Потеряв дар речи, Неджи уставился на сложное сплетение черных крючьев, охватывавшее морщинистую шею, покрытую бугристыми шрамами.
Печать Верности – высшая степень подчинения.
Наносившаяся раз и навсегда, она фактически делала человека рабом, готовым защищать своего господина до последней капли крови. Попытки сопротивления карались быстро и жестоко, – печать Верности, как правило, наносили на сердце (хотя древних трактатах ему попадались случаи с горлом и даже веками), – вытатуированные острия ввинчивались в тело, разрывая плоть и причиняя немыслимые муки.
– Она замкнута на Даку-Паве? Но такого не может быть! – воскликнул Неджи. Он же сам видел, как Ховосо использовал на том отключающее сознание дзюцу. Как он мог сопротивляться печати?
– Не на Даку-Паве – на Исе. Я могу взаимодействовать с его темной сущностью, даже в некотором роде управлять ею, но я никогда не смогу причинить вред принцу. Поэтому я ничего и не сказал вам тогда – Коноха не выпустила бы такое грозное оружие, а Исе тяжело долго оставаться на одном месте.
– Вообще-то, – начал Неджи, стараясь говорить бесстрастно, – как вы уже могли убедиться, в нашей деревне живет джинчуурики Девятихвостого, и он не сидит в клетке, отнюдь. Листья никогда не идут насильственным путем, – и тут же замолчал, вспомнив про клан Учиха. Когда он узнал, как с неудавшимися бунтовщиками обошлись старейшины, авторитет правителей существенно пошатнулся в его голове.
– Я не мог рисковать, – сказал Ховосо. – Я и так уже наделал множество ошибок.
– Вы сопротивлялись печати? – не сдержался Неджи, тут же осознав собственную бестактность. – Простите, я не имел права спрашивать о таком…
Но Ховосо только махнул рукой, поддернув воротник:
– Поначалу я пытался бунтовать. Трудно смириться с пожизненным порабощением, когда тебе всего двадцать два.
– Подождите-ка… – Неджи недоверчиво прищурился. – Как такое вообще возможно? Исе же не больше тринадцати… Вы смеетесь надо мной?!
Ховосо улыбнулся с едва заметным оттенком горечи.
– Как вы уже могли заметить, он не обычный ребенок. Я сопровождаю его уже без малого тридцать лет.
– Простите меня, – он смущенно отвел взгляд. – После нападения я никак не могу взять себя в руки.
– Это со всеми так, около Даку-Павы поначалу трудно сохранять спокойствие, так что вам не стоит упрекать себя, Неджи. Но теперь вы, наверное, не захотите говорить со мной?
– …
– Я же раб, низшее существо, а вы – благородный аристократ.
– Что за чушь! Кто бы ни сделал этого с вами, тут нет вашей вины. Вы должны гордиться собой, своей преданностью! – воскликнул Неджи.
– Так почему же вы стыдитесь? – мягко спросил Ховосо.
Он не нашелся с ответом.
– Ваша печать – лишь символ, Неджи. Самопожертвование во имя близких людей, это так просто для шиноби. Разве вы не защищали бы свою семью до последней капли крови?
– Конечно…
– Ну, так почему же вы считаете этот знак позорным? Это просто напоминание…
– Нет! – перебил он. – Нет нужды напоминать мне о верности клану! Мой отец погиб из-за этой чертовой печати! Она забирает свободу выбора…
– Не говорите мне о свободе, я не помню, что это такое, – спокойно сказал Ховосо. – Мы всегда связаны обязательствами перед своей семьей, Родиной, перед самими собой, наконец. По-настоящему свободен лишь тот, кто мертв.
И Неджи передернуло от чуждого оттенка мечтательности, с которым это прозвучало. Страшно было представить, каково это – тридцать лет подчиняться странному существу, которое и не человек вовсе, не имея шансов когда-нибудь освободиться. Ни стремлений, ни желаний, лишь насущная безысходность.
– Цените то, что имеете, Неджи, ваш жребий не самый худший… как, впрочем, и мой.
Он с удивлением воззрился на Ховосо, и тот пояснил:
– Я умирал от ран на поле боя, когда меня подобрали. Без их помощи я был бы уже давно мертв.
– Они? Кто это был?
– Не знаю, – Ховосо слегка улыбнулся, – мне они не представлялись. Двое мужчин и одна женщина, очень красивая женщина, она была похожа на мою мать. Я так и не смог ее убить… – он помолчал. – Я думал, если убью их всех, то печать исчезнет. Как выяснилось, я ошибался, снять печать Верности может только тот, кто нанес ее, а его я как раз и заколол первым. Сам себя лишил шанса на спасение. Молодой был, горячий… Допивайте ваш чай, Неджи, он совсем остыл, – и он подкинул дров в огонь.
Неджи зарылся руками в волосы, пытаясь осмыслить то, что только что услышал. Шикамару и раньше щелкал его по носу, образно говоря, когда он погружался в пучину жалости к себе, подчас приобретавшей довольно причудливые формы в виде крайней заносчивости или гипертрофированного эгоизма. Но для себя всегда оставалась отговорка – Нара просто не знает, каково это, он никогда не поймет, как это мучительно!
И вот теперь, столкнувшись с человеком, который на своей шкуре испытал что-то намного более тяжелое, Неджи растерялся: проблема всей его жизни вдруг показалась такой надуманной… Ведь он действительно пожертвовал бы жизнью ради спасения близких, тогда зачем было затевать эту унизительную процедуру? Как дань традициям? Клеймо на лбу – это ежедневное напоминание о собственной второсортности, но разве не обязанность сильного защищать слабых? Одна семья. Родная кровь. Клан Хьюга.
"Если мы все-таки удачно закончим эту миссию, этим замшелым пням-старейшинам придется многое мне объяснить, – подумал Неджи перед тем, как подняться. Нужно было отыскать свою повязку и разбудить Наруто с Учихой на вахту. Сердце сжалось при этой мысли, но он быстро овладел собой. – К черту! К черту отмороженного ублюдка, наносное вожделение, иллюзии Даку и все остальное! Я устал и хочу спать, и если я все же намереваюсь вернуться домой в Коноху, то завтра предстоит выработать план, как это сделать. Хватит идти на поводу у этой твари, я – элитный шиноби, и не собираюсь становиться кормом для сказочного чудовища".
Он привычным жестом поправил волосы, быстро обшарил бьякуганом окрестности и направился к своей повозке. Ховосо проводил его взглядом, отметив решительно развернутые плечи, так резко контрастировавшие с прежним понурым видом, и украдкой потер шею.
Быть может, он помог этому юноше изменить свою жизнь к лучшему. Жаль, что для него самого утешения не существовало.