– Преимущество лифта заключается в том, что только ты сам решаешь, когда стоит переходить к следующему эпизоду, – наблюдая за тем, как Эрик относит Ариадну в дом, говорил Патрик. – В театре же занавес опускается сам собой, и ты вынужден смотреть только то, что тебе дают увидеть. Однако сейчас мы должны повернуть обратно, как бы тебе ни хотелось продолжить наблюдение.

Доминик стоял, как заговоренный, так как все еще не мог отойти от шока. Даже наблюдая за маленькой Ариадной, он мог чувствовать ее боль, и жгучее желание помочь ей.

– У этих двоих впереди целая история, в которой мы, увы, ничего не можем изменить, – мягко сказал Патрик, легонько тормоша его за локоть. – Если начнешь вступать во взаимодействие с тем, что видишь, если хоть пальцем прикоснешься к этому миру, она разорвет тебя на фрагменты, которые ты еще долго будешь собирать у зеркала в реальном мире, это я тебе обещаю. Так что, если хочешь увидеть всю правду, возьми себя в руки и перестань смотреть на них с такой ненавистью.

Оказавшись в лифте, они решили, что должны просматривать все этажи по очереди, так как, скорее всего, Ариадна пронумеровала воспоминания согласно какой-то последовательности. Дальше выяснилось, что порядок был хронологическим – самым выгодным в их положении.

Следующая сцена открыла перед ними эту же самую улицу, но с другой стороны. Теперь дом Эрика находился прямо перед ними, и они могли наблюдать за тем, что там происходит, даже не выходя из лифта.

Осень уже прошла, и за прошедшее время Ариадна с Эриком значительно сблизились. Теперь они сидели на крыльце его дома, причем она находилась у него на коленях. Они разглядывали какую-то книгу, обернутую в старую газету. Когда маленькая Ариадна переворачивала страницу, Доминик понял, что это была вовсе не книга, а семейный альбом.

– Кто это? – она осторожно прикоснулась пальчиком к одной из фотографий.

– Мой отец, – безразлично глядя на фото, ответил Эрик.

Обычно, когда люди говорят о чем-то личном или о родных людях, их голоса приобретают особенное звучание, но парень не вложил в свои слова никакого выражения.

– Ты на него совсем не похож, – тихо сказала она, поглаживая старые листы альбома.

– Моя мама немало перестрадала из-за этого.

– Ты и на нее не похож, – заметила Ариадна.

– И за это ей тоже пришлось заплатить.

Взгляд Эрика изменился и стал каким-то отрешенным, вместе с тем омрачаясь какими-то воспоминаниями. И, хотя, Ариадна сидела на его коленях и не могла этого видеть, она, словно почувствовала перемену и осторожно закрыла альбом, поворачиваясь к нему.

– Но ты не виноват в том, что на них не похож, – ласково сказала она, касаясь ладонью его лица. – Зачем сердиться из-за таких пустяков?

– Для него это было важно, – стараясь казаться все таким же отстраненным, сказал Эрик. – Понимаешь, Ари-белл, когда речь идет о таких деньгах, некоторые ублюдки хотят быть уверенны на все сто процентов. – Ариадна молча кивала, хотя было ясно, что она ничего не понимает. Эрик улыбнулся, и провел рукой по ее все еще длинным волосам. – Надеюсь, ты никогда не узнаешь, каково это. Я бы предпочел, чтобы он оказался прав, и я действительно был бы чьим-нибудь сыном, но, к сожалению, его кровь наполовину разбавила кровь матери и теперь бежит по моим жилам. У нас есть заключение, ради которого матери пришлось пойти на такие унижения. По крайней мере, мы с ним не живем.

– Но ты ведь ездишь к нему каждый месяц? – с сочувствием глядя на него, почти прошептала она.

– Ари-белл, твоя доброта тебя погубит, точно тебе говорю, – сухо рассмеялся Эрик.

Он был совсем другим. Оценивая погодные условия и приблизительный возраст проекций, Кобб заключил, что с последнего воспоминания прошла всего пара месяцев, но за это сравнительно короткое время Эрик почти полностью изменился. Он смотрел на малышку с настоящей нежностью, которую пытался замаскировать под прежнее небрежное отношение, и, возможно, ему удавалось обмануть ее, но Доминик видел все со стороны, и мог сказать совершенно точно – парень заботится о ней со всей искренностью.

– Почему ты зовешь меня Ари-белл? – спросила она.

– Потому что ты фея. У тебя есть особый дар.

– Нет у меня никакого дара, – вздохнула Ариадна, которая, несмотря ни на что, была явно довольна его ответом.

– Есть, – бережно касаясь ее щеки, сказал Эрик.

Эта милая картина сменилась настоящим скандалом, когда лифт совершил следующую остановку прямо посреди дома. За решетчатой дверью находился темный коридор, который вел в тесную гостиную, где сейчас кипели нешуточные страсти.

– Ты меня обманываешь! – кричала раскрасневшаяся Ариадна, встав напротив своего друга и уперев ручки в бока.

В другое время Кобб бы умилился подобному зрелищу, но очевидно, Эрику было не до смеха.

– Зачем ты делаешь это? – продолжала она.

– Что я делаю? – на полном серьезе спросил Эрик. – Что тебе опять не нравится?

– Ты режешь свои руки! – почти присев от усердия, крикнула Ариадна. – Посмотри на них, разве ты не видишь, что они все порезанные? Думаешь, если мне всего семь лет, меня можно обмануть?

– Я не режу свои руки, – отрезал Эрик, и его тон не оставлял никаких оснований для продолжения дискуссии.

Точно таким же тоном он приказал убираться водителю грузовика из первого воспоминания, что возымело на него немедленное действие, но мужество Ариадны, усиленное упрямством, не знало границ.

– Ты врешь! Ты же только что это сделал, да?

– Нет!

– На твоей руке совсем новый порез, из него же кровь течет, посмотри! Зачем ты режешь себя, Филипп? Это же так больно.

Эрик опустил руки и отошел к окну, по всей видимости, убедившись, что ее не переспорить. На улице крупными хлопьями падал снег.

– Откуда тебе знать, что такое боль? – хмуро глядя за стекло, спросил он.

Они простояли в тишине еще какое-то время, после чего Ариадна первая сделала шаг навстречу. Она осторожно подошла к нему и взяла за руку, обращая на себя его внимание.

– Скажи, зачем ты это делаешь? Зачем ты делаешь себе больно?

Эрик закрыл глаза и, не оборачиваясь, сжал ее ладошку в своей руке.

– Мне так легче, – наконец признался он.

– Я не понимаю, – озадаченно отозвалась Ариадна, осторожно встряхивая его руку.

Эрик обернулся к ней, присел на корточки, обхватил руками и поднялся в полный рост, отрывая ее от пола и прижимая к себе.

– Ты и не должна понимать. Когда станешь чуть старше, ты увидишь, что боль бывает разной. Иногда, ты выбираешь одну боль, чтобы заглушить другую.

– И тебе так больно, что даже когда ты режешь себя, и у тебя идет кровь – это легче, чем терпеть другое? – проявляя невероятную мудрость для маленького ребенка, спросила Ариадна, сцепляя руки у него на шее. – И тебе всегда так больно? – Эрик ничего не ответил, а Доминик не мог видеть его лица, чтобы хотя бы визуально попытаться оценить его состояние. – А когда я кричу на тебя, тебе тоже больно?

– Еще как, Ари-белл. Еще как.

– Я больше не буду, – искренне раскаиваясь, пообещала она. – Прости меня, Филипп, я больше не буду.

– Это ты прости меня. Я постараюсь больше не делать то, что так сильно тебя расстраивает.

Пока они ехали до следующего этажа, Патрик задумчиво смотрел прямо перед собой и, очевидно, делал свои выводы.

– Пока что у них все хорошо, – сказал он, переходя к другому воспоминанию.

На сей раз, они попали в другую комнату, скорее всего, в доме Ариадны. За окном шумели уже зеленые деревья, форточка была открыта, а сама девочка была одета в легкие штанишки и большую клетчатую рубашку, по всей видимости, позаимствованную у отца.

Она лежала на животе, прямо на полу. Рядом с ней сидел Эрик, который что-то рисовал в детском альбоме.

– Ты так здорово рисуешь, – восторженно сказала Ариадна, переползая чуть ближе и удобно подпирая щеку кулачком.

Доминик заметил это движение и улыбнулся. Она до сих пор имела привычку подпирать щеки, если ей было очень интересно.

– И ты научишься, вот увидишь, – ответил явно довольный Эрик. – Теперь твоя очередь. – Он подвинул к ней альбом.

– Только ты считаешь, что я смогу научиться, – пожаловалась Ариадна, усаживаясь и выбирая карандаш из стакана, стоявшего рядом. – Моя учительница сказала, что у меня нет способностей.

– Значит, она полная дура, – уверенно сказал Эрик, склоняясь ближе.

– Это же учительница, – с мягким укором произнесла Ариадна, сделав упор на последнее слово.

– Ну и что? Ты умеешь рисовать, и я точно это знаю.

– Ты такой добрый, – со всей детской прямотой заметила Ариадна, действительно имея это в виду, а не просто стараясь угодить ему. – Почему ты не дружишь с другими? С такими же как ты взрослыми мальчиками и девочками?

Эрик склонился еще ниже, касаясь губами ее макушки, и Доминик почувствовал, что у него сжимаются кулаки. Он уже не раз видел, как эти двое обнимались и вступали в тесный физический контакт, но на этот раз ему показалось, что жест Эрика неуместен.

– Потому что мне не нужен никто, кроме тебя, – шепотом ответил он.

Доминик возмущенно сделал шаг вперед.

– Что за…

Патрик схватил его за руку и втянул обратно в лифт, закрывая дверь. Несмотря на то, что он был старше Кобба, силы ему было не занимать.

– Если будешь и дальше принимать все это так близко к сердцу, то вообще ничего не увидишь, – повторяя уже сказанную однажды мысль, заверил его Патрик. – Пойми, прошлое нельзя изменить, и что случилось – то случилось. Как говорят: «Что было, то было, и иначе быть не могло». Ты не сможешь ничего изменить, тем более что это не машина времени, а разум твоей любимой женщины.

– Понял, – кивнул Доминик.

– На сегодня достаточно, – сказал Патрик, нажимая красную кнопку лифта.

Здесь в реальности, все было куда спокойнее. Едва очнувшись, Доминик сразу же соскочил со своего места и бросился в ванную. Имс, все еще стоявший у окна, удивленно проводил его глазами, а затем поинтересовался:

– Что у вас там было?

Патрик предпочел не отвечать на его вопрос, по крайней мере, сейчас. Вместо этого он повернулся к Ариадне.

– Пока его нет в комнате, и он ничего не слышит, быстро отвечай на мои вопросы. От этого зависит целостность твоего разума, так что будь честна со мной, ясно?

Ариадна посмотрела на него, внезапно осознав, что добрый профессор куда-то исчез, уступив место расчетливому и хладнокровному специалисту.

– Да, – быстро кивнула она.

– Был ли совершен акт педофилии? Я имею в виду, с тобой?

– Нет.

– Уверенна? Речь идет не о прямом совращении, я говорю о ненормальном поведении вообще.

– Нечто подобное отмечала моя мама, но ничего серьезного не было.

– Как далеко он заходил? Что именно говорила твоя мама?

– Она увидела, что он целует меня, и заволновалась. Начала кричать, что это ненормально, хотя он и раньше так поступал, и все мои родственники так делали.

– Он говорил тебе о любви? Брал с тебя обещания?

– Насколько я помню, нет. О любви не говорил. Мне же было всего семь или восемь.

– Для ребенка ты была необычайно умна, он относился к тебе как к взрослому человеку. Он когда-нибудь наносил тебе вред? Мог ли он ударить тебя?

– Нет, нет, такого никогда не было.

– Хорошо, – удовлетворенно кивнул Патрик. – Твой супруг не имеет ни капли самообладания, когда речь заходит о тебе, пусть даже и маленькой. Я должен знать, чего мне ожидать в следующий раз.

Ариадна кивнула, и поднялась с кушетки, направляясь в ванну, чтобы посмотреть, что делает Доминик.