I am the pain, and I know you can't take me.
Я - боль, которую тебе не стерпеть.
Джин потянулся к гудящей после встречи с землёй голове, но нащупал чужую спину. Он глухо выругался, когда понял, что противник упал на него сверху. Упал интересно, кстати. И прямо сейчас напротив лица Казамы оказался живот корейца. Точнее, этот самый живот лежал на его лице. Или это его лицо впечаталось в живот байкера?
Джин с трудом сделал вдох и зажмурился, учуяв горячий знойный запах, смешавшийся с пряным ароматом небесной воды. Он бесцеремонно спихнул рыжего в сторону и с третьей попытки смог сесть на мокрой траве. Откинул с лица непослушную чёлку и покосился на соперника. Тот лежал неподвижно под тугими струями дождя. Потерял сознание? Кажется, нет. Тогда в чём дело?
Он склонился над корейцем и слегка потормошил. От этого движения рыжий вдруг побледнел, затаил дыхание и стиснул зубы. И только тогда до Казамы дошло. Он торопливо стягивал с байкера футболку и одновременно ругался, потому что ткань липла к телу. Потом он заставил придурка сесть и принялся разматывать повязку. Отшвырнув в сторону бинт, позволил сопернику вновь упасть на траву и озадаченно принялся разглядывать загорелую кожу, расчерченную шрамами. Капли дождя падали на гибкое тело и разбивались на множество ещё более мелких капель.
С какой стороны у него было ребро сломано? И которое? Казама поднял руку, немного помедлил, но всё же решительно надавил ладонью слева. Рыжий резко втянул в себя воздух сквозь стиснутые зубы, тёмные брови столкнулись на переносице и дрогнули от боли. Ясно. И Джин ощупал левый бок так, как учила мать. Проверил всё тщательно - дважды.
- Всё на месте, - негромко заметил он. Ну, то, что всё на месте, это хорошо, конечно, но тем и сложны подобные травмы, что "всё на месте" отнюдь не означало "всё в порядке".
- Без тебя знаю, - глухо огрызнулся байкер, но глаза не открыл. Его ладонь скользнула по руке Джина, мягко провела от запястья до кончиков пальцев, замерла, а затем он решительно отбросил конечность Казамы в сторону. Только это уже не имело никакого значения, потому что...
Казама потрясённо смотрел то на собственную руку, то на рыжего и пытался думать. Разгорячённый дракой, разозлённый её нелепым финалом и ошарашенный прикосновением, больше похожим на ласку, он всё ещё пытался думать. Шин... К дьяволу Шина! Он намеревался сам решать за себя, так? Ну вот и отлично. И кто-то там что-то говорил про долги? Тоже прекрасно. И сейчас этот кто-то получит урок, который точно не забудет. Драки ему захотелось? Решил повыделываться тогда, когда ещё не оклемался от своего чёртова перелома? Сам нарвался.
И Джин решительно снял с себя футболку, отшвырнул её в сторону, следом отправилась прочая одежда. Чтобы разобраться с пряжкой на брюках рыжего и молнией, потребовалось всего лишь несколько секунд, и Казама уверенно принялся стягивать кожаное изделие с противника. Кореец тут же сел и машинально прижал ладонь к левому боку.
- Какого чёрта ты делаешь?
- Ты там что-то говорил про долги и отработки... - отправив брюки в полёт, напомнил Джин и помотал головой, чтобы отбросить вновь свесившиеся на лицо пряди.
- Придурок! Я же пошутил...
- Вот сейчас и узнаешь, что бывает за такие шутки, - сердито сообщил ему Казама и согнутыми пальцами ткнул в уязвимое место на боку. Задохнувшись от боли, рыжий упал на траву.
- Иди к чёрту, - глухо пробормотал он через минуту. Джин не пошёл, а провёл ладонью по загорелой коже от колена вверх, обхватил пальцами омытую дождём плоть и мягко сжал. Надо же, он и не представлял, что этот упрямый придурок окажется столь отзывчивым. Он погладил - осторожными прикосновениями к влажной коже, снова сжал в ладони и задумчиво отметил, что по длине это будет так же, как у Шина, может, чуть меньше, но вот в диаметре - точно больше. Несколько непривычно.
Рыжий попытался подняться и оттолкнуть Казаму, но второй тычок в пострадавшие рёбра вновь его успокоил на время. Джин сжал коленями узкие бёдра, ещё немного подразнил корейца прикосновениями - до явного горячего и твёрдого желания в ладони, и медленно, преодолевая собственный пыл и помогая себе рукой, направил его плоть в своё тело. Он прикрыл глаза и запрокинул голову, подставив лицо потокам дождя. Странно и непривычно, но ему захотелось сделать это именно так и именно с этим рыжим придурком. Захотелось стать его свободой, поглотить её и вобрать в себя.
И сейчас, когда, в общем-то, ещё ничего не происходило, Казама чувствовал себя... Это ничем не напоминало то, что было с Шином. Иначе. Совсем не так. Ожидание, томительная мука, переходившие в... боль?
Он подался вперёд и склонился над рыжим. Сначала просто ловил губами его неровное дыхание, а потом, когда сверкнула молния, осветив вспышкой резкие черты корейца, поцеловал. Над ними что-то громыхало в небе, сверху хлестали тёплые тугие струи, а Казама не находил в себе сил, чтобы оторваться от рыжего. Пробовал на вкус губами, исследовал языком и изучал руками его плечи, грудь, шею и лицо, забирался пальцами в пропитавшиеся водой волосы, вдыхал его горячий запах, смешавшийся с ароматом смятой травы. И никто Джина не торопил, позволяя упиваться этими ощущениями столько, сколько ему хотелось.
Хотя нет... Байкер внезапно бросил ладонь на его грудь и оттолкнул. И пока переполненный впечатлениями Казама соображал, что ему предпринять, он сам вдруг растянулся на траве, а сверху на него навалилась приятная тяжесть.
Рыжий какое-то время просто смотрел на него, затем провёл ладонью по его лицу, смахнув капли дождя, правда, по коже тут же вновь побежали ручейки воды.
- Я собирался тебя завести... - пробормотал кореец, прикоснувшись к подбородку Джина кончиками пальцев. - Но не думал, что результат будет таким.
- Предпочитаешь жен...
Договорить ему не дали. Зато позволили узнать, что такое настоящий поцелуй: когда каждая частица тела звенит от сладкой невыносимой муки и умоляет повторить это ещё раз и ещё - так много раз, сколько возможно вынести. Джина никогда не целовали с такой нежностью, сплетённой со страстью воедино настолько, что различить, где одно, а где другое... И целовали не только его лицо, но и... Везде, где оказывались губы рыжего, начинались рай и ад, сладостный восторг и мучительная боль одновременно.
Горячие губы накрыли сосок, кончик языка согрел его, дразняще надавил, а потом то ли соперник, то ли уже не соперник немного отстранился, позволив дождю омыть грудь японца. Казама содрогнулся от этого контраста, прикрыл глаза и с трудом подавил стон. Если губы рыжего казались столь же горячими, как раскалённый металл, то тёплый дождь в сравнении с ними напоминал воду зимой в проруби. Байкер вновь припал губами к шее Джина, спустился ниже, опять потревожил грудь: провёл ладонью, небрежно задев напряжённый комочек слева, вернулся к нему и пальцами, и губами, и языком. Казама зажмурился и выгнулся, невольно подавшись навстречу этим прикосновениям и ласкам. Или пыткам. Он всё же не сдержался и издал низкий грудной стон. Сам от себя не ожидал, потому что никогда прежде... Никогда. Даже если Шин был груб до жестокости, он всегда молчал. Но сейчас, сейчас молчать не получалось. Вообще не получалось. И стоило вырваться на свободу одному-единственному звуку, как за ним последовали и другие: разные, не похожие друг на друга, но одинаково наполненные удовольствием и восторгом.
Вспышки молний время от времени освещали рыжие волосы корейца и его лицо. Иногда Джин видел это, а иногда нет. Трудно было смотреть, лёжа на спине, когда сверху продолжала литься вода. Но смотреть хотелось. И хотелось не только смотреть, но и вновь почувствовать, как... Как тогда, когда Казама сам вобрал в себя плоть соперника. Хотелось снова испытать это - медленно, неторопливо и нежно. В сполохах молний, раскатах грома и под струями дождя.
Рыжий, словно мысли читать научился, привлёк Джина к себе и позволил закинуть ногу на плечо. Губы скользнули по внутренней поверхности бедра и опалили долгим поцелуем. Да уж, прежде Казама не мог похвастать отпечатками чужих губ в подобном месте, зато теперь появилась и такая возможность, если бы ему, конечно, взбрело бы в голову демонстрировать эти следы кому-нибудь.
Джин запрокинул голову, ощутив дразнящее прикосновение меж бёдер. Гладкая кожа поверх твёрдой и горячей плоти - и всё это так близко, что уже почти внутри. Ещё одно лёгкое и сладкое касание, повергающее все чувства в смятение. И снова - обманутые ожидания.
- Скотина... - И он задохнулся от неожиданности, улыбнулся и обнял рыжего за шею, и прижался к его губам своими. С упоением осознавал, как медленно внутри него расступаются мышцы, впуская в тело чужое искреннее желание. Это было приятно - без натиска, без боли, без неуместной жадности. Ошеломляющий контраст. И словно впервые в жизни. И даже те сомнения, что ещё оставались в Джине, исчезли сейчас бесследно. Он больше не сожалел ни о чём. И если бы пришлось прожить этот день заново, он прожил бы его так же, чтобы вновь оказаться под дождём вместе со странным рыжим психом, отчаянно рисковавшим жизнью. С рыжим психом, имени которого он до сих пор не знал.
Его тело раскачивалось на волнах удовольствия, и он больше не слышал ни грома, ни шума дождя, только собственное дыхание, совпадавшее с дыханием корейца. Под спиной сминалась сочная трава, и её запах становился всё отчётливее с каждым движением байкера, а вода на лице и теле превращалась в благословение, помогая не сойти с ума тут же и выдержать счастье, переходящее в боль, желанную боль. Боль от осознания того, что даже у восторга есть предел.
Тем не менее, это было долго, сказочно долго. Куда дольше, чем Казама осмеливался представлять себе в мечтах. Даже странно, что рыжий смог так хорошо разобраться в его теле и понять, что именно ему нужно. Или просто их тела так идеально слились друг с другом в этом странном танце под дождём на самом краю мира?
Кореец уронил голову ему на грудь, но умудрился крепко обнять. Джин расслабленно лежал под ним, не открывая глаз и пребывая в плену собственных впечатлений, чему немало способствовало то обстоятельство, что они всё ещё оставались единым целым. Правда, потом рыжий отстранился-таки и вытянулся рядом на траве. Казама повернул голову и принялся рассматривать его. В слабом свете отдалившейся грозы увидеть можно было не так уж много, но всё же. Дождь омывал тело корейца, и тот лежал спокойно с плотно прикрытыми глазами. Разве что лицо побледнело, обычно в нём больше красок...
- Как твой перелом? - вспомнил тут же о важном Казама.
- К чёрту его... - тихо пробормотал байкер, но всё же прикоснулся к левому боку ладонью, значит, до сих пор болит.
- Кстати, я даже не знаю твоего имени и...
Договорить он не смог, помешал внезапный поцелуй, а после - неожиданно серьёзный взгляд.
- Если не хочешь подхватить воспаление лёгких, пора бы и в тепло.
Искать одежду пришлось долго, а надевать мокрые тряпки - и того дольше. И после Казама прятался от ветра за спиной рыжего и тихо ругался, вновь ощутив на своей шкуре все прелести вибрации мощного байка. Правда, на сей раз он всё-таки замёрз и легко отделался - в таком состоянии не до удовольствий.
Кореец притормозил у дома Джина. Казама слез с байка, пару минут просто стоял рядом и молчал, а когда решился раскрыть рот и сказать...
- У меня нет имени, но я есть, - огорошил его рыжий странным высказыванием, вытянул руку, ухватил за воротник и заставил приблизиться. Он знал, что будет дальше, но сопротивляться не стал. И неважно, если кто-то увидит. Вкус огня на губах стоил любого риска.
- Теперь должен тебе я, Казама Джин... И я рассчитаюсь с тобой, когда умру с твоим именем на губах, - едва слышно прозвучали слова, почти потерявшиеся в настойчивом шуме льющейся с неба воды.