…тот, кто и хотел бы отказаться…
Джин без спешки приводил номер рыжего в порядок. Работы, честно говоря, хватало: кореец имел дурную привычку разбрасывать вещи, а ещё оставлял всю технику включённой, всюду таскал с собой стаканы с молоком или чашки с кофе... Не мусорил, но и склонности к порядку за ним не водилось.
Казама обречённо вздохнул, когда обнаружил пустой стакан на стеклянной полке перед зеркалом в одной из двух ванных комнат номера. Подобрал с пола пушистый белый халат и аккуратно повесил на фигурную стойку у двери. В спальне Джин привёл в порядок кровать и поправил лампу на тумбочке у изголовья. Потом началось самое весёлое – сбор шмоток рыжего в гостиной. Джин пересчитал обувь и выудил недостающий ботинок из ведёрка со льдом. И он даже предполагать не хотел, как ботинок туда попал.
Закончив с уборкой, Казама неожиданно приметил выглядывающий из-под кресла кусок замши. Потянул и выудил короткую лёгкую куртку, машинально встряхнул её. На ковёр шлёпнулся чёрный прямоугольник. Джин наклонился, подобрал тонкую книжечку в блестящей обложке и открыл.
"Baek Young Hwo – Roan, South Korea, november 13..."
Застыв на месте, он глупо уставился на дату рождения в паспорте.
Тринадцатое ноября. Хо родился тринадцатого ноября.
Джин опустился на диван, но глаз от числа так и не отвёл.
Тринадцатого ноября...
Семь лет назад тринадцатое ноября превратилось в худший день его жизни. Он до сих пор помнил тот день в мельчайших подробностях: помнил запах дорогой кожи, скрип сидения автомобиля, вкус выдержанного коньяка на губах, слабый свет дорожных огней и лицо Шина. И помнил... Он помнил всё. В тот день у старшего был день рождения: в доме за городом собрались гости, родня. И он с матерью тоже был там. И всё так хорошо начиналось. Впрочем, до того дня вся жизнь казалась прекрасной. Он ведь ничего не знал, ни о чём не подозревал и верил брату. И Шину понадобился лишь незначительный предлог, чтобы посадить младшего к себе в машину и увезти туда, где они остались бы только вдвоём. И Джин легкомысленно пил чёртов коньяк, который ему подсовывал брат, а там... Всё это произошло быстро и совершенно неожиданно. Он даже толком и не сопротивлялся, пребывая в шоке.
Шин тогда остановил машину на обочине лесной дороги, откинул спинку кресла и повернулся к младшему, налил ещё коньяк и какое-то время разглядывал его лицо в тусклом свете фонарей. Потом просто отобрал опустевший стакан и жадно поцеловал. Его руки срывали с Джина одежду, тяжесть тела вдавливала в сидение, а младший даже ни единого слова произнести не смог. Весь его мир перевернулся вдруг с ног на голову. В какой-то степени ему удалось осознать происходящее, но первая же попытка сопротивления стала последней.
– У форда нашей мамани в любой момент может что-то случиться с тормозами... – едва слышно прошептал ему на ухо Шин. – И не только. Теперь подумай ещё раз и осознай, как сильно я тебя люблю. Ты мой брат, и у меня есть это право. Просто делай то, что я тебе говорю. Если тебя у меня не будет, у тебя не будет уже ничего. И этого мира тоже. Я уничтожу всё, что тебе дорого, я раздавлю тебя, превращу в ничто. И начну с любимой мамочки. Подумал?
И Шин посмотрел ему в глаза. Впервые посмотрел по-настоящему, не скрыв ничего. Он не был безумцем, он был кем-то гораздо худшим. И Джин никогда не мог понять, какие же именно чувства столь безобразно сплелись в нём.
И потом сидение жалобно скрипело под их телами, а вокруг витал запах кожи, смешавшийся с запахом пота и тяжёлым ароматом возбуждения. Не то чтобы Шин вёл себя грубо, но он определённо не пытался держать в узде свои эмоции и желания. Не смотря на боль, младший молчал и терпел, и даже испытал в итоге какое-то подобие удовольствия, хотя ощущать внутри толчки чужой плоти было дико. К счастью, закончилось всё быстро.
– Теперь ты мой... Только мой. Навсегда, – хрипло выдохнул Шин, навалившись на брата всем телом. – И только посмей забыть об этом.
Старший частенько заглядывал в увеселительные заведения. И Джин всегда знал, что он постоянно менял партнёров – женщин и мужчин. И ни с кем Шин не спал дважды. Возвращался он всегда лишь к брату, остальные и мечтать об этом не могли. И возвращался он уже семь лет, семь долгих лет, превратив дикость их отношений в привычную обыденность. И он временами позволял Джину брать его собственное тело и никогда не жаловался на ответную грубость, скорее уж, получал от этого какое-то необъяснимое удовольствие.
Его любовь – настоящая, но она больше походила на адские муки. Джин не испытывал ни счастья, ни уверенности, ни покоя. И он постоянно опасался за мать, ни разу не усомнившись в реальности угроз Шина. Отношения матери и старшего всегда были отвратительными. Маме всегда запрещалось даже близко к Шину подходить, и виделись они только на семейных сборах. Ненависть брата к Джун тоже вполне реальна, только Джин не знал её истоков.
Тринадцатого ноября... Странно, как два таких разных человека могли родиться в один и тот же день? У Шина и Хо нет ничего общего. Ну, может, общее и есть, но его слишком мало. Откуда-то вдруг возникла мысль, что если объединить Шина и Хо в одного человека... К чёрту такие мысли!
Джин поспешно засунул паспорт рыжего в карман замшевой куртки, поднялся с дивана и аккуратно повесил одежду на спинку стула. Сейчас он играл с огнём и прекрасно знал об этом. Неважно, как именно старший узнает о нём и корейце – брат не впервые следил за ним, важно то, что узнает непременно. Другое дело, что последует за этим. Сейчас Джин в меньшей степени опасался за мать, потому что Шин начал не с неё. Про неё он словно и забыл вовсе, сосредоточившись на младшем. Пожалуй, впервые Мишима стал предсказуемым, и если он заставит кого-то расплачиваться, то этим "кем-то" суждено стать Джину. Ладно, пускай. Это наилучший вариант. Шин уже почти ничем не смог бы Казаму удивить или испугать. Про мать забыл, а рыжий ему, похоже, не интересен. Значит, брату известно, что младший сам сделал выбор? Наверное.
Джин остановился и удивлённо осмотрелся. Пока размышлял, забрёл в ванную. Белый халат выглядел соблазнительно – особенно в свете накопившейся усталости. Он решительно разделся, забрался в ванну, но валяться в тёплой воде не стал, а просто выпрямился под тугими струями душа. Закрыв глаза, запрокинул голову и слабо улыбнулся.
Какого чёрта? Зачем ему так рисковать? Шин – его вечное проклятие, он не может от него избавиться... Так зачем? Зачем все эти игры с рыжим психом? Только из-за секса? Ну а почему бы и нет? Брат никогда не мог дать ему ничего подобного. И раз уж ему суждено провести всю жизнь в тени Шина, то почему бы и не попробовать хоть раз на вкус настоящее удовольствие? Точнее, он уже попробовал и теперь имел возможность сравнивать. К сожалению. Если бы он не узнал эту разницу, наверное, ему было бы проще.
Но уже поздно...
И Джин решительно пустил холодную воду, чтобы вернуться в реальность. Неважно, что будет дальше. Здесь и сейчас он в номере рыжего, а старший – в Японии.
Выбравшись из ванной, он потёр ладонями дрожащие плечи и покосился на белый халат. Увидев собственное отражение в зеркале, закусил губу. Поколебался, но всё же ухватился за пушистую ткань и завернулся в неё, спрятав яркие следы на коже. И обречённо прикрыл глаза, почти сразу учуяв запах корейца, исходивший от халата. Слабый, невесомый, но отчётливый запах. Запах, заставлявший отметины на теле сладко ныть и навевавший мысли об огне, опасности и желаниях...
Уснуть на кровати Казама не решился и устроился на диване. Просто кровать казалась ему слишком уж большой и одинокой, а вот диван – маленький и уютный, хоть и непозволительно мягкий. Зато теперь, когда он утонул в своеобразной "перине" и закутался в халат, ему даже одеяло не потребовалось.
Уснул Джин почти мгновенно – давненько с ним такого не случалось. И он уже не услышал, как щёлкнул замок, и как вслед за этим звуком распахнулась дверь, впустив в номер байкера.
Хо заметил японца мгновенно и прикрыл дверь бесшумно. Он стряхнул с плеч куртку и небрежно бросил её на журнальный столик, попавшийся на пути. На ходу скинул обувь и прихватил графин. Устроившись на подлокотнике кресла, прикончил пару стаканов молока. Его задумчивый взгляд прикипел к лицу Джина.
Его никогда к парням не тянуло. И в мыслях не было, что он будет однажды спать с... И, к слову, сказать, что он тогда удивился поступку Казамы... значит ничего не сказать. То, что Джин отмочил в дождливую ночь, вогнало его в шок неслабо. И настолько вогнало в шок, что он сам продолжил это безумие. Ведь он тогда действительно не имел в виду ничего такого. А получилось...
Он отставил стакан, поднялся с подлокотника и осторожно присел на край дивана. Джин мирно спал, подложив ладонь под щеку. Тёмные влажные пряди упали ему на лоб. Хо наклонился к нему, но замер, когда до чуть приоткрытых губ остался жалкий сантиметр. Рыжий нахмурился и медленно выпрямился. Наверное, сейчас лучше Джина не трогать. Вряд ли он успел выспаться за пару часов, и, судя по влажным прядям, уснул он недавно, предварительно прогулявшись в ванную.
Кореец скользнул взглядом по стулу у письменного стола и быстро опустил голову, закусив губу. Не помогло – через секунду на его лице появилась широкая улыбка.
Чёрт, а? Этот умник даже носки умудрился аккуратно сложить, не говоря уж о прочей одежде. Хо невольно посмотрел на собственные вещи: куртка свесилась с журнального столика, один ботинок грустно стоял почти посреди комнаты, а второй кокетливо выглядывал из-за кресла. Ну и ладно, подумаешь! Это называется "произвольный порядок", вот и всё.
Он потянулся и поднялся на ноги, глянул на спящего, не удержался и всё же отвёл тёмные пряди со лба, кончиками пальцев задел скулу – и вновь не удержался. Он погладил Джина по щеке и опустился рядом с диваном на одно колено.
Хо озадаченно разглядывал Казаму и хмурился всё сильнее. Провёл пальцем по яркому отпечатку над ключицей, лёгкими касаниями повторил очертания губ...
Обычный парень, красивый, конечно, но это несущественно. Он вздохнул и растерянно взъёрошил пятернёй рыжие волосы.
Ну, быть с парнями ему доводилось, не зря же корейская армия славилась своей дедовщиной, а в ОСН "восемь недель преисподней" и девятая – "адская" вообще не поддавались описанию: там все слетали с катушек, и выдерживали тот ад лишь люди определённого сорта, получая весьма богатый и жестокий опыт при этом. Но тут-то другое.
Там – важно было выжить, не сломаться и не позволить никому управлять собой. Тут же – с Джином – всё иначе. Он даже не смог ни разу представить, что он с женщиной. Казама на женщину не походил вообще никак: он мягкий, но это не мешало чётко осознавать, что эта мягкость в любой момент может стать металлом. Здесь нет расчёта на силу или слабость, на опеку или добровольное подчинение...
Чёрт, но ведь никто не заподозрил бы в Джине склонности к столь нестандартным предпочтениям! Хо уж точно ничего такого не заподозрил. И когда этот придурок просто... просто... Чёрт!
И он сказал японцу правду: ещё никто и никогда так сильно его не хотел. В ту дождливую ночь Джин показался ему человеком, способным упорно идти и идти к желанной цели. И как-то странно было чувствовать себя в роли той самой цели.
На самом деле у него всегда хватало поклонников как в мире спорта, так и в кино. Однако все эти поклонники – да и он сам – прекрасно понимали, насколько всё это хрупко и мимолётно. Для всех вокруг Хо был подобен мотыльку, что живёт не больше дня. Сегодня он знаменит и любим, а завтра от него не останется даже праха. И по этой причине его всегда воспринимали как нечто недостижимое, далёкое, абстрактное, принадлежащее этому миру лишь отчасти.
А вот Джин… Джин явно воспринимал его как-то иначе. И Хо до сих пор ломал голову над вопросом: какого чёрта Казама сделал тогда столь странный выбор? Если бы он просто ушёл или воспользовался бы шансом и отделал противника на совесть, это было бы понятно. И он бы даже понял, если бы Джин решил вернуть ему его же слова про «отработать на травке» – хотя бы попытался.
Японец не сделал ни первого, ни второго, ни третьего. Точнее, он сделал третье, но сделал таким образом…
Хо машинально сжал руку в кулак и нахмурился. Он не привык лгать, тем более, себе самому, поэтому стоило признать, что в ту ночь они играли именно по правилам Казамы.
Правда, ответа на вопрос «Почему?» это не дало.
Кореец вновь тронул пальцами тёмные пряди. Неожиданно Джин вздохнул, немного повернулся и обхватил левой рукой рыжего за шею. Хо застыл, а Казама спокойно уткнулся лбом ему в грудь, что-то неразборчиво пробормотал и затих. Байкер попытался осторожно снять чужую конечность с собственной шеи, однако Джин обнял его ещё крепче и уже обеими руками. Хо немного растерянно почесал кончик брови. Он понятия не имел, сколько сейчас времени, но если он неплохо так опоздает на постановку пары обычных трюков из стандартного набора, то в номер заявится Стив. Должно быть, нынешняя душещипательная картина произведёт на бедного ирландца незабываемое впечатление. Вообще, если честно, рыжему было не так уж и наплевать на рассудок кузена, поэтому не стоило давать ему повод приходить не вовремя туда, куда ему приходить не надо. А чтобы не давать повода, надо не опаздывать.
Джин как раз явно плевать хотел на все планы Хо. На Стива – тоже.
Кореец вздохнул, подался вперёд и согрел губы Казамы долгим поцелуем. Он сам с удовольствием наслаждался процессом до тех пор, пока руки Джина не соскользнули обессиленно с его плеч.
Рыжий порывисто выпрямился и отступил на шаг от дивана, сходил в спальню и притащил оттуда лёгкое покрывало, в которое и упаковал Казаму. Позаботившись о странном парне, Хо занялся собственными делами. Заперевшись в ванной, он позвонил Стиву и предупредил, что скоро приедет. Разумеется, понятие «скоро» имело свою растяжимость, поэтому Хо спокойно шагнул под душ, рассудив, что он вполне успеет на репетицию, а прочие могут и подождать минут на пятнадцать дольше.
Он уже выбрался из-под воды и прижал полотенце к лицу, когда вспомнил кое-что важное. Отбросив полотенце в сторону и на ходу запрыгнув в брюки, он прихватил свежую футболку, промчался по гостиной и вылетел за дверь. Через десять секунд дверь распахнулась. Хо быстро надел ботинки, сдёрнул с журнального столика куртку и вновь скрылся за дверью.
Джин сонно моргнул и приподнял голову. В комнате царила тишина. Показалось? Возможно. Он прикрыл глаза и вновь провалился в сон, не заметив, что закутался плотнее в покрывало, которого прежде на диване не было.