Невозможно надеяться на Рай одной религии, не рискуя попасть в Ад всех других.
Жюльен де Фалкенаре ©.
Так и потекли их дни, словно упругое желе по наклонной поверхности. Вроде бы, и какое-то изменение в жизни, вроде бы, и даже приятное — встретить бывшего водителя и просто хорошего собеседника, скрасить свои деньки милыми разговорами ни о чём или серьёзными дискуссиями, но всё-таки что-то было не то — такое устойчивое ощущение было у Константина. Жизнь, наверное, чуточку изменилась, а всё равно виделось, что её серый цвет, который, казалось, исчез и приобрёл другие оттенки, всё равно присутствовал и незаметно, потихоньку разъедал каждый день; даже если и вошли в эту палитру другие цвета, в любом случае они становились расплывчатыми, мутными и совсем не понятными. Короче говоря, даже изменения подвергались обесцвечиванию и уже теряли свою значимость для Джона. А всё отчего?..
Правильно, от глупого желания попасть в Рай после смерти с одной стороны, а с другой — услужить Богу. Джону казалось, что в жизни Чеса была так же, как и в его: всё новое и абсурдное уже изначально имело участь быть сломленным и обесцвеченным смрадным облаком религии, забравшимся в их души. Это нужно искоренить чем быстрее, тем лучше. Константин больше не напоминал Креймеру о его плане — пусть сам решит, насколько это нужно и уместно. Между тем всех их данные обещания друг другу рушились с необыкновенной скоростью: уже на следующий день Чес беспардонно ушёл молиться, а Джон опять выбросил полкошелька на пожертвования и остался послушать службу. Казалось им, что так правильно, казалось, что нужно; сколько это приносило страданий, столько и удовольствия, затмевавшегося этими же самыми страданиями. Получался замкнутый, никак и ничем не разрываемый круг. Так и прошла неделя под знаком двойственности, а в каждом дне обязательно присутствовала парочка полувиноватых взглядов. Впрочем, сам Константин лишь единожды так взглянул на Креймера; все остальные взгляды принадлежали парнишке.
Безумия становилось всё больше, вразумительных дум — меньше, а между тем проходила уже вторая неделя такой ставшей ординарной жизни. Джон так и не разобрался в своих отношениях к Чесу, нужного так и не вспомнил, зато чуть ли не каждый день вёл себя по-разному с парнишкой, примеряя на себя совсем противоположные образы. Креймер, кажется, был максимально беззаботен на первый взгляд, однако чего стоил его твёрдый, порой решительный и совершенно недетский взгляд карих глаз! В те моменты Константина передёргивало от всей этой серьёзности; если честно, он уже хотел скорейшей развязки. Уже становилось самому интересно; но сквозь дымок ладана, наипротивнейшего ладана нельзя было рассмотреть перспектив, как и нельзя было найти выход. Джон не хотел отчаиваться, а особенно не хотел понимать, что он от него зависел. Однако всё в действительности было с точностью наоборот: отчаяние не знало границ, зависимость возрастала в геометрической прогрессии, а от прежнего Константина оставались рожки да ножки. С Креймером всё было с поразительной точностью также.
Эта мысль пришла в голову Джону неожиданно: он как всегда поставил свечку и кинул пару купюр на благотворительность. Пожилая женщина неподалёку, видимо, из персонала собора, благодарно и добро ему улыбалась, уже давно приметив особо расточительного господина. А его лишь тошнило от её доброты, и он был готов скорее разбить этот стеклянный ящик и увидеть её гнев, чем покорно класть туда деньги и видеть её, казалось ему, лживую доброту. Да, он стал жутко мнительным и там, где была искренность, видел подвох. Именно поэтому в последнее время его стало раздражать практически всё; лишь тёплый взгляд Чеса приводил его рассудок в прежнее состояние. А вот почему так — ещё один весьма интересный вопрос.
Константин отошёл в сторону, давая какому-то мужику позади себя кинуть пару монет, и стал искать глазами своего парнишку; в итоге отыскал на самой последней скамье его, сложившего ладони вместе, с закрытыми глазами, довольно сосредоточенным лицом и с маленьким раскрытым молитвенником впереди себя. Последняя скамейка — их излюбленное место. Говорят, там сидят либо отпетые грешники, либо слишком святые люди. Джон искренно не хотел думать, что они с ним из последнего класса… Подойдя ближе к своему бывшему водителю, он разглядел, как его чуть пухлые губы рьяно произносили какую-то молитву; да, обыкновенно Креймер молился жарко. Джон на секунду представил его, признающимся в любви какой-нибудь девушке, и улыбнулся этой милой картине, хотя в следующее мгновение, оказавшись подле скамьи, принял наисерьёзнейший вид. Чес оторвался от молитвы, сказав финальное «Аминь», и немного затуманенным взором посмотрел на него.
— Ну что, как нынче идут дела с благотворительностью? — через некоторое время спросил он, поправляя куртку. Джон покачал головой, рассматривая алтарь далеко впереди, который изучил уже вплоть до мелочей (в кошмарах снилось это место).
— Относительно нормально. Бывало в этих ящиках и меньше. Правда, мне кажется, что лучше было бы ставить не стеклянные, а деревянные. Тогда было бы не видно содержимое…
— А что? Это плохо, когда видно? — болезненно усмехнувшись, заметил Креймер, складывая локти на спинку впереди пустующей скамьи.
— Разбить и унести деньги — дело не хитрое. Сам понимаешь… — Константин ухмыльнулся и немного расстегнул своё пальто.
— Ты бы смог разбить и унести? — резко обернувшись в его сторону, с хитрой улыбкой спросил Чес. Он кинул на него быстрый взгляд и вновь перевёл обратно.
— Да, вполне, — спокойно ответил, безэмоционально пожав плечами.
— Теперь я знаю, на кого думать в первую очередь, если вдруг в этом районе произойдёт ограбление ящика для пожертвований, — Чес отвернулся, и довольно странная, но приятная улыбка прошлась по его губам. Джон тоже не мог не усмехнуться.
Народ как всегда подтягивался к вечерней службе, места потихоньку забивались. Чес изредка вскидывал глаза кверху, на купол, и ещё долго упирался локтями о спинку скамьи, пока туда не сели какие-то люди. Константин немного ругал себя за то, что замечал эти мелочи; в его случае это признак явно чего-то недоброго.
Минут двадцать они молчали; впрочем, молчание стало их другом — казалось, в него они понимали больше, чем в разговорах друг с другом (в этих вообще была каша-малаша). Сегодняшний поход в собор ничем не удивлял Джона: обычные люди, обычные предчувствия, обычный гадкий запах ладана — предвестника скорого прихода священника, обычный затемнённый свет и обычная роскошь в своём самом бессмысленном виде. Лишь только Креймер имел какой-то странный болезненный вид; впрочем, его здоровье осенью шло скачками. Не один раз спустя тот день, когда они встретились, парнишке было не совсем хорошо. Но в общем он никогда не жаловался на самочувствие, со всем справлялся сам. Так что и сегодня с ним не было, видимо, ничего серьёзного. Константин приметил на себе внимательный и вот уже как минуты две не сводимый с него взгляд Чеса. Наконец он обернулся к нему и вопросительно посмотрел. Тот встрепенулся.
— Ты, наверное, не слишком расстроишься, если в этот раз не послушаешь службу… — безумно сверкая глазами и тяжко дыша, негромко проговорил Креймер. Джон в первые секунды не совсем понял, что имел его бывший напарник в виду, а потом стал понемногу догадываться, а на душе стало образовываться облако надежды в противовес тому смрадному дыму всем известного желания. Константин кивнул.
— Неужели наконец решился? Не прошло и года!
— Не издевайся, Джон, — почти что прошипел и уязвлёно на него взглянул Чес. Чем-то он сейчас напоминал ему загнанную в западню лань; хотя лань, вероятно, слишком грациозное и изящное сравнение для его парнишки.
— Ты поймёшь, почему я молчал так долго, когда узнаешь всё. Сам видел, сколько дней я раздумывал. А раз завёл эту тему, значит, бесконечно доверяю тебе, слышишь, великолепный и неподражаемый Джон Константин? — ядовито спросил Креймер, встав и протискиваясь сквозь него в толпу, лишь ждущую свободных мест. Он любезно предложил какой-то старушке место; Джон лишь безмолвно встал и последовал за ним. Когда они вошли в правую галерею, менее людную, и встали около колонны, он шёпотом проговорил:
— Я уже далеко не великолепный и уж тем более не неподражаемый Джон Константин, которого ты знал. Да и ты… не тот Чес. Уже давно, — и Чес сосредоточенно смотрел вниз, а потом отошёл от колонны к ближайшему алтарю за золочёной клеткой и поманил за собой собеседника. В том месте совсем не было людей, а от глаз посторонних закрывала колонна и край площадки. Константин пригляделся к Креймеру и только сейчас различил мелкую дрожь, отсутствие хоть какой-нибудь привычной весёлости в его глазах, бледность и исхудалость лица и резко ставшими сухими губы. Столь быстрая смена его поразила; неужто и правда нечто важное? Неужто он сам столь крупно насолил ему?.. Он подошёл к маленькому алтарю и, беспардонно оперевшись о клетку, скрестил руки на груди, ожидая слов Чеса.
На заднем плане потихоньку начиналась служба — вот уже и хор стал ступать своими тихими шагами по левому коридору. Зал стал притихать. Креймер исподлобья смотрел на Джона и поёжился, как будто от холода.
— Так вот, послушай, что я тебе скажу… Только прошу выслушать всё полностью и на особо эмоциональных моментах меня не убивать, а дать договорить. Договорились? — Чес глядел серьёзным, даже стеклянным взглядом на него; от этих всегда тёплых глаз теперь веяло прохладой, Константин передёрнулся, хотя предполагал, что холод этот надуманный и «специальный».
— Договорились, — сухо ответил он, кивнув. Чес опираться о клетку не стал, а лишь подошёл ближе; между ними теперь было расстояние чуть меньше шага.
— Только не насилуй себя, Креймер. Выглядишь ужасно. Возможно, не стоит этого говорить… — слегка поморщившись, заметил Джон, а тот тут же замотал головой.
— Нет-нет, всё нормально! Не век же нам киснуть здесь? — он обвёл глазами собор. — Мой план необходим, и я искренно сожалею, что так задержал его обсуждение с тобой. Хотя… в общем, это не план, а бред, и…
— Слушай!.. — он взял его за ворот куртки и встряхнул. — Говори уже! Меньше воды! Кратко излагай суть своего плана, — Константин отпустил его и немного отступил назад, приняв прежнее положение.
— Хорошо… только перед этим я должен, просто обязан тебе кое о чём напомнить, ибо, судя по всему, ты это хорошенько забыл… — улыбка наползла на его лицо и мгновенно затерялась в серьёзности. — Правда, ты вполне можешь помнить это и ничего не предпринимать, потому что не считаешь нужным. Больше всего я боюсь встретить в твоём взгляде холод… — судорожно вздохнул, но своего пристального взгляда так и не опустил. Джону уже не на шутку становилось интересно.
— Ну так?.. — Чес набрал побольше воздуха в лёгкие, и с первым его словом мелодично запел хор.
— Если меня спросят, какая история в мире самая глупая и банальная, я отвечу, что наша… — горько усмехнувшись, начал он. — Ибо действительно для меня нет ничего ординарней, чем-то, что я тебе расскажу.
Константин, заинтересованный уже давно, полностью абстрагировался от внешнего мира, от песнопений, от заунывных слов священника — словом, от всего вообще; его взгляд напряжённо сконцентрировался на парнишке, из чьих уст должно прозвучать что-то решающее.
— Это случилось за неделю до нашей финальной битвы со злом, из которой я едва вышел живым. Тогда мы с тобой отправились в бар — кажется, день выдался сложным, и мы решили расслабиться. Ты пил довольно много — чувствуешь, что банальность уже начинается? — и я старался тебя останавливать, но ты был безнадёжен. После бутылочки чего-то крепкого ты стал нести несусветный бред; впрочем, я был не лучше, хотя и выпил куда меньше. Я привык к твоим едва понятным мне словам, странным, безумным словам. Несмотря на туман в голове, я отчётливо понимал смысл каждой сказанной тобой фразы. И, уж поверь, я не мог ошибиться… — опустил взгляд вниз и усмехнулся, покачав головой; на заднем плане пение набирало обороты. — Даже предполагаю, что я мог не так понять сказанное тобой, но если бы ты только сказал, а не сделал!.. Ты, сверкая обезумевшим взглядом, пододвинулся ближе ко мне и почти в самые губы шептал то, что любишь меня, — голос предательски дрогнул, глаза больше не поднимались на Джона. — Первое время я смеялся, думал иное и беззаботно говорил, что тоже очень тебя люблю, но следующее действие заставило меня сильно усомниться в том, что мы говорим об одинаковых вещах… Ты… — Креймер прикусил губу, побледнел ещё сильнее и зачем-то схватился пальцами за клетку. — Джон, я не могу! — глаза, некогда светившиеся теплом и спокойствием, теперь были эталоном отчаяния и безысходности. Чес тяжко дышал, смотря на Константина, как на своего судью, а его вторая рука непроизвольно потянулась в его руке. Джон легонько отстранил её и твёрдо, сипло приказал:
— Дальше, — Креймер, казалось, даже отступил на шаг и потупил глаза, будто судья сделал ему неумолимый приговор. Хотя в чём-то слова Джона были для него действительно приговором…
— Ну вот, Джон, видишь, я так и знал! Так и знал, что всё будет именно так, — панически дрожащим голосом шептал Чес, но в следующую секунду необыкновенно быстро взял себя в руки и уже изменившимся уверенным голосом продолжил: — Тогда ты меня поцеловал. Да-да, прямо в губы, — ему отчего-то стало не хватать воздуха, он вновь перестал глядеть на Константина. — Знаешь… этот поцелуй. Я его, хоть убей, не забуду! Наверное, рассказ про мои долгие размышления о своих глубоко зарытых чувствах ещё более нуден и банален, чем этот, но скажу тебе итог всего этого: я тоже… Джон, тоже тебя люблю, если ты хочешь знать. Но тогда я не сказал тебе ни слова… Ты вскоре заснул и пришлось тащить тебя домой. Я сам был не лучше, но кое-как смог это сделать. Я думал, неужели счастье повернулось ко мне лицом, а не обыкновенным местом? Но нет, на следующий день жопа вновь стала виднеться на горизонте; я пришёл к тебе утром (вероятно, ты дальше уже знаешь), осторожно спросил, помнишь ли ты что-нибудь из вчерашнего, на что ты честно ответил, что…
—…ничего не помню, но совесть больно кольнула меня в сердце. Вот как это было. Такое случается, когда я вру. Да, я ни черта не помнил, да и теперь на ум приходят лишь смутные обрывки того вечера, но… я явно ощутил, что забыл нечто весьма важное, хотя потом откинул эти сомнения. И забыл навсегда. Так вот, значит, в чём мой грех… — Джон издевательски, холодно усмехнулся. Чеса передёрнуло от этой усмешки, и он сделал ещё шаг назад. Монотонные слова молитвы доходили до их ушей, каким-то мертвенным эхом отдаваясь в душе. Креймер весь дрожал.
— Это было лишнее, знаю… И ещё я знаю, что твои слова тогда — лишь последствия алкоголя. Но в моих словах можешь быть уверен… — добавил шёпотом, взявшись за клетку и посматривая на алтарь.
— Только не делай из себя невинную жертву!.. — чуть-чуть повысил голос Джон, сделав два шага к нему и оказавшись почти лицом к лицу. — Ты виноват не меньше, чем я… ещё бы: влюбить в себя повелителя тьмы! На такое способны лишь единицы. Ты… знаешь, кто ты? — он покачал головой, нервно усмехнулся и забренчал пальцами по клетке; видно было, что его переполняли эмоции. — Ты дурак! Придурок, Креймер, и слабак! Просто ответь мне: на хрен надо было столько молчать? — Константин уже не сдерживал себя и потому схватил его за ворот одной рукой, слегка потрясая: Чес казался ни жив ни мёртв, но сумел взять себя в руки.
— А ты считаешь, что возможно вот так запросто подойти к тебе и рассказать эту историю? Знаешь ли ты, что я надумал, прежде чем смог решиться на это? Ты одним-то своим отношением к любви отпугиваешь, что уж говорить про остальное!.. — Креймер смело вырвался из его хватки и вызывающе глянул ему в глаза; теперь в них была только приумноженная храбрость от всё того же беспросветного отчаяния.
— Вероятно, план уже неуместен… — добавил Чес, пристально на него глянув и теперь приняв ту же самую позу, что и когда-то Джон — скрестил руки на груди и опёрся о клетку. Константин явно его не услышал, задумавшись о своём. В его душе, и так перевёрнутой кверху дном, теперь всё ещё и перемешалось, смутилось, и вообще добавилось нечто новое.
— И как же тебя угораздило, Креймер? — спросил он спустя минуту молчания. Весь его вид теперь выражал уже не удивление, а глубокую задумчивость. Чес наоборот вдруг повеселел, но весёлость та была явно не от обычных причин улыбнуться, а, опять-таки, от отчаянья.
— Взаимный вопрос, Джон, — Константин оторвался от своих раздумий и вопросительно глянул на него. — О, Джон, даже не смотри на меня так! — он всплеснул руками и безумно улыбнулся. — Джон, ты же всё понимаешь… тебе ничего теперь уже не скрыть!
— Потише, придурок, — шикнул на него, замечая, что на них люди странно стали коситься. Хотя уже давно пора. Впрочем, людей заметил он для разрядки обстановки; трудно что-либо соображать, когда вдруг все карты вскрываются, все тайны гноем выходят наружу, а времени для подготовки, как всегда, нет. Константин давно запутался, а теперь ещё и сам усугубил положение; однако несмотря на внешнее замешательство, внутри было на удивление всё спокойно, казалось, настал долгожданный штиль после года с половиной нескончаемых бурь. Джон чувствовал в себе кучу парадоксов и взаимоисключений, но, в отличие от случаев, утонувших в пучине прошлого, в этот раз побеждало какое-то светлое чувство. Как же его он ненавидел!
Джон провёл по мокрому холодному лбу, пригладил отчего-то взъерошенные волосы и облокотился о клетку, совсем не заботясь о том, выдержит ли она его. Сам он дышал не хуже, чем этот глупый парнишка во время своего признания; он мельком глянул на Чеса и заметил его в пяти шагах от себя, опять зачем-то молящимся. Ладони сложены вместе, губы шепчут что-то невнятное, глаза полны безрассудства и безбашенности и совсем не подходят для смиренных слов молитвы. Константин засмотрелся на его губы и уже в сотый раз себя спросил: «Неужели я их касался?» А ведь судя по рассказу, засосал как следует! Джон стукнул себя по лбу, но сделал это скорее вынужденно, чем неосознанно; на удивление, чувства сожаления или стыда вовсе не было. Зато было такое, словно он понял весь смысл своего прокуренного существования, хотя сам не курил уже бог знает сколько! В одну жалкую секунду он ясно получил ответы на все свои вопросы, так долго мучившие его; получил-то получил, а распаковывать пока побаивался. Если уж делать это, то только вместе с посыльным. А посыльный в пяти шагах от него сейчас ещё глубже уходит в жуткое болото религии…
— Чес… — негромко позвал и, не дождавшись, подошёл. — Чес, я понял многое, но не всё. Поможешь распаковать важные ответы?..
Креймер остановил свою дурацкую молитву и наивно-вопросительно посмотрел на него; Константин вновь оказался непозволительно близко к нему — уже за такое их могли выгнать — и заставил парнишку вжаться в клетку. Сам же аккуратно, словно пробуя, каково это на вкус, взялся руками за его плечи, пристально вглядываясь в лицо и ощущая мелкое, прохладное дыхание у себя на щеках.
— Что ты несёшь, Джон? Что?.. — шептал, прямо на него смотря.
— Как и всегда… бред. Впрочем, раз тебе уже всё понятно и видишь ты меня насквозь, то зачем лишний раз спрашиваешь? Сам повелитель тьмы у тебя в руках, его душу ты можешь просветить, как рентгеном, чего же тебе ещё нужно? Почему нет счастья в глазах? Ну, скажи, скажи, что чувствую сейчас я! Ты ведь знаешь! — скоро шептал он, слегка нагнувшись к нему и усмехаясь.
— Джон, я знаю о тебе чуть больше, чем ни хрена. Зачем ты стараешься выжать из меня что-то? Каждая душа — потёмки, а твоя — вообще мрак! Я ничего не знаю, ничего… хотя и стыдно мне об этом говорить, — Чес прикрыл на пару секунд глаза. Константин чувствовал, как дрожала его душа; лучше бы, вот честно, такая дрожь прошлась по его телу! А так это было невыносимо…
— Нет, Креймер, ты знаешь всё. Определённо. Говори свой план, — чуть мягче добавил Джон, на мгновение подумав, что его тон может показаться слишком неуместным, таким, будто парнишка на допросе. На щеках Чеса вновь зажглись два ярких красных пятна, выделяющихся на фоне бледной кожи, а губы в одну секунду стали сухими. Единственное, что приобрело красоту в его виде, так это глаза: они зажглись поразительным блеском, прежнее тёплое пламя вновь заполыхало в них, говоря, что Креймер доволен как никогда. Да и уголки губ стали дёргаться в стороны, силясь раздвинуться в улыбку. Ещё бы он не был счастливым: ведь это «Говори свой план» означало куда больше, чем могло показаться на первый взгляд… «Говори свой план» означало, что Константин не против, а если Константин не против, значит, он относится к этому почти положительно. «Говори свой план» означало «Я упрямец, который не скажет ничего вменяемого и нужного в ответ». «Говори свой план» означало просто-напросто… «Люблю». «Люблю», которое не прозвучало в ответ, но которое тот смог прочесть в смягчившихся переливах тёмных глаз. Чес, смотря на него, вдруг заулыбался.
— О, Джон, знаешь, кто ты? Ты чёрствый истукан! — рассмеялся как ребёнок. — Потому что только чёрствые истуканы не могут просто взять и сказать несколько простых, но…
— …но для истуканов очень сложных слов, — не смог удержать улыбку и Константин и схватил его кисть. — Креймер, не будь глупцом: ты многое обо мне знаешь. И уж должен был предполагать, что твой повелитель тьмы в жизни не скажет такого бреда, зато… зато будет упорно держать его в голове, — Джон поймал его взгляд и ухмыльнулся. — И вот ещё, Чес… я, на самом деле, немного проговорился пару минут назад. А ты и не заметил. Потерял свою вечную наблюдательность и внимательность? — Креймер кивнул; какое-то невыразимое, безрассудное счастье виднелось в его светло-коричневых, тёплых глазах.
— Потерял так же, как и свою кепку, — просто улыбнулся и осмелился поднять руку, чтобы легонько коснуться его лица. — Джон, ты меня замучил. Меня никто никогда так в жизни не мучил, как ты, — всё, конечно, в шутку, но Константин как-то серьёзно и задумчиво покачал головой, давая бывшему водителю проводить пальцами по своему лицу.
— Ты сделал такой выбор осознанно…
— Более того, он мне даже нравится. Ладно, придираюсь я: доволен полностью на самом деле всем, что произошло, происходит и ещё произойдёт. Расслабься, — поднял голову и теперь взял двумя руками его лицо, немного приблизив к себе. — Я даже прощаю тебе полтора года отсутствия. Хотя тебе за это следовало бы хорошенько дать и ещё в самом начале, когда мы только встретились, — усмехнулся, увидев на секунду удивившуюся мину Джона. Тот потрепал его по волосам, обозвал «Придурком без кепки» и прижался ещё крепче, не обнимая, но уже продвигаясь к этому.
— Всё оказалось куда проще… — шептал Чес, глядя на него. Константин старался оторвать свой взгляд от него, ведь знал его лицо в подробностях, но теперь будто Креймер представился ему в другом свете, в другом виде. Да, всё действительно оказалось просто; в мыслях же выстроилась дьявольская цепочка невозможных действий, чтобы прийти к счастью, на деле хватило лишь пары слов и многозначительных взглядов. Нет, Джон никогда не скажет «Люблю» — это он решил окончательно. Но всеми, чёрт подери, силами докажет Чесу, что явно не равнодушен к нему!
— А ты ожидал, что будет сложно? — он, мысленно (ибо физически это было невозможно) показав всем окружающим фак, прижал к себе Чеса, наконец понимая, в чём разница между двумя способами согревания — одеялом и обниманием. Второму, конечно же, он отдавал теперь больше предпочтения…
— Я вообще думал, что это нереально! — наивно воскликнул Креймер, силясь поднять голову в его сторону. — Видел бы ты себя со стороны!..
А потом добавил наигранно-обиженным шёпотом: — Чёрствый истукан…
— Знаешь, я понял вполне, в чём был мой грех, тянущийся за мной из прошлого. Это был ты. Я оставил тебя. Оставил, смешав с остальным неприятным прошлым, хотя ты и был алмазом среди той грязи. Признаю, что виноват, — Джон опустил подбородок на макушку Чеса, скрестив руки на его спине. — Господи, Креймер, слышишь, что говорит бывший повелитель тьмы? Он признаётся, что виноват! Поверь, такое случается не каждый день…
— Верю, — просто усмехнулся парнишка, положив голову на его плечо.
— Я, Чес, ничего не помню и так и не вспомнил из того вечера, — Джон слегка отодвинул его за плечи и заглянул ему в глаза. — Но почему-то помню отчётливо твои губы на моих. Я помню поцелуй, помню, как безбашенно касался тебя и совсем не помню сопротивления в ответ… я думал раньше, что, когда смотрел на твои губы и непроизвольно вздрагивал, то это была лишь случайность. Теперь убеждаюсь всё больше, что случайностей не бывает.
— И я в них не верю, — спокойно отозвался Чес с прежней тихой улыбкой на губах. Весь он сейчас был воплощением хорошо скрываемого счастья; Джон не выдержал и, нагнувшись, ощутив прохладное дыхание, заметив полуприкрытые глаза и дрожащие губы, поцеловал его, опустив палец на подбородок и приоткрыв рот. Вновь что-то невозможное случилось с ним — как будто какие-то воспоминания и ощущения, ранее закопанные в его памяти, теперь вдруг всплыли наружу, словно неглубоко зарытые сокровища, которые отмыли потоки дождя. Константин касался губ, любимых губ, некогда произносящих святые молитвы и таких непорочных, и не мог оторваться, как путешественник, перешедший пустыню, не может оторваться от бутылки воды. На заднем фоне вовсю пел хор, а вот и священник заговорил о чём-то вполне известном: покайтесь в своих грехах, сделаетесь смиреннее, служите всю жизнь Богу, короче, задохнитесь в своей несчастной, но, мать её, праведной жизни! А Джон не хотел! Не хотел всего этого уже и знал наверняка, что и Чес, сейчас сладострастно ему отвечающий и вовсе не похожий на того смиренного Чеса, читающего молитвы, думал также. Каждое слово о душевной чистоте, о порицании грехов ударяло тяжёлым свинцом в голову; ладан разъедал нос грешникам, старался разъесть и мозг, чтобы искоренить оттуда все порочные мысли; с каждой иконы на них смотрел осуждающий взгляд, разрушающий саму душу и напоминавший, что их котелок в Аду уже разогревается; но повелителю тьмы и его водителю было глубоко плевать на это всё вместе взятое, да хоть умноженное в сто раз — плевать, плевать как никогда они хотели на всех этих религиозных чудиков. Они, вжимаясь в стену, едва ощущая от прилива страсти, где руки, где ноги, целовали друг друга, с наслаждением впитывали в себя те ощущения, давно позабытые, впитывали тот Рай, уже доступный на Земле и легко досягаемый. Они чувствовали, как оковы постепенно снимаются с их кистей, стоп, как железные кольца спадают с их тел, давая возможность свободно дышать и говорить всё, что придёт в голову. Да, Константин и Чес создавали здесь, сейчас собственный Рай; хотя давно знали, что уготован им только Ад. Даже атмосфера собора начинала обостряться, стены — жечь их, а пол — уходить из-под ног, но они держались, обнимая, касаясь друг друга за плечи, за тело, за волосы и иногда нежно проводя пальцами по лицу. Джон прижимал его к клетке, целуя сильно и страстно и не давая даже малейшего шанса на первенство, хотя Креймер и старался; только лишь в паре метров от них в глубине алтаря изображение какого-то мученика, смотревшего на грешников и содомитов своим презрительно-укоризненным взглядом, было свидетелем этого богохульства в соборе.
Кажется, кто-то заметил; кажется, кто-то даже стал возмущаться; кажется, кто-то пытался им шептать аж со входа о правилах приличия; впрочем, оторвавшись друг от друга, Джон и Чес были вполне счастливы. Они, раскрасневшиеся, задыхались, но задыхались счастьем; нехватка воздуха компенсировалась приятными ощущениями. Взгляд Креймера становился с каждой секундой хитрее; облизнув губы, он пристально смотрел на Константина. Дышал он часто и отрывисто, курчавая прядь упала на лоб, а лицо мгновенно приняло здоровый цвет — вот какое средство от бледности лица, оказывается, скрывали от нас врачи. Джон касался его пылающих щёк пальцами, не сводил взгляда с его влажных губ и вглядывался в глаза, силясь понять, на что намекает парнишка. Креймер вдруг тихонько рассмеялся и, скрестив руки позади его шеи, прижал к себе.
— Я понял, Чес… ты жаждешь рассказать свой план, да? А то мы совсем отвлеклись… — Джон провёл по его щеке.
— Если нас не выгонять за демонстрацию осуждаемых во всём мире отношений, то, возможно, что-нибудь да получится, — парнишка мигом посерьезнел. — На самом деле, у меня всё просчитано до мелочей…
— Узнаю своего ответственного ученика, — с долей ласки прошептал Константин, почти касаясь кончиком своего носа его. Чес на пару мгновений смущённо замешкался, а потом продолжил:
— Знаешь, я долго размышлял над тем, какой грех соответствует тому идеалу, критерии которого я надумал у себя в голове. И однажды я додумался до такого, хотя мне и сейчас, после всего сказанного между нами, стыдно о нём говорить и такое предлагать, — Креймер опустил взгляд вниз, а руки сжал в кулаки, ещё не отпуская Джона из объятия. — Но это единственный вариант… Короче, я много слышал и читал о том, что самый страшный, тяжкий грех — это грех, сделанный в церкви. Ну, или в любом другом святом месте. Понимаешь? — быстро глянул на него и вновь упёр взгляд в пол. — Можно даже считать всё, что мы тут сделали, уже грехом, но пока ещё маленьким… Поцелуй запретной любви — совсем фигня. Так, может, пару неделек в чистилище и всё нормально будет, — оба усмехнулись. — Поэтому я придумал, как нам ощутить свободу, как наплевать на это всё — на религию, на правила, на нормы морали — и наконец освободить свои души от якобы благоговейного привкуса ладана. Мы будем грешить здесь, Джон, и будем грешить по-крупному, — улыбался хитро, как никогда. — Конечно, я не девушка, чтобы иметь все те чары, которые так возбуждают, но всё-таки хочу надеяться, что удовольствие тебе доставлю… — его рука с явным намёком опустилась на ремень брюк Константина. — Поверь, это золотая середина. После такого оскорбления, нанесённого святому месту, в нас точно не останется ничего чистого и невинного. К тому же, этот грех куда слабее убийства в соборе, поэтому вечный Ад нам точно не грозит. Я думаю, ты будешь не против; далеко мы не зайдём.
— Господи, и это говорит мой наивный Чес Креймер? — искренне изумился он, слегка отстраняясь от него.
— Твой Чес Креймер уже давно не наивный мальчишка, как ты бы хотел полагать… — отвечал он, опустив (даже немного виновато) взгляд и схватившись пальцами за клетку. Константин отошёл от него на пару шагов и хмыкнул. Прошло полминуты, в которые они напряжённо прислушивались к хору, перемежавшемуся с молитвой и едва слышным шёпотом зала. Потом он нетерпеливо сказал:
— Ну? Чего же ты молчишь? Ведь явно не здесь грешить будем! — Чес удивлённо вскинул на него взгляд.
— Ты не против?
— А должен?
— Не знаю… я думал, это не по тебе. Мне казалось, что ты пошлёшь меня куда подальше с моей идеей, ибо это тебе наверняка дико и неприятно. Ну, что прижиматься к тебе будет не девушка, а парень… — неуверенно говорил Креймер, проглатывая большую часть слов и переминаясь с ноги на ноги, иногда кидая на Джона беглые взгляды. Тот тихо рассмеялся, подошёл к нему и взял за руку, слегка потянув на себя.
— Не считай меня легкомысленным, но, когда речь касается тебя, я готов решительно на всё. И, уж поверь, твои действия мне будут в радость и очень приятны… — шептал Константин, прижимая его кисть к себе, а сам едва ощутимо касался его шеи, силясь спуститься ниже и поэтому уже расстёгивая куртку и верхние пуговицы рубашки. Чес продолжал изумлённо на него посматривать, но прежнее недоверие в его взгляде сменилось нежностью; он кивнул, всё поняв без лишних слов, и перехватил его руку, сделав шаг в сторону выхода и прошептав ему:
— Я знаю одно место здесь, которое сейчас пустует. Во всё время, проведённое в соборе, я искал то самое идеальное место, которое подошло бы нам в случае чего. И нашёл его, — между тем они огибали скамьи, иногда ловя на себе удивительные или презрительные взгляды; вскоре Джон и Чес оказались в левой галерее, с другой стороны площадки.
— Оно на на втором этаже, если это можно назвать так, — он усмехнулся, ещё крепче сжав в своей руке тёплую ладонь напарника. — Туда имеет право входить только рабочий персонал собора. Но во время служб, я заметил, двери на лестницу всегда открыты, а тот этаж «пустует»; все маленькие кабинеты, сделанные под кельи, тоже радушно готовы принять посторонних. Священники редко заходят в них, может быть, только после службы, а сейчас она в самом разгаре, — он кивнул головой на действо. — Да даже если мы не успеем, не всё ли теперь равно? Или ты сожалеешь о Рае? — ядовито улыбнулся. Константин даже больно сжал его ладонь и дёрнул слишком осмелевшего Креймера на себя, наигранно зло прошипев:
— По-моему, кто-то нуждается в наказании за свои слишком осмелевшие слова… — Чес беззаботно рассмеялся, даже громче приличного, так что некоторые обернулись в их сторону, хотя они и скрылись за колонной, а потом он побежал вперёд, к узкой башенке, прилипшей к стене около конца галереи. Тяжёлая чёрная дверь была действительно приоткрыта; Креймер ловко управился с ней и быстро забежал за неё, увлекая за собой его. По ступенькам он будто летел: так, казалось Константину, ноги его легко и непринуждённо перескакивали через ступеньку. Идти надо было что-то около ста восьмидесяти ступенек; лестница была витая, шли они практически в кромешной темноте; лишь только четыре-пять светильников попались им на пути. Джону нравилось бежать вот так, скрытно, ради какого-то запретного удовольствия, видя впереди мелькающую шевелюру своего напарника и держа его за потеплевшую ладонь. Это хоть в чём-то напоминало ему действительную жизнь, яркую жизнь, а не её глупую пародию…
— Ты уверен, что никто не заметил? — Чес резко остановился, заставив того почти что врезаться в него. В его взгляде уже не было и толики наивности — всё сплошная хитрость, перешедшая, кстати, и в улыбку.
— Уверен. А что, уже боишься попасться? — Константин привлёк его к себе, а потом прижал к каменной холодной стене, не удержавшись и вновь коснувшись его губ. Руки непроизвольно поползли по телу Креймера, расстегнули полностью куртку и до половины — рубашку; ловкие пальцы уже касались приятной тёплой кожи, а сам Джон, немного отстранившись, с жадностью ловил на своём лице приглушённые вздохи парнишки. Потом он добрался до его ремня и ненароком ощутил напряжённую плоть сквозь ткань брюк, из-за чего удивлённо спросил:
— Господи, когда ты успел?
— Думаешь, я думал о своих грехах и о Боге, когда в последний раз читал свою молитву? — взгляд демона, не иначе. Даже сквозь темноту Джон был в этом уверен. Чес притянул его за ворот пальто к себе и бесцеремонно поцеловал, теперь стараясь не упускать лидерство. Тот это оценил, хотя нашёл другой способ досадить ему; однако точно не был уверен, досадит ли этим. Судя по сдавленному хрипу Креймера, когда они жёстко оборвали поцелуй, можно было сказать, что вариант «расстегнуть ширинку и немного подразнить» прокатил.
— Джон, а потерпеть для слабаков? Или ты хочешь, чтобы я отсасывал тебе прямо на лестнице, куда может в любую секунду прийти каждый? — ещё удерживая разум в тисках, но готовый отпустить его уже скоро-скоро, шептал Чес, откинув голову назад, и вдруг ойкнул от того, что ударился о грубый камень.
— Может, наоборот? — предложил он, плотно прижавшись к нему и беспардонно гладя его по бёдрам, иногда по-адски горевшему месту. Креймер прикусил губу, закрыл глаза и сжал в пальцах его пальто.
— Господи, Джон! Давай… — быстро шептал он, ворочая головой в разные стороны, словно силясь всё ещё сопротивляться по-мужски грубым, но до невозможности возбуждающим ласкам Константина, — Давай дойдём! Прошу!.. — Чес выскользнул из его объятий и оказался рядом с ним — раскрасневшийся, тяжело дышащий, с расстёгнутым всем, что только может быть расстёгнуто, он выглядел наверняка довольно мило, но Джон, слава Богу, этого видеть не мог; иначе бы и правда не отпустил его ни на шаг.
— Креймер!.. Чёрт бы тебя побрал, ты и меня довёл! То манишь, то отказываешь — хрен тебя поймёшь, придурок! — бурчал он, теперь перехватив инициативу на себя и таща за собой расслабленного Чеса; оставалось буквально каких-то грёбаных пятьдесят ступенек. Наконец он распахнул тяжёлую дверь, и они вылетели на узкую длинную площадку; позади них был купол.
— Третья дверь… должна быть открыта… — прошипел Креймер, вбирая в себя воздух и стараясь не быть воплощением одного большого и совсем неприличного желания. Джон кивнул и потащил парнишку за собой, а потом ввалился, совершенно не заботясь, может ли быть кто-то в комнате, за третью дверь синего цвета. Кабинет был мал, в чём-то действительно похож на келью; они запомнили лишь только мягкий ковёр и не менее приятную на ощупь обивку стен потому, что активно использовали их. Дверь Креймер прикрыл не до конца, впрочем, это было уже неважно; Джон со всего размаху впечатал его в стенку и, плотно прижавшись, так от него и не отстал, пока он не стал соскальзывать по стенке и стонать, стонать… Ох, тогда им обоим свернуло крышу как надо: Константин, никогда не понимавший, что есть в однополой любви хорошего, теперь вовсю пожинал плоды столь запретного древа; Чес… впрочем, что говорить о потерявшем рассудок человеке? Он бился в неистовстве, как только ощутил на напряжённом органе его тёплые пальцы, ловко заскользившие по всей длине; потом всё стало в разы быстрее, поцелуи приумножились ровно на два, пальцы всё чаще сжимали рубашку, волосы, кожу Джона, потом содрали пару клочков от обоев, а рот всё реже оказывался свободен, да и то единственно для того, чтобы набрать воздуха и сказать сдавленное «Джон!..» Теперь повелитель тьмы стал для парнишки ещё одной возможностью сойти с ума; зато теперь взаимно, приятно и даже в некотором смысле полезно. Константин, опускаясь на колени и увлекая за собой бывшего водителя, властно повалил его на ковёр, уже там открывая нужные ему части тела. Креймер вновь чем-то неловко ударился о пол, тихо прошипел и, поглядывая на напарника, устроившегося внизу, ещё не верил происходящему. С первым ощущением влажности и теплоты Чес понял, что его железные оковы, поржавевшие ещё на том поцелуе около алтаря, теперь рассыпались вовсе жёлтой трухой. Вот всё, что осталось от религии.
Он изгибался, просил ещё, иногда громко смеялся, вскидывал голову, смотрел обезумевшим взглядом на Джона, шептал его имя, словно молитву — только теперь уже порочную и сладострастную, и наконец скатывался в беспросветную пучину грехов, не забывая утаскивать за собой и любовника. Чесу было хорошо; ну, а ещё бы, когда удовлетворял сам повелитель тьмы! Причём он делал это как-то уж слишком профессионально, будто знал все эрогенные места, знал, где и с какой скоростью нужно работать ртом, чтобы доставить удовольствие, но не сразу, а постепенно, мучительно. О да, он не забыл про своё наказание… Иной раз Креймер, уже чувствуя, что кончит, весь напрягался, извивался, громко просил Константина взять его разгорячённую плоть поглубже и даже сам начинал помогать руками, как тот всё обламывал: начинал медленно, постепенно водить пальцами по всей длине, будто только-только приступил, не обращая внимания на возбуждённость своего партнёра. Даже мог бессовестно доползти до его лица и, несмотря на протесты, долго целовать, проглатывая в себе его глухие стоны. Впрочем, доводить до оргазма и не давать должного удовлетворения — было сегодняшним девизом Джона.
Но наконец он сделал пару последних резвых движений руками и ртом; и Чес, пребывая в экстазе, вдруг выгнулся весь и подался бёдрами вперёд, обильно кончая. Потом он без сил откинулся на ковре, тяжко дыша и прикрыв глаза. Щёки его горели здоровым румянцем, веки немного подрагивали; Константин, отплёвываясь, негромко матюкался, при этом упоминая имя юного любовника. Тот, сквозь гулкие удары своего сердца и шумное дыхание, не слышал ничего из этого, но улыбался, как безумец.
—…так нет, теперь ходи с твоей спермой во рту! Чтоб тебя имели, Креймер, в Аду во все дыры! — Джон примостился рядом, утирая рукавом рот; отдышавшись, Чес обернулся в его сторону и усмехнулся.
— Не получится. Ты будешь ревновать, Джон, я знаю… — на возникающую волну протеста он ответил смехом. — А вообще, извини, если что не так… знаешь, мне впервые делал минет сам повелитель тьмы…
— Ага. Если тебе его вообще кто-нибудь до этого делал, — саркастически заметил Константин, этим выведя того из себя; он начал что-то доказывать, но как-то вяло — головокружительные ощущения давали о себе знать. Расслабление же разлилось по всему его телу…
— Джон, ты ведь тоже хорош… — застегнув свою ширинку, Чес подполз ближе к нему и провёл по его нехило затвердевшему органу. — Давай помогу?
Тот лишь усмехнулся, поцеловал его в губы и кивнул, давая королевское разрешение на использование своего тела. Креймер улыбался, а потом заставил Джона окунуться лицом в то же озеро страсти, в котором он и сам когда-то был просто затоплен. Чес был хорошим учеником, схватывал всё налету, даже если и многого до этого просто не знал; вся сила практики проявилась именно в этом деле. Он также быстро расстёгивал своими пальцами рубашку Константина, также целовал его всего, не упуская и сантиметра, также не забывал дразняще поглаживать горящий орган, а его наградой за всё это были лишь редкие, сдержанные выдохи Джона. Тот оказался куда невозмутимее; однако во время последних, резких, активных, умопомрачительных движений и у вечно холодного напарника сорвало крышу. Но Чес старался, хотя часто и откашливался с непривычки. А почему тогда у Константина всё прошло гладко? Наверное, потому что он — Джон Константин. И это не обсуждается…
В последнюю минуту перед оргазмом он не был похож на себя, впрочем, перед таким делом все равны; он ощутил, что буквально в пяти секундах от вечного, нерушимого пропуска в Ад. Он понимал, что все стены здесь, потолок, пол, даже этот ковёр, все сидящие внизу, священник, хор, сам Бог — все ненавидели его равно, в самой наивысшей степени ненависти. И не только его… но ему это нравилось, доставляло удовольствие чувствовать, как рушится тот самый колючий забор с пути к Раю и как он сам выходит на совершенно левую тропинку — ухабистую, грязную, но такую живописную, такую интересную! «Кажется, это свобода…» — пришло ему на мысль перед обильным излиянием, правда, план мести не сработал: струйка прошла мимо Креймера. Константин сильно вздрогнул и откинул голову назад, ощущая приятное тепло не только на душе, но и по телу; Чес, аккуратно застегнув за собой ширинку, подполз к нему ближе и улёгся на его распростёртую в сторону руку. Джона отпустило куда быстрее, чем паренька, однако даже так тот был доволен результатами своего активного труда. Вскоре, когда дыхание обоих восстановилось, до них долетели заключительные аккорды слов молитвы и песен хора; да, это был тотальный конец всему этому религиозному.
— Ну что, понравилось тебе грешить в соборе? — задорно спросил Креймер, утерев губы рукавом. Константин усмехнулся, повернулся к нему лицом, не меняя положения лёжа на спине, и провёл свободной рукой по его щеке.
— Да, определённо. Никогда не думал, что буду чувствовать себя так свободно…
— Хах! Только вот больше бы нам такого не повторять… потому что можем влететь в Ад навечно и по самое основание, — саркастически произнёс Чес, улыбаясь и придвигаясь к нему ближе.
— Мы уже влетели. Давно. Если ты не заметил… — задумчиво говорил Джон, поглаживая его по волосам. — А повторить я готов, хоть и чувствую то самое жжение, которое, наверное, есть и у тебя в груди; высшая сила выжигает в нас клеймо грешников и только и ждёт, когда мы покинем эти стены. Мы больше никогда не сможем попасть на ту самую с виду правильную тропу. Но нам и не нужно, верно?
— Спрашиваешь! — недовольно пробурчал он, поворачиваясь на бок. — Только давай начнём вставать как можно быстрее, ибо здесь жуть как холодно! Священникам, кажется, не нужно тепло… — Креймер привстал на локтях. Константин лежал, посматривая на него, а потом тихонько рассмеялся.
— Что?
— Ты выглядишь сразу таким здоровым! Давай я теперь буду твоим лечащим врачом? Кажется, твоё универсальное средство найдено… — он смеялся, тоже вставая, а Чес, смутившись, застёгивал свою куртку. И правда, его розоватое лицо выглядело теперь как лицо здорового человека, а не зомби, да и в движениях появилась какая-то резвость и энергия.
Перед тем, как выбежать из маленького кабинета, Креймер вытащил из внутреннего кармана своей куртки маленькую толстенькую книжечку в коричневом переплёте и вырвал оттуда один лист; достав откуда-то взявшийся маркер, он крупными чёрными буквами что-то написал на листке и, бросив книжку на пол, положил сверху вырванную страницу. Джон недоуменно смотрел на него; Чес подошёл к нему, по-хозяйски залез в карманы его пальто и вынул оттуда штуки три-четыре свечки; согнув пополам, он бросил их к своей книжке. Константин едва смог разобрать потускневшие буквы на ней, складывающиеся в слово «Молитвенник», ведь его просто за руку потащили из кабинета. Джон не был уж так удивлён: парнишка ещё просто ребёнок, ему нужно отомстить тому, что так мешало ему жить, хотя это, по сути, очень глупо.
Константин ещё долго потом спрашивал у любовника, что написал он на бумажке; на это Креймер отвечал всегда хитрым взглядом и лишь только через неделю ответил. Если честно, Джон никогда так не смеялся в своей жизни.
«Здесь мы взаимно удовлетворяли друг друга с повелителем тьмы. Принимаем грех на душу и отказываемся от прощения добровольно. Аминь.
Подпись: его верный водитель Чес К.»