"НОЧНОЙ БРЕД"
Серия эпизодических набросков и зарисовок, приходящая в голову автору обычно по ночам

Автор: Алёна
Рейтинг: разный
Жанр: ангст, романс, юмор, дети... все в кучу. Некоторые кусочки связаны с другим циклом "Слишком много любви", а также с сериалом про доктора Хауса.
Дисклаймер: Все канонические герои принадлежат CBS, а всё остальное - мне :)
От автора: прошу читателей иметь в виду, что наброски эти совершенно не выдержаны по хронологии, и время действия в них может быть самое разнообразное, вне зависимости от порядка выкладки. Но в каждом текстике так или иначе содержится привязка ко времени конкретной зарисовки.
Еще от автора: повествование в данных текстах идет от лица одного от персонажей. В редких случаях - от лица автора или какого-то стороннего героя.
И еще от автора конкретно по этой части: финал связан с фиком из цикла "Слишком много любви": "Десять дней".

&

Говорят, воспоминания раннего детства - самые счастливые. Эмили с этим категорически не согласна. Ее детских воспоминаний хватило бы на дюжину психоаналитиков, хотя детством она считает время до трех лет.
Просто в три года ей пришлось повзрослеть. Пусть немножечко, но пришлось.
Поначалу в памяти, слава богу, только какой-то туман: мало кто из детей помнит, как пошел, как заговорил… Она уж не помнит точно. Потому что это вышло как-то само собой: никто этому не радовался, не умилялся, не снимал на фото и видео. У Эмили до трех лет даже домашнего альбома не было, поэтому маленькой она себя, можно сказать, совсем и не знает.
Лет с двух всплывают какие-то воспоминания: полутемная комната, мать с вечной сигаретой, громкий мужской хохот, резкие запахи – дыма, пота, дешевого вина. Вспоминается, как хотелось спрятаться от этих чужих мужчин, каждый из которых представлял для нее угрозу – особенно после того, как очередной гость матери, тоже изрядно выпивший, схватил девочку за локоть и потащил в коридор: "А ну, идем со мной, малышка! Я покажу тебе кое-что интересное!" Эмили душераздирающе закричала, испугавшись, что ее сейчас… нет, не изнасилуют, она тогда и слова такого не знала, к счастью: а что убьют. Что будут мучить, тяжело и страшно, и что на всем белом свете нет человека, который за нее заступится.
Ей тогда казалось, что она кричит целую вечность, а в коридор никто не выходил. Лишь тогда, когда мужик брезгливо сморщился "Черт, ну и оручая же девка, ну ее нахрен!" – в коридор вышла мать. Бросила хриплым равнодушным голосом:
- Сэм, оставь девчонку, мала она еще. Долго я тебя ждать буду?
- Иду, Рут, дорогая, - нетвердо пробормотал мужик и пошел за матерью в комнату. А Эмили побрела на кухню, чтобы посидеть у окна.
Однажды в окно кухни залетела бабочка. Яркая, красивая – как послание из другой жизни. Почему-то эта красота так сильно врезалась девочке в память: сложно было представить, что где-то там, далеко-далеко на улице, есть какой-то другой мир, где летают вот такие бабочки.
Эмили хотелось, чтобы бабочка осталась у нее жить. Но красавица покружила под потолком и вылетела обратно в окно. Видимо, в этом доме жить не захотела.
Эмили тоже не хотела. Но кто ее спрашивал?..
А потом заболела мама. Она все реже водила гостей, все меньше курила, все чаще пила какие-то лекарства из склянок. Потом ей остригли волосы – Эмили было жалко, она так любила играть ими, когда мама спала… А теперь мама становилась какой-то чужой: тихой, молчаливой, и какой-то незнакомой – без волос и привычной сигареты. Когда Эмили пыталась к ней приласкаться, мать отводила ее руки и говорила мрачно:
- Уйди ты от меня, наказание моё…
Потом маму положили в больницу, а за Эмили приехала мамина подруга: тётя Меган. Мама часто говорила про нее "Меган – зубрила". Что это значило, девочка не понимала: видимо, что-то плохое. Но оказалось, что тётя Меган – спокойная, улыбчивая, в мягкой кофте, пахнущей домашним печеньем. Эмили с удовольствием пошла с ней. К тому же тётя обещала, что никаких "злых дядей" в ее доме не будет.
И может быть, в том доме тоже однажды залетит в окно бабочка?
Эмили часто гуляла во дворе дома: там были качели, песочница и красивые цветы. Вокруг цветов летало много бабочек. Правда, эти бабочки были мелкие и бледные – желтые или белые. Таких ярких, как та, залетевшая тогда в окно, больше не было.
Но зато у тети Меган – точнее, у ее сыновей – было много бумаги и цветных карандашей. Эмили разрешалось брать и то и другое, и она стала рисовать. Ей все время хотелось нарисовать ту красоту, которую она однажды увидела. Словно удержать то мгновение…
А как-то вечером к тете Меган зашла соседка. Женщины сидели на кухне, а Эмили играла на улице под открытым окном. И случайно услышала:
- Ну так что, Мэг? Долго тебе еще с чужой-то возиться?
- Да кто ее знает, – тетя Меган вздохнула. - И не говори, своих мальчишек трое, драчуны, - задирают ее, а она уж такая тихая, все себе возится в песке…
- Да как же ее такую в приют?
- Не пойдет она в приют: отец нашелся. Уж не знаю, насколько родной: Рут, прости господи, с кем только не гуляла!.. И уж как отца определила – только она знает, бог ей судья. Звонили мне вчера… если все будет хорошо, недели через две заберут девчонку. А уж две недели я как-нибудь ее подержу. Не объест ведь?..
Эмили слушала, но мало что понимала: да и что из этих речей можно понять ребенку в три года? Но осталось четкое ощущение, что она чужая. Чужая всем. Правда, есть у нее какой-то отец. Папа, что ли? Интересно. Она никогда не видела своего папу. У других детей папы были, а у нее – нет.
А назавтра она узнает, что и мамы у нее теперь нет. Что мама умерла в больнице, и больше никогда не придет.
Эмили плакала всю ночь. Но даже не оттого, что ей было плохо без мамы: больше оттого, что маму она совсем не помнила. В памяти остались только длинные светлые волосы, пахнущие дымом, хрипловатое "уйди, наказанье ты моё" и глаза. Мамины глаза: синие-синие, словно ненастоящие.
Тётя Меган говорит, что Эмили похожа на маму. "Вот красота-то вырастет, - причитает тётя, по утрам помогая девочке одеваться, - мужикам на погибель: блондиночка, глазки синие… Ой, не дай бог, будет тоже в этом городе у шеста танцевать".
Эмили не понимала, что такое танцевать у шеста, - но при этих словах ей становилось страшно.
Еще через два дня она ушла гулять в свой любимый дворик, где можно было всласть помечтать в одиночестве и посмотреть на бабочек, иногда залетающих во двор.
Вдруг со стороны дороги раздался шум: подъехала большая черная машина. Девочка сжалась в комок: на всякий случай.
Из машины вышли двое мужчин и направились к дому тёти Меган. Эмили стало еще страшнее. Может, это за ней?
Вскоре один из нежданных гостей вышел из дома. Сел во дворе на скамеечку. О чем-то задумался.
Эмили постепенно отвлеклась своими мыслями, что-то возводя в песке. И вздрогнула еще раз только тогда, когда увидела: к ней медленно ползет что-то большое, зеленое, страшное… Шерстинки на этом зеленом чудище угрожающе топорщились – точно так же, как темная шерсть на руке того мужика, что схватил ее однажды и потащил в коридор.
Девочка закричала. Хотя уже знала заранее, что она чужая, и никому не нужна. И если это зеленое сейчас сделает ей больно – никто не поможет.
Мама умерла, а тётя Меган занята с гостями и не слышит…
- Что случилось? – вдруг прозвучало рядом. Не строго, не безразлично, а как-то... участливо.
Эмили подняла голову: рядом стоял мужчина. Тот, что недавно размышлял на лавочке. Как быстро он здесь оказался!
Но все равно первым желанием было – вскочить и убежать. Или вцепиться руками в песочницу. Похожее чувство возникало у девочки всегда, когда она видела рядом чужого мужчину. А если к тому же он хмурил брови и что-то говорил сердитым голосом – это был совсем кошмар. Недавно во двор к тете Меган пришел сосед и за что-то стал выговаривать Эмили: так стыдно это вспоминать, но девочка от страха описалась.
А сейчас почему-то не было страшно. Было спокойно.
- Так чего ты испугалась? – спросил мужчина с легкой улыбкой. И уже стало казаться, что все на свете страхи – пустяк.
Однако кто же знает, что это за такое зеленое?
Эмили молча показала рукой на землю.
И тут мужчина засмеялся. Как-то по-особенному: вполголоса. Эмили успела заметить, как от уголков глаз лучиками разбежались морщинки.
- Эту? Эту ты боишься? Не надо ее бояться…
Эмили с удивлением смотрела, как мужчина опустил вниз широкую ладонь, и как странное-зеленое забралось ему на руку. А незнакомец был удивительно спокоен, не отдергивал руки, а даже наоборот - протянул раскрытую ладонь Эмили:
– Это гусеница. Посмотри, какая она красивая. Скоро она превратится в куколку и заснет, а когда проснется – станет красивой бабочкой. Так что не надо ее бояться, и плакать так не надо – а то гусеница испугается и не сможет превратиться в бабочку…
Слово "бабочка"совсем успокоило Эмили. Она уже рассматривала диковинное существо с любопытством: это вот из такого страшного-зеленого получаются красивые, с яркими крыльями, бабочки? И этот человек знает, как это происходит?...
Эмили хорошо помнит, как она тогда посмотрела незнакомцу в глаза. И увидела, что они такие же, как у ее матери: синие. Но при этом живые и внимательные. И тогда она, не переводя дыхания, сходу начала стала рассказывать этому человеку о себе. Незнакомому мужчине! Пожалуй, впервые в жизни. Что любит рисовать бабочек. И еще любит сказки. И что вот этот город на песке…
А еще четко помнится, как потом она вдруг подумала: "Интересно, а вдруг это и есть мой папа?" Однако мужчина сказал, что ее папа сейчас у тёти Меган. И что сам он этому папе даже немного завидует…
И тогда Эмили набралась смелости и спросила:
- А два папы бывают?
Она до сих пор вспоминает, как расцвело тогда улыбкой лицо незнакомца.
Хотя сейчас ей не верится, что он когда-то был ей не знаком. Сейчас, когда ей двадцать два, и она через год заканчивает Стэнфорд. Когда ее рисунки акварелью в прошлом году победили в конкурсе молодых талантов университета, а после выпускных экзаменов ее ждет работа в одной из самых известных криминалистических лабораторий страны.
Да, в детстве Эмили и не представляла, что тогдашний рассказ в песочнице станет символом всей ее жизни. Гусеница превратилась в бабочку. Из полутемной комнаты – на свет, на воздух, на солнце. Она и не знала тогда, что в жизни бывает столько света.
Нет, никто не говорит, что ее жизнь была сплошным праздником. Но были люди, которые делали все, чтобы праздник в жизни бывал почаще.
Няня Дебра: "Эми, убери книжки на место", освоение кулинарных премудростей, парк по выходным; покупка нового платья, первые сережки, а еще долгие-долгие вечера с рисунками в детской.
Бабушка Астрид: маленький городок в Калифорнии, полчаса на машине – и вот оно, море: много-много синей воды, соленого ветра, теплого песка. Чай по вечерам на веранде, сказки на ночь, теплая рука на лбу, если перекупалась и приболела…
Старший брат, который научил ее, трехлетнюю, кидаться подушками и слушать страшные истории, а через четыре года уже в реальности спас ей жизнь. Пожалуй, тогда она и начала по-настоящему понимать, что кому-то нужна: когда очнулась после всего и постепенно поняла – что случилось. Эмили тогда сидела в уголке, раздираемая противоречивыми чувствами: с одной стороны, предательски щипало в горле - страшно было жалко тетю Дебру; а с другой – ничего себе, какой у нее брат!..
И конечно, родители. Кто-то из подруг потом ее поправлял, что так говорить неправильно, но Эмили упорно говорила. Ей было как-то все равно, каким образом она появилась на свет. Главное – что вот эти двое мужчин, в чей дом она пришла в три года в обнимку со своим тогда единственным другом – застиранным тряпочным зайцем, - стали ее главной семьей. Поэтому она просто не могла называть их по-другому.
Каждый из них был ее отцом. Несмотря на то, что – как она узнала случайно в восемь лет – ни одному она не была родной по крови. Мама Рут ошиблась.
И может быть, это лучшее, что она сделала за всю жизнь для своей дочери.

&

В дверь комнаты постучали. Эмили вздрогнула. Сейчас в кампусе днем была тишина: все готовились к экзаменам. Следующий курс – выпускной, и учить приходится много. Непонятно, кому понадобилось расхаживать по гостям.
- Эмили! Открой скорей! – раздалось по ту сторону двери. – У тебя мобильник что, выключен? Иди живо на ресепшен, тебя зачем-то домой вызывают…
И тут Эмили стало так страшно, как не было никогда в жизни. Она бежала по коридору и уже знала, - что случилось. Но все равно хотелось надеяться, что случилось что-нибудь другое.
Потому что она до сих пор в точности помнит тот день, когда сказала незнакомому человеку: "У тебя глаза, как у моей мамы". И он, не найдя ничего лучшего, растерянно ответил: "Да?"
И улыбнулся.
Они оба были для нее самыми близкими людьми, но тот, кто в самом начале сказал ей про гусеницу, пожалуй, был чуточку ближе. Тот, кто рассказывал ей потом про махаонов и монархов, возил ее по выставкам и покупал атласы, а когда она рисовала, аккуратно заглядывал через плечо и поправлял рисунок крыльев… Хотелось быстрее добежать до нужного корпуса и узнать, что она испугалась зря. Что все, о чем она только что вспоминала, будет и потом: когда она закончит университет и придет на работу.
Хотелось надеяться, несмотря ни на что.
Эмили выбежала на улицу, солнечный свет резанул по глазам: и совершенно неожиданно прямо перед лицом пролетела, словно когда-то в детстве, яркая, красивая бабочка.

&

Читайте далее...