"НОЧНОЙ БРЕД"
Серия эпизодических набросков и зарисовок, приходящая в голову автору обычно по ночам

Автор: Алёна
Рейтинг: разный
Жанр: ангст, романс, юмор, дети... все в кучу. Некоторые кусочки связаны с другим циклом "Слишком много любви", а также с сериалом про доктора Хауса.
Дисклаймер: Все канонические герои принадлежат CBS, а всё остальное - мне :)
От автора: прошу читателей иметь в виду, что наброски эти совершенно не выдержаны по хронологии, и время действия в них может быть самое разнообразное, вне зависимости от порядка выкладки. Но в каждом текстике так или иначе содержится привязка ко времени конкретной зарисовки.
Еще от автора: повествование в данных текстах идет от лица одного от персонажей. В редких случаях - от лица автора или какого-то стороннего героя.

&

...Не говори: «Я ранен, я калека!»
Поддержки не чурайся, как чумы.
Неверье недостойно человека.
Тот несвободен, кто другому нужен.
Я без тебя во мраке безоружен.
Но я не только я. Я — это мы.

(с) Бертольд Брехт

Через два дня после того, как город удовлетворил гражданский иск мамаши Джеймс, мы с Грэгом поехали на очередной осмотр в больницу. Точнее, это Грэг поехал, а я его сопровождал.
Наш старый знакомый доктор ворошил рентгеновские снимки и хмурился.
- Да уж, Сандерс, - говорил он со вздохом, - ты меня прости, но отделали тебя крепко. На полное восстановление, пожалуй, еще полгода понадобится…
А потом вдруг добавил, понизив голос:
- И поэтому я категорически – вы слышите, категорически! – не согласен с решением города! Если мать не умеет воспитывать детей - ей никакие деньги не помогут, правда? Одевайся, – улыбнулся он Грэгу, а потом вдруг сказал: - Вот твоя мама, Сандерс, хорошо воспитывала своих детей. Если бы я ее встретил, я бы лично поцеловал ей руку!
Такой замечательный у нас в департаменте доктор. Я до сих пор помню, как он нас нечаянно расколол, когда у меня на мобильнике случайно громкая связь включилась. И потом не сказал никому: ни единой душе.
Потом Грэгу нужно было остаться в больнице еще примерно на час. Я достал из портфеля журнал и собрался посидеть в коридоре, но Грэг сказал негромко:
- Слушай, Медведь, а здесь рядом нигде магазинчика нету? Принес бы ты чего-нибудь перекусить, а то я что-то так жрать хочу – наверное, переволновался. А сидеть в кафе, если честно, нету ни сил, ни настроения…
- Хорошо, - кивнул я, убрал журнал и отправился на поиски еды.
Еще раньше я заметил небольшой магазинчик практически в соседнем доме. Туда и решил направиться. Что купил – уже сейчас не помню. Кажется, бутерброды какие-то... и колу, вроде. Рассчитался на кассе, пошел к выходу. По дороге задумался… и случайно столкнулся с каким-то человеком.
- Ох, простите! – сказали мы с ним хором.
Я взглянул внимательнее – и что-то в его лице показалось мне знакомым. Где-то я его видел. Что-то с ним было связано…
Думал я секунды две: он тоже не отходил в сторону, а все смотрел на меня. Потом неуверенно произнес:
- Мистер Гриссом?
- Да, - ответил я.
Это давно не удивляло. Меня часто просили выступить на телевидении, рассказывая о том или ином расследовании, так что неудивительно, что кто-то мог узнать меня в лицо. Как-никак в городе всего пятьсот тысяч коренного населения.
Тем более с этим судом и гражданским иском вероятность такого узнавания повысилась в разы.
Но незнакомец не стал приставать с вопросами о работе, просить автограф и так далее. Он улыбнулся:
- А я - Фрэнк Берлин. Отец Фрэнк: вы помните?
Конечно, я помнил. Это недавнее дело об убийстве певицы – прямо в церкви отца Фрэнка, который в эту певицу был без памяти влюблен.
Мог ли я забыть, как во время расследования он говорил мне, воспитанному матерью-католичкой, о своем чувстве вины и о том, что любовь к женщине оказалась сильнее любви к богу?
Я тогда окончательно понял, что моя любовь к Грэгу оказалась сильнее любви к моему прежнему богу – работе. Но конечно, не сказал этому священнику ничего.
Просто спросил в конце, сможет ли он простить убийцу любимой женщины? И добавил, что у него просто нет выхода.
А у меня теперь выход был. Да, я мог простить тех, кто избивал Грэга, а потом бросил его умирать – "ибо не ведают, что творят". Но я поклялся себе не прощать тех, кто морально убил его – заплатив компенсацию матери человека, который угрожал его жизни и от которого он защищался. Не говоря уже о том, что Грэг своим вмешательством спас жизнь еще одной жертве этой толпы малолеток.
И за это его все равно заклеймили убийцей, несмотря на решение суда, – тем, что выплатили мамаше Джеймс два с половиной миллиона долларов.
Всё это я уже тысячу раз излагал и в кабинете шерифа, и в департаменте, и в мэрии, черт дери! Меня никто не слушал. Мне говорили о том, что "пострадавший и его семья принадлежат к национальному угнетаемому меньшинству, и с точки зрения политкорректности…" Ну да. Грэг не был темнокожим. Он принадлежал к другому меньшинству – не национальному и не угнетаемому. Как и я теперь, наверное: ибо решил жить с ним, а не с Сарой.
А так как сей факт в верхах уже был всем известен - меня никто не принимал всерьез. Мне в лицо говорили, что я "покрываю своего любовника, и чтобы я вообще помолчал, потому что мы оба должны сказать спасибо за то, что нам разрешили жить вместе и не гонят с работы, а мы тут еще и права качаем".
А потом добавляли, что при таком раскладе у нас нет вообще никаких прав. И что если дать в прессу утечку информации о личной жизни Грэга – толпа линчует его. Пока он говорит в открытую на суде, что ходит ужинать с прокуроршами – он в безопасности. Но если общественность узнает, что он мало того, что убивает умненьких негритянских мальчиков, но еще и живет с мужчиной – Грэгу несдобровать. А уж какие неприятности могут грозить Патрику – страшно подумать.
И я отступился. Мы с Грэгом вдвоем решили – больше не надо. Пусть подавятся, как говорила моя мать.
Все это проносилось у меня в голове, пока я смотрел на отца Фрэнка. А он смотрел на меня.
И вдруг спросил:
- Мистер Гриссом, почему у вас такое лицо? У вас что-то случилось?
- Да, - неожиданно ответил я, и тут же понадеялся, что он не расслышит меня в магазинной толчее.
Но он расслышал.
- Пойдемте ко мне в машину, - сказал твердо. И даже взял меня за локоть.
Его темно-синий старенький Форд стоял в стороне от входа. Отец Фрэнк открыл пассажирскую дверцу, и я сел в салон. Плохо понимая, что делаю. И зачем. Разве что бросил взгляд на часы на приборной панели: у меня было еще пятнадцать минут.
- Слушаю вас, мистер Гриссом, - негромко произнес Фрэнк. – Начинайте…
Я усмехнулся:
- С чего? Благословите, отец мой, ибо я согрешил?...
Он не обиделся на мою иронию.
- Можно и так начать. Но разве вы согрешили?
- А разве нет? – снова вырвалось у меня.
- Но в чем? – мягко продолжал священник. – Вы боретесь за справедливость. Вся ваша команда. А тот мальчик, которого недавно судили за наезд, так и вообще…
- Не надо, отец, - оборвал я. – Не надо сейчас про этого мальчика.
Священник внимательно посмотрел на меня.
Неудивительно, что он помнил Грэга. Убийство в церкви было еще и первым делом, на которое криминалист Сандерс напросился в поле - вместе со мной. Вместо того, чтобы после выписки из больницы дежурить в лаборатории.
Он работал наравне со всеми, но синяки на его лице все еще цвели так пышно, что одна из монашек даже спросила, что у него с лицом.
Брасс тогда ответил: "Он защищал чужую жизнь". И сёстры успокоились.
Священник наверняка тоже запомнил такого сотрудника. Тем более что когда нужно было реквизировать одежду отца Фрэнка, я послал именно Грэга забрать и упаковать всё. "Иди с ним и забери его одежду, Грэг" - сказал я тогда. Формально сказал. Даже сухо. Как начальник, без каких-либо нежностей. Ни в чем в тот момент нельзя было нас упрекнуть.
Но я тогда не знал, что у священника свое чувство вины перед богом. И не учел, что любящие кого-то люди опознают друг друга в толпе с полувзгляда – как когда-то сказал О'Генри.
Отец Фрэнк, возможно, тогда кое-что понял – несмотря на мой суровый тон. А потом Грэг рассказывал, как сестра Бриджит – младшая монахиня – торчала в кустах, когда мы с ним на две секунды обнялись на заднем дворике церкви, думая, что нас никто не видит. Просто Грэгу это было нужно – он молча уткнулся лицом в мой рабочий жилет, а я не оттолкнул его, не сказал "с ума сошел, что ты делаешь", а осторожно положил руку ему на спину, прижал его к себе – и мы побыли так буквально пару минут. А потом опять разошлись по делу. Но сестра выскочила в гневе на дорожку, когда я ушел, и кричала, что бог нас накажет.
"Куда уж дальше-то", - вздохнул Грэг, рассказывая мне это.
Но возможно, сестра Бриджит поведала это своему пастырю?
Потому что когда я сказал "Не надо про этого мальчика", отец Фрэнк посмотрел на меня – и грустно улыбнулся.
- Так вот в чем дело, - вздохнул он. - А я думал – сестра Бриджит просто переволновалась и не в себе. Я чувствовал, что вас тоже что-то гложет, как меня… но никак не мог понять – что? Вы выглядели не просто любящим – я таких видал, слава богу, достаточно, - а словно виноватым в своей любви. Вы так слушали меня, когда я вам говорил о выборе между любовью к женщине и любовью к богу… теперь я понимаю. Так это именно ваш мальчик тогда…
- Мой, - произнес я внезапно.- Только он не мальчик.
- Верно, - кивнул отец Фрэнк. – Я имел в виду – по возрасту… Да, вы правы: он мужчина. Настоящий мужчина. И я знаю, у кого он этому научился.
Повисла пауза. Я глянул на часы: у меня оставалось пять минут.
- Скажите, отец, – вдруг спросил я, - вы так и не сложили сан?
- Нет, - ответил мой собеседник. – Зачем теперь? Я хотел быть вместе с Шарлоттой… а теперь, когда она там, - он поднял глаза вверх, - я смогу быть куда ближе к ней, если останусь тем, кем был. Так что я вполне могу исповедовать вас, если хотите…
Это был неожиданный поворот.
Я помолчал буквально секунду. А потом выдохнул и заговорил, сам не понимая, что я несу:
- Благословите, святой отец… ибо я согрешил. Прежде всего - я пошел против всех на свете законов – да, мы оба пошли, но я старше, я опытнее, я мудрее! Потом, я отправил Грэга одного по городу, зная, что в городе буянит банда: и не предположил даже, что, увидев драку, он непременно сам кинется жертве на помощь! И наконец - я не отстоял его перед городом, перед судьями, перед этой бешеной мамашей – и теперь даже не знаю, что мне делать…
- На вас нет греха, - раздумчиво произнес отец Фрэнк, глядя через лобовое стекло на улицу. - Даже неправедная любовь – не грех. Моя любовь к Шарлотте – больший грех перед лицом господа, чем ваша. Я предпочел Шарлотту богу… а у вас, к счастью, все иначе. Вы теперь можете вместе... общими силами… бороться за правду. Но увы, есть такие препятствия, через которые даже вдвоем сложно перешагнуть – как этот суд. Даже вдвоем сложно устоять против озверевшей толпы: вы теперь это знаете лучше меня. Я сейчас не про тех детей, что били его тогда, а про тех судей, что судили его и возмещали ущерб матери нападавшего. Это на них сейчас грех перед господом. Но вы же сами спрашивали меня когда-то, смогу ли я простить? И вы простите. Ибо воздастся каждому по делам его: и вам, и вашему мальчику, и его судьям, и этой матери и остальным ее детям…
Я молча слушал, ощущая, что мне в самом деле с каждым его словом становится чуточку легче.
Но он сказал потом:
- И помните: Господь дает каждому ровно такой крест, какой человек в силах вынести…
Тут я словно очнулся:
- Отец, так ли это? Грэгу едва больше тридцати, а у него такие травмы, что на полное восстановление требуется еще полгода! У него медицинская карта, простите меня, толще Библии! Он три месяца сидел на обезболивающих, и какие прогнозы дают врачи относительно его дальнейшего здоровья – лучше вам не знать, поверьте! Но и это не самое страшное: его морально уничтожили, растоптали, - он-то думал, что он борется за правду, а его всё ещё называют убийцей! Где ему взять сил, чтобы жить дальше? Позвольте мне вам не рассказывать, как он кричал по ночам, как он спать не мог, как боялся из дома выйти! Неужели господь решил, что у него хватит сил все это вынести? За что он дал ему одному такие испытания?..
Отец Фрэнк молча протянул руку и положил ее на мою.
- Мистер Гриссом, - произнес он вполголоса. – Так разве одному? Вас же двое…
Я онемел от неожиданности. А священник продолжал:
- И это не наказание господне, вовсе нет! Это признание свыше: то, что вам теперь дается всё на двоих. И радости, и переживания, и ваш общий крест… - голос отца Фрэнка зазвучал громче и увереннее: - Я не имею права соединить вас в церкви перед господом, но он сам соединил вас. В том числе и этими общими испытаниями…
Мне хотелось что-то сказать, но я не находил слов. К счастью, у меня зазвонил мобильник.
- Гил, меня уже отпустили, - радостно сказал Грэг в трубку. – Ты где?
- В машине у отца Фрэнка, - ответил я. – Помнишь его? Он тебя помнит. Подожди секундочку, сейчас я подойду, и поедем домой. А дома я тебе расскажу кое-что интересное… про крест.
- Про какой крест? – недоуменно спросил Грэг.
- Про общий, - ответил я. Улыбнулся отцу Фрэнку, и, пожав ему руку, вышел из машины.

&

Читайте далее...