медвежьих объятиях и стараясь достать до самой чувствительной точки внутри его лакомого тела. Собственное дыхание Брагинского переходило в короткие, резкие вздохи, но он, толкаясь бёдрами и налегая на бисквитные фрикции, прикусывал губу, чтобы их непристойный акт звучал хоть немного приглушённо.
Альфред огладил затылок и шею Брагинского алюминием, пробами узнав, что он трепещет, когда его касаются там… Особенно в сладкие минуты. Иван закусил губу злее и задвигался резче, обожжённый металлом, как будто льдом, жмурясь и выдыхая обескураженный стон. Такой сильной дланью Альфред мог хорошо править.
Править, а не стонать.
Ив-аль-ан-фред.
Джонс задыхался, до боли и не осознаваемых синяков стискивая Брагинского в объятии и вонзаясь в него, сжимая влажными бёдрами. Иван качнул задом особенно резко и замер, дрожа от удовольствия, рождая низкий стон и проливая страстное молоко.
«О, он все ещё в очках…»
Ивальанфред.
Одни мысли на двоих.
Наверное, потому и было так вкусно, что готовили они вместе, склонившись над сковородой и уворачиваясь от брызг.
Альфред присобачил к старой немецкой кофемашине два зелёных огонька. Один из них горел, если машинка работала с кофе, а другая — если подносик подогревал готовый напиток. Машинка бурлила, выдавливая из первого отсека конденсировавшийся пар и бросала его каплями в молотый кофе, а оттуда, через фильтр, оно закручивающейся струйкой лилось в кувшинчик. От длительно вскипающего жара кувшинчик тонко треснул в двух местах.
И его ещё латать!
Альфред подхватывает агрегат и несёт, поманив Брагинского, домывающего тарелки, и они проходят комнатку, взятую Иваном в долг, видя разлитое в воздухе де-жа-вю. Альфред слизывает с губ молоко.
— Ты не представляешь, — Брагинский нахмурился картине, захваченной рамами окна, — как же они похожи! — обзор возрос и обхватил половину неба и зданий-термитников, всё бы сгодилось сырьём для автозаводов. — Те же опилки, те же искры, и стены те же, всё брошено и побито. Угнетено.
— Покажи мне, — Альфред не мог не просить об этом.
Он сгонял в свою спальню, оставляя кофемашинку, старушку, зачем-то всунулся вновь в пиджак, будто бы его протез ещё не обнаружен под тонкой рубашкой.
Джонс вернулся, а Брагинский таращился на Детройт за окнами.
— Ты видел его столько лет, ты ведь уже привык к беспокойству... К этим... — он беззвучно стал приоткрывать рот, перебирая слова. — Жестоким улицам.
— Я вырос в них, но никогда не смогу привыкнуть.
Он демонстративно покрутил деревянную новодельную птичку и передал Ивану. Тот как-то не собирался идти в его комнату, хотя все последние жесты являли собой приглашение. Нить словно бы натянулась, дистанция словно бы увеличилась.
— Разве что... Это всё не бомбы, а люди.
Касаясь его руки искусственной и отвлекая от уродливого города, Альфред почти впихивает ему фигурку, настаивая, что это птица, пти-ца.
Свесил биоруку. Удостоверился, что Иван прикусил губу от ощущения, осевшего на тыльной стороне ладони от его прикосновения, потому и склонился, спуская с покатых крыш взор.
Альфред снова прильнул к нему уже без дела и, в молчании рождая механическое «ш-ш-ш» левой, вдруг нашёлся…
— Это птица, но мне больше нравится кит, он такой забавный и грузный. Жаль, что не может летать.
Иван втянул неспокойную нить в рот, погрызывая её и пробуя на язык. В каком-то лавинообразном порыве ему понадобилось поглотить её, вобрав в себя. Она обожгла своей близостью и сгорчила. Слёзы брызнули, скатываясь по крыльям носа. Она была так светла, затмевая сознание. Как макаронинку, он всосал её и потянулся, добрался до человека. Иван вдруг поцеловал его сердце прямо через пиджак. Он был в прежнем беспамятстве, ничего не видя, но ясно понимал, что с ним, кто перед ним, и чьё он слышит бойкое сердце, уткнувшись в твёрдую грудь. Дыхание Джона стихло, а лицо окаменело. Ему было неловко дышать.
Иван слабо его обнял, сцепив ладони в замок за его спиной, чуть ниже уровня лопаток, и прижался головой к его одеждам. Альфред не смотрел на него, поэтому даже определить не мог, когда Иван немного переехал — затылком в него уткнулись или лбом…
Брагинский плакал тихо, почти без слёз. Ему казалось, что Джонс пылает, и он тоже пылает и дрожит, потому что в него вселяется что-то мерзко-непонятное и охватывает его. Иван боялся собственных громких всхлипов и потому не допускал их, только крепче вцеплялся в Джонса, стоявшего упрямо и твёрдо.
О, как ему удалось разжалобить здоровяка!
Сколько уже людей плакалось в этот китель, скольких он утешал, десятки, должно быть?
Альфред не знал опять, что говорить. Ничего русский бы не понял. Почему бы просто не предположить, что Иван видел всё и думал обо всём, что Джонсу представлялось за столом с молочным хлебом?
Сон и истинность перевернулись вверх дном. Он, можно сказать, уже путал их. Скорее бы они позволили себе что-то дурное и развязное, чем подобные слёзы, поэтому это явно сейчас сон.
Когда Артур незаметно для раскалённой парочки вернулся и прошёлся, скрипя каблуками старых ботинок по паркету, от соседского этажа, то в тишине кроме шагов и дыхания, непрерывного капания воды в санузле услышал неосторожную возню и… Хихикание Альфреда в соседней комнате, дверь которой приоткрылась. Видимо, Альфред хотел идти, а Иван его останавливал. Они что-то шептали. Артур замер на пороге догадки к тому, что у них происходит, а пшеничная макушка на секунду высунулась из-за угла, чтобы вновь спрятаться. Артур опустился и практически сел на пол, поднимая оторванную от чьего-то кителя пуговицу.
Они его так и не заметили.
5.
Почти перед вязкой полночью Брагинский добрёл до благоухающей светлой кухни, где оживлённо разговаривали трое, Альфред был одним из них. Ивану было плохо, он в жажде сел на стул рядом с Джонсом, а тот, смущённый и обрадованный его присутствием, коснулся плеча вросшим в него алюминием, и Ивана внутренне передёрнуло от чего-то.
— Ты так долго спал! Мы думаем, это дало тебе сил, и тебе лучше… в каком-нибудь-там-плане.
Ивана затошнило от его жизнерадостного голоса. О чём он вообще думает?
«Я обесчестен, он обесчестен. Это весело, но… Но слышали ли они?» — Брагинский оглядел присутствующих, оставив друга без ответа сидеть в тени его огромной, поглощающей задумчивости.
Иван подумал и понял, что он не очень в печали. Всё относительно прекрасно.
Двое присутствующих были вполне зрелой парой. Они, кажется, не работали, мягко полуулыбались, морщились. И скоро ушли.
Альфред полез в холодильник, сгибая ногу в коленке — дурачился. Волновался.
— О, молоко закончилось, — открыл он.
«Я слышал, если у американца в холодильнике нет молока, то у него ничего нет… — заморгал Иван, — в холодильнике».
К его удивлению, Альфред со средней полки выудил банку с напиханными в неё зелёненькими купюрами.
— Это новые туфли Ар… Капитану Кёркленду. Он свои уже четыре года донашивает за дублинским братом. А на вид — и не скажешь.
В эту ночь Брагинский не сбегал — провели в одном ветхом доме. Альфред нервничал и шутил от этого, и тут проявилось его небывалое терпение.
Иван скромно находился в отведённом ему месте всю ночь, не в силах спокойно спать. Он бы позволил себе войти к Альфреду, но он не один. И Артур за стеною, и Мэттью там, и у стен есть уши.
Наяву он ещё не был там, внутри. О, таинственные покои! Наверняка в вас бардак или оплывшие свечи, или тщательно не замечаемый беспорядок. И, наверное, потому что в вас хозяин пользуется только своим дурным зрением.
Однако посреди ночи Альфред решил пойти за перекусом, естественно натолкнувшись на гору в темноте.
— Ох, я разбудил тебя... — стоило ему показаться в звёздно-фонарном сиянии, Иван заёрзал, поэтому Джонс не мог игнорировать его бодрость. — Мне иногда совсем не хочется отрубаться, ха-ха!
Он приблизился к Ивану — так же, как и в тот первый раз на широкой пафосной улице — и робко навис над ним. Как будто бы Иван был книгой. Нужно было бы приблизиться так, как будто сейчас вобьёшь в неё гвоздь своим собственным носом!
Альфред ничего не делал, смотря в его глаза, подёрнутые сумраком, казалось, вовсе не дышал.
Брагинский, также чувствовавший чистое, мальчишеское волнение, но понимавший его природу, резко для своего обычая подался вперёд, успев в моменты этого полёта в облачность подумать и о том, что громыхнёт гром и его ослепит светило, и даже об ударе этого целомудренного человека...
Альфред отвечал на поцелуй, немного рваный от страха и непривычности, как будто его к Ивану кто-то прижимал, обжигая спину.
Губы еле-тёплые, отчего-то волшебно влияющие на его. А что, его такие же?.. Нерешительные, несмотря на его оловянную наружность, стойкость оловянного солдатика.
Тот настоящий герой так и не поцеловал своей танцовщицы, разве тыльную строну её крохотной белой ручки, и, повоевав с грязными городскими злодеями, бросился в огонь... За нею.
Они даже не целовались!
А он сейчас!..
Джонс быстро разогревался, возбуждение новым делом увлекало его. А на его спине, трепещущая и большая рука, будто лапа, мягкая и родственная, и это она надавливает на позвонки, чувственно сжимая пальцы и будто крича: «Что это со мной?»
Биорука упирается, так что бетонеет, тяжелея и накаливаясь, в ручку дивана, а чувствительная многим слабее легла на ключицу Брагинскому, или ища что-то, или пытаясь отстранить, или ещё... Подождать-отдышаться.
— Постой, пора спать, — шумно шептал Альфред, приказывая не иначе как сам себе, потому что Иван не мог бы воспринять просьбу — он тянулся к нему в поиске прикосновения.
Альфреда крала ночь: он сохранял спокойный сон соседям, но никак не Ивану.
Брагинский оказался на островке с подушечками и колючим пледом, а вокруг лилась темень и больше ничего, даже нить тонула в ней, угасая следом за Альфредом.
«Отдай мне тепло! — призывал он друга, чтобы остался и забрался к нему под плед. — Да, да, всё забери, если у меня есть что-то для забрать! Только это! Я прихожу лишь за теплом.
И как ты это делаешь?
Почему ты уходишь?
Пожалуйста, не закрывай дверь, я не хочу умирать».