Глава 2. …возвращайся, сделав круг
Первое письмо оказалось полной неожиданностью, как если бы это было послание с Марса.
Гермиона уже почти вернулась к нормальной жизни. И тут это письмо…
«Не знаю, зачем пишу сюда. Скорее всего, письмо придет не по адресу. Если ваши бумаги могли оказаться в водах Ла-Манша, дайте мне знать.»
Пара строк, а эффект как от разорвавшейся бомбы. Что это могло означать? Как вообще этот клочок влажной бумаги попал сюда, если не было совы?
Вопросы роились в голове, как стая спугнутых летучих мышей. Гермионе было совершенно ясно, что письмо попало по адресу. Она, конечно, тысячу раз успела пожалеть о своей глупости. Еще бы, выбросить ценные наработки! Глупее и придумать нельзя. О том, что с ней тогда творилось, ей не хотелось даже вспоминать. Проще было сразу представить себя в св. Мунго по соседству с Локхартом и Лонгботтомами.
Однако совершенно неясной оставалась личность автора неожиданного послания. Гермиона как-то сразу решила, что писал мужчина. В конце концов, в море попала не любовная переписка, за ходом которой было бы интересно следить женщине. Если, конечно, иметь в виду глупую курицу, вроде Лаванды Браун. Или все-таки женщина? Загадка…
Гермиона вертела в руках листок и никак не могла решить, что делать. Вдруг она заметила цифры в правом нижнем углу и сразу их узнала. Они были написаны ее рукой. Сомнений нет – бумаги каким-то образом оказались у незнакомца. Ничего не оставалось, как спросить его.
Расправив лист на столе, Гермиона макнула перо в несмываемые чернила, какими всегда пользовалась, и написала:
«Думаю, вы удивитесь не меньше моего, но письмо попало по адресу. Да, мои бумаги оказались в водах Ла-Манша. Что вам об этом известно?»
Дело сделано. Почти. Но как же отправить? Гермиона еще не успела додумать свой вопрос, а листок уже выскользнул из ее ладони, словно подхваченный порывом ветра, на лету сложился в приснопамятного журавлика и выпорхнул в окно.
– Чудеса, – вслух произнесла ошарашенная Гермиона. Давненько она так не удивлялась.
Из окна ей уже ничего не удалось разглядеть. По всей видимости перемещался этот диковинный почтальон вопреки законам физики и очень быстро, а значит, ответ тоже не заставит себя долго ждать.
Второе письмо ожидалось с нетерпением.
Оно оказалось все тем же листком, на котором теперь появилась третья приписка, столь же немногословная, как и две предыдущие.
«Мне известно полное их содержание. Подтвердите свое авторство, и мы продолжим разговор.»
Ничего себе наглость! У Гермионы зачесались руки от страстного желания что-нибудь расколотить. Если в прошлый раз ее впервые за долгое время удивили, то теперь с таким же успехом разозлили. Пожалуй, настолько злой она не чувствовала себя со времен уроков зельеварения профессора Снейпа.
Нет, все-таки будь писавший женщиной, ее манера отличалась бы чисто женской стервозностью, раз уж зашла речь об ультиматуме. Она бы подразнила имеющейся информацией, попыталась бы разжечь интерес, написала хоть на пару строк больше, чем этот бессердечный сухарь. С другой стороны, только такую умную, как сама Гермиона, женщину могло заинтересовать собирание исписанных рунами и схемами бумажек. И она бы не стала ограничиваться предельно лаконичными сообщениями, и наверняка рассказала бы сама, каким образом к ней попали чужие рукописи. В конце концов, зачем придумывать женщину, когда можно вообразить мужчину? Определенно, это должен быть именно он. Мужчина, со скверным, как некогда у Снейпа, характером, совершенно асоциальный тип, которому неведома человеческая чуткость. Ух, как Гермиона его сейчас ненавидела, даже не будучи лично с ним знакомой!
Однако рвать ни в чем не повинный листок не следовало. Ей все-таки хотелось получить обратно свои наработки, и, если они у этого человека, до поры до времени не стоило его злить, заставляя читать ее гневные тирады.
Вежливый ответ писался со скрипом. С неменьшим скрипом перо царапало бумагу, от чрезмерного нажима едва не оставляя дыры.
«Как говорил мой знакомый, постоянная бдительность. Я понимаю. Ниже приведен список некоторых рецептов и чар, чтобы вы смогли убедиться в моем авторстве. После этого, надеюсь, вы вернете мне то, что вам не принадлежит. Я со своей стороны, конечно, обещаю выплатить вам некоторое вознаграждение.»
И снова журавлик резво вылетел в окно. Куда лежал его путь?
Третье письмо ожидалось не с таким нетерпением, как те бумаги, которые должны были вернуться вместе с ним. Однако журавлик прибыл в одиночестве. Во всяком случае, так в первый момент показалось Гермионе.
Едва причудливый заместитель совы опустился на стол и потерял свои летные формы, распрямившись в обычный листок, в нем обнаружились крошечные кубики, при внимательном рассмотрении оказавшиеся уменьшенными пухлыми тетрадями.
Возликовав, Гермиона поспешила вернуть им первоначальные размеры и принялась с жадностью листать свое сокровище. Бумага бугрилась и казалась хрупкой, что наводило на мысль о том, что журавликам все-таки довелось поплавать, и неизвестный доброжелатель выловил находку из воды. Процесс, должно быть, отнял много сил и времени. Зачем же незнакомцу так утруждаться?
Вероятно, он одинок: вдовец или закоренелый холостяк – не суть важно, главное – имеет достаточно свободного времени, чтобы потратить его на проведение своих исследований и на собирание чужих. Однако, несмотря на всю его бесцеремонность и неспособность к нормальному общению даже в письмах, он не чужд такого благородных качеств, как честность и готовность помочь. Далеко не каждый охотно расстался бы с приплывшими в руки дармовыми открытиями. А этот не поленился, отыскал истинного владельца и вернул утерянное.
Самое удивительное, что среди пронумерованных рукой Гермионы листов, обнаружились и дополнительные, заполненные ровным, разборчивым почерком. Беглое чтение позволило понять, что вставки неспроста оказались на своих местах и имели непосредственное отношение к ее записям. Рукой неизвестного, славшего все эти письма, приводились дополнения, изменения и улучшения к ее рецептам и чарам.
Озадаченная Гермиона поспешила прочитать позабытое на радостях письмо. Чтение вновь оказалось недолгим, но проходило в ставшей обычной в такие моменты напряженной тишине.
«Возвращаю вам ваши бумаги с некоторыми дополнениями. Это уплата долга за мою жизнь. Поверьте, дороже она не стоит, а некоторые ваши зелья помогли мне ее сохранить. Я отказываюсь от своего авторства. Можете распоряжаться моими дополнениями по своему усмотрению. Засим прощаюсь. Писать не пытайтесь. Листок больше не полетит».
Гермиона три раза перечитала адресованные ей строки, потом перевела невидящий взгляд на противоположную стену. Мысли в ее голове, как по команде, устроили бунт и не желали прийти к порядку.
Какой долг жизни? Что значит «дороже не стоит»? Зачем ей вообще какая-то плата? За кого ее принимают? Да кто он вообще такой?
Уверенно выведенные буквы говорили о том, что автор решителен и твердо держит перо в руке, а, значит, еще не стар и полон сил. Возможно, его волосы уже посеребрила седина. Этому образу соответствовал и цинизм, каким было наполнено послание, и обширные знания, позволившие подключиться к чужим исследованиям.
К незнакомцу – хоть старому, хоть молодому – накопилось много вопросов. Вот только спросить уже было нельзя – вряд ли он соврал насчет бесполезности следующего письма.
Гермиона безрезультатно весь вечер ломала голову, пытаясь сделать хоть какие-то выводы из скудной информации, данной ей в коротких письмах. Все впустую. Решив, что об этом подумает завтра, она забылась тревожным сном.
Наутро ей в голову пришла первая здравая мысль – заглянуть в конец последней тетради. Вдруг этот чудак сотворил для нее чудо и помог закончить самый важный из рецептов.
Гермиона пулей вылетела из постели и бросилась в кабинет. На столе, прямо на листке с перепиской, разлегся Косолапус и лениво водил хвостом, сметая на пол перья и прочие мелкие предметы. Он словно опасался, что своенравный журавлик, собратья которого прежде не пожелали с ним играть, возьмет да вылетит в окно.
Гермиона походя погладила любимца по загривку и принялась перебирать новообретенные тетради. Найдя нужную, она осторожно перелистала записи и действительно обнаружила довольно внушительную приписку в самом конце. Ее жадный взгляд пожирал строки стройных формул, таблицу ингредиентов и структурную схему заклинания. Здесь было все! Это сработает. Точно сработает!
Восторгу Гермионы не было предела. Кажется, даже победе в войне она не радовалась так самозабвенно.
Червячок сомнений поспешил воспользоваться правом на свободу слова, данным ему в демократическом сознании Гермионы: что если, вопреки теории, зелье навредит? Доверие нечаянному помощнику оставалось под жирным знаком вопроса.
Пусть все так, как ей представлялось. Он немолод, живет уединенно. Что дальше? Собрал журавликов, но зачем?
Вот его часто видят прогуливающимся по побережью. Ему нелегко наклоняться, но приставший к подошве ботинок листок бумаги заинтересовывает настолько, что удается превозмочь боли в спине и подобрать находку. Он читает торопливо начерченные руны и понимает, что это часть чего-то большего, чего-то значимого. Так начинается его коллекционирование…
Тогда непонятно, зачем ему отказываться от авторства, да еще под столь странным предлогом.
А может быть, первые листки подобрала сильная мужественная рука. Она поднесла их к ярким синим глазам, которым открылось, что бумага исписана какими-то каракулями, которые лучше показать людям не в пример умнее простого рыбака, даром что красавца. Тогда-то записи и попали к серьезному ученому, человеку не молодому, но много повидавшему. Он высок и, вероятно, темноволос. Или блондин?..
Сколько Гермиона повидала в своей жизни блондинов, ничего дельного и уж тем более хорошего от них ждать не приходилось. Это вечно или пускающие слюни имбецилы, которым попросту не хватает мозгов на хорошие поступки, или самовлюбленные павлины, использующие знания только с целью побравировать перед женщинами и полезными для них чинушами. Нет, блондином он быть никак не мог.
Итак, темноволосый мужчина просматривает попавшие к нему бумаги. Его цепкому взгляду сразу видно, чего стоят бессмысленные, с точки зрения рыбака, записи. Меж нахмуренных бровей залегает складка, не разглаживающаяся даже в моменты расслабленного покоя. Идет усиленная работа мысли, и… принимается решение: нужно отыскать недостающие элементы мозаики и получить рецепт зелья. По иронии судьбы, последний найденный лист из целой тысячи и оказывается завершающим в самом важном для того человека рецепте.
Тем не менее, сколько ни гадай о мотивах соавтора, нет веских оснований полагаться на его квалификацию. Пусть он распознал необходимый ему рецепт, еще неизвестно, что с ним самим стало после того зелья, разработанного Гермионой исключительно теоретическим способом. Вдруг ему было так худо, что дополнения к записям не его доброе и бескорыстное дело, а изощренная месть?
Нет, без эксперимента нельзя было лечить родителей. Гермиона, как в воздухе, нуждалась в подопытном, чьим здоровьем смогла бы рискнуть, пусть даже существовала вероятность взять на душу еще один грех. И у нее был на примете один подходящий блондин…
Никто из знакомых с Луной Лонгботтом не удивился бы, узнав, что она работает в психиатрическом отделении госпиталя Св. Мунго. Гермиона же была рада этому закономерному факту, словно рождественскому чуду.
Белокурая нимфа в желтом халате с вышитой на кармашке веселой редиской с радостью согласилась устроить экскурсию и оказать любое содействие. Будучи верной себе, она не удивилась ни неожиданному визиту школьной подруги, ни имени пациента, к которому та пришла.
Гилдерой Локхарт. Насколько самозабвенно восторгались им фанатки в пору его успеха, настолько же упорно о нем не помнили сейчас. Он громко блистал тогда и тихо сходил с ума теперь. Привычка к обману обернулась проклятьем самообмана.
Его верными друзьями и молчаливыми слушателями теперь были табуретка Гарри Поттер, подушка Гермиона Грейнджер и кактус Рональд, просто Рональд. Табуретку он по-свойски обнимал, махал кому-то рукой и, улыбаясь во все тридцать желтоватых зубов, говорил: «Гарри! Улыбнись шире! Мы с тобой украсим первую полосу!» Подушку он пытался очаровать, покровительственным тоном говоря глупости и снисходительно похлопывая ее. Та в ответ надувалась и восхищенно молчала. Кактусу он скармливал, зарывая в землю, сладковатое желе, ибо был абсолютно уверен в том, что Рональд – сладкоежка. Обниматься с ним, ясное дело, не лез, но охотно позволял ему вместе с собой смотреть в окно. Именно за этим занятием Локхарта застали хорошо знакомая ему блондинка и незнакомая леди.
У Гилдероя никогда не бывало посетителей. Ему бы удивиться нежданному визитеру, поинтересоваться, кто да зачем пожаловал, а он лишь ослепительно, как ему казалось, улыбнулся и принялся очаровывать незнакомку. Та явно была польщена его вниманием, судя по тому, как, приоткрыв от восхищения рот, застыла столбом. Все испортила эта ненормальная блондинка! Всегда она вмешивалась в его разговоры, а еще любила нести разную чушь о мозгошмыгах и их предводителе, Ктулху. Да кто поверит в этот бред сумасшедшего? Уж точно не Гилдерой. Он-то в ясности своего рассудка ни на секунду не сомневался. Вот и Рональд его в этом поддерживал.
Гилдерою что-то пытались втолковать – посетительнице, кажется, требовалась его помощь. Без сомнений, леди пришла по адресу. Если уж Локхарт ей не поможет, то не поможет уже никто – Гилдерой был в этом абсолютно уверен и милостиво согласился выручить даму. Он послушно прилег на кровать, испросив у Гермионы разрешения потеснить ее. От его слов у посетительницы почему-то перекосило лицо. Перестав корчить рожи, она смогла задать первые интересующие ее вопросы: «Что вы можете рассказать о себе?», «Кем вы были?», «Кого из знакомых помните?» и так далее, и тому подобное все в прошедшем времени и тоном, словно говорит с буйным умалишенным.
Не теряя присутствия духа и стараясь не показать, что на самом деле думает об этой пародии на допрос, Гилдерой послушно давал исчерпывающие ответы, удобно устроившись на кровати и сложив сцепленные в замок руки на животе.
Когда с фарсом было покончено, ему передали флакон с красиво переливающейся жидкостью и попросили выпить по команде. Залюбовавшись игрой света на стеклянных гранях, Гилделрой не расслышал слов, произносимых леди, как не заметил и пассов волшебной палочкой, производимых чокнутой блондинкой. Хорошо хоть повелительное «Пейте!» сумел уловить и почти бессознательно опрокинул в себя содержимое заинтересовавшей его емкости. Вкус он если и распробовал, то не запомнил, потому что вдруг ужасно захотел спать, и никакие хорошие манеры не удержали его от того, чтобы захрапеть, даже не отпустив посетительницу.
«Сработало? Или нет? Он там дышит? Хоть бы дышал! И что он про меня говорил?»
Гермиона нервно кусала нижнюю губу и сильно стискивала в руках палочку. Казалось, ничто не сможет заставить ее отвести напряженный взгляд от неподвижного пациента.
Луна осторожно коснулась локтя подруги. Та не отреагировала. Пришлось окликнуть. Звук голоса не сразу, но все же дошел до сознания погрузившейся в свои мысли Гермионы. Она испуганно посмотрела на Луну, словно та застала ее на месте преступления склонившейся над хладным трупом.
– Пойдем. Он уснул. Ему надо отдохнуть.
Из всей фразы Гермиона уловила только «уснул» и с облегчением выдохнула. Кажется, Локхарту во второй раз повезло выжить после ее магических экспериментов.
В камине жарко горел огонь. Он был единственным источником света в небольшой ординаторской. Обстановку комнаты сейчас разглядеть, пожалуй, не удалось бы. Тени подбирались к стоящему у камина дивану и плотно его обступали, скрывая все остальное. Войдя из ярко освещенного коридора, на препятствие можно было разве что наткнуться, а уж разглядеть за высокой спинкой сидящих на диване не удалось бы и подавно.
Хотя никого не было видно, при желании расслышать можно было много. Выходило, что сидели там двое, и один из разговаривающих – судя по голосу, молодая женщина – негромко рассказывала:
– … Вот ты всегда говорила о важной роли мозгошмыгов в человеческом безумии. Я их присутствия не ощутила, да и не верила в это никогда, если честно, но теперь по своему опыту знаю, как сходят с ума. Наверное, ты одна меня и должна понять. Если ты не сможешь, никто не сможет. Вышло так, что…
Говорил только один голос. Наличие второго, молчаливого слушателя, лишь подразумевалось. Хотя в отделении госпиталя св. Мунго, где находилась эта ординаторская, могло случиться и так, что слушателя не было вовсе, или он был, но никто, кроме рассказчика, его не видел. Действительно, очень удобно, ведь тогда неизвестно, кого поить веритасерумом, чтобы выведать секрет. Но конкретно этот секрет заинтересовал бы разве что Риту Скитер и скучающих домохозяек волшебной Британии, ее верных читательниц.
– … потом, представляешь, как снег на голову, пришли странные письма, и ко мне вернулись мои записи, а вместе с ними и дополнения того человека. Вот как появился этот способ лечения. Не пойми меня неправильно, Локхарта для эксперимента я выбрала не по принципу «кого не жалко»… хотя нет, зачем я вру, мне было не жалко.
– Зачем ты так? Я знаю, что тебе его жалко, – это подтвердил свое существование второй, немного мечтательный голос, вторая молодая женщина. – И он хороший, с вещами своими аккуратно, даже любовно обращается, лекарства исправно принимает.
– Ох, что же я наделала.
Из-за спинки дивана показались пружинки волос. Словно антенки, они вздыбились вверх, как будто отчаянно пытались поймать неведомый сигнал.
– Все будет хорошо. И с родителями тоже.
– Ты знаешь о моих родителях?
– И о твоих.
– О чьих же еще?
– Невилла.
– Ах, да, я как-то успела забыть. Но ведь у них иначе. Этот способ вряд ли поможет.
– Ты можешь придумать другой.
– Легко сказать. Да и не я – он, тот незнакомец.
– Найди его, попроси помочь.
– Нашла бы, но не знаю как.
– Знаешь, только еще не поняла.
– Луна-Луна, всегда с тобой одни загадки. Ладно, засиделась я, тебя от работы отвлекаю. Сообщи мне по дымолету, как только что-то прояснится. Я буду ждать.
Лишь на мгновение над спинкой дивана появился силуэт женщины, так много рассказавшей о себе. Камин вспыхнул изумрудным пламенем, и в ординаторской осталась одна немногословная слушательница. Какое-то время она сидела молча и неподвижно, потом произнесла, будто и не заметив ухода подруги:
– Ты найдешь его.