«Я почему-то представляю невозмутимого Англию, который меланхолично прётся по дну морскому с Биг-Беном на буксире».
Эрнеста Скьяульфандафльоут,
Мой любимый соавтор и генератор идей.
Х.
Подробности вчерашнего кошмара взяли свои маленькие молоточки в руки и отстукивали прямо по височным костям.
Но Альфреду не больно — ему стыдно.
Артур определенно вышел на новый уровень пьяного чтения. Своими безвкусными шутками он вчера измял весь лоск официального приёма. Но это всё потому, что ему было плохо, а вокруг собрались непроходимые американские тупицы...
«Сравнить президента с шоколадкой! Съесть её на глазах президента! А потом приклеить наклейку с дельфинчиками с упаковки ему на лоб!» — Америка, чем сильнее поражался собственным братцем, тем сильнее восхищался этим тонким, не совсем понятным, но гениальным двуграфством (не считая Антарктиды и Баллея. И прочих британских территорий, покрывших политическую карту крапинкой, хи-хи).
Сегодня как раз зиждился последний день, когда океан должен быть относительно гладким. Пока нет потопов, волнения, суматохи и паники в исполнении Европы. Есть только день.
Джонс вприпрыжку спустился с лестницы, снова не обнаружив сожильца в его законной спаленке и в кабинете, что был предусмотрительно заперт; дверь Альфред выбивать не стал, и обнаружил пропажу в одной из небольших комнат на первом этаже. В ней было не так светло: занавески пропускают только часть утреннего света, в столпах которого шевелится летящая пыль.
Комнатка напоминала больше широкую часть коридора и являлась проходной, но сейчас могла показаться более чем уютной.
У противоположной от окон бежевой в голубых цветочках стене ютился довольно солидный по возрасту диван на закруглённых ножках, на котором Англия полусидел-полулежал, откинув назад голову и негромко всхрапывая. По какой-то причине именно это помещение заменяло ночью Артуру законную спальню, но и одет он был не ко сну — видимо, сам не заметил, как задремал, — а в свой прежний мундирный официоз. Худые руки его сложены на груди, якобы он тут такой крутой, а ноги вытянуты, но почему-то ботинки ровненько стоят рядом с ними.
«Он так долго сидел в обуви, что не выдержал и снял? Только я бы сбросил куда подальше!»
— М-м, — Америка неосознанно засиял от счастья от картин, которые увидел. Артур спит за своим старинным тёмным столом, а Альфред забирается к нему на коленки, в маленькой ручке сжимая чернила. Пальчик, вымазанный чёрным, тянется к щеке и рисует на белой коже Англии... Хм. Усы?
Домашний англичанин. Наверное, это лучшее, что было в его детстве.
Детали старой картины открыли, что в реальности также присутствовал стол — его Америка идентифицировал как тот самый, который отдал Артуру на пользование. Кажется, мебель Кёркленд тащил со своего кабинета, преодолевая этаж и кучу комнат. Потом навалил на него британских бумаг, работал заместо отдыха («Внутренние часы у него разбушевались, что ли?» — гадал хозяин дома), тут же из-за листков выглядывала мелкая вычислительная техника. Стол был отодвинут от Англии таким образом, что было похоже на то, что его пнули с порядочною силой.
Но почему не в кабинете? Это чтобы к холодильнику было ближе, да?..
«Для чего ещё терпеть неудобства, как не ради вкуснятинки?» — Америка нечасто себя сравнивал с братом, но это был как раз тот момент.
— Чувак! — он склонился над безмятежным спящим, не осознавая, что вполне может перепугать его при пробуждении. — Чувак, у нас утро. Ты можешь уже просыпаться, зачем работать столько над...
Америка обернулся через плечо, дабы взгляд зацепился за первый попавшийся, поверх остальных лежащий, документ.
— ...«Объяснительная». Ух, фрукты, что это? — он весело взял интересующий листок в руки и стал читать.
«Уважаемый господин президент, приношу свои извинения за вчерашние недоразумения и спешу объясниться. Прошу воспринимать всё произошедшее не более, чем шутку. Я надеюсь, что не утратил вашего доверия и благосклонности и не стану объектом порицания со стороны вас или ваших подчинённых.
Мне вовсе не по душе пришёлся раскатывающийся скандал в банкетном зале после подписания британской делегацией всех необходимых договоров. И я, несмотря на все доставленные мною и моим внезапно развязавшимся к лёгкому юмору языком неудобства, был почти взбешён тем, что один из официантов решил опрокинуть на меня белый стол с красным вином.
Очевидно, британский юмор у вас не понимают.
Да, именно по причине падения вина на меня я был в столь нетрезвом состоянии. Надеюсь, этого джентльмена обязательно уволят, ведь он не выполняет свои обязательства должным образом. Осмелюсь добавить — винный фонтан сломал тоже не я: истинный негодяй скрылся так быстро, что не был узнан, но я почти уверен, что это всё тот же самый господин, из-за которого я... (Далее несколько раз перечёркнутая фраза, потом очень старательным почерком выведено) «...до сих пор ваша страна принесла больше хлопот, нежели удобств...» (и снова зачёркнуто).
Умоляю, забудьте весь наш диалог, если вы в силах это сделать. Лично я уже сам ничего не помню — вы должны понимать, из каких соображений я настаиваю на этом. Я не помню ни странного появления шоколада в моих штанах, ни довольного шумного выступления Альфреда по поводу того, какой я слепой, старый, беспомощный и несмешной. И драки двух делегаций не помню. Совсем.
Единственное, что я помню — вы пообещали мне компенсацию за испорченные Альфредом Фостером Джонсом личные вещи, которые, в действительности, собственность британской короны.
Также, я помню, что стая лебедей, устроившаяся на ближнем пруду совсем рядом с беседкой, в которой и продолжался наш скромный банкет, была атакована некоторыми американскими гражданами. Напоминаю, что все лебеди, находящиеся на моей уже законной американской территории, являются собственностью Короны.
Следует упомянуть, что Её Величество оказалась в восторге от подаренного ей дома. Она заявила, что её вовсе не смущает явная несхожесть огромного, роскошного, но неуклюжего дома с прежним дворцом... В будущем мы разработаем проект нового дворца, в новом стиле, дабы он символизировал то, что Британия — одна из немногих оставшихся на сегодняшний день и крепко стоящих на ногах монархий. Мой же скромный домик должен быть завершён значительно раньше. Чертежи я сделаю сам.
От Двора поступило встречное приглашение на уединённый ужин, который должен быть организован в течение ближайшего месяца. Приглашены были ваша семья, также некоторые министры и сам господин Джонс.
Ещё раз прошу извинения за доставленные неудобства
Георг Александр Луи передавал вам привет.
Искренне ваш,
Артур Кёркленд».
«Ну и кто так пишет объяснительные? Тут слов о лебедях и коронах было больше, чем извинений, и... Чертёж сделает сам?!»
— Англия, что значит сам? Из тебя не лучший строитель. Может, доверить дело профи? — Альфред ткнул себя в грудь большим пальцем.
Но британец всё еще спит.
— Не просыпаешься. И ладно. У меня ещё есть рычаги давления.
Альфред покинул комнату и скоро вернулся с большой кружкой в руках, от которой валил вкусный пар.
— Аромагия кофе! — саму кружку он крутил рядом с Англией, чтобы запах кофе пробудил его. Да. Как в той рекламе. «Любовь витает в воздухе!»
— Love is in the air!
Everywhere I look around!
Love is in the air,
Every sight and every sound!
And I don't know if I'm being foolish...
Get up, England, and listen my incredable song!
Не сработало. Кофе... Не работает на Артура.
— Ну что ж. Похоже, нам понадобится двойная доза, джентльмены, — Америка говорил сам с собой.
— Кофеман, бу-пу!
Не обращая внимания на маячащего рядом с Англией Тони — а ребята до сих пор не особо дружат друг с другом — Америка поставил кружку на стол, освободив для этого маленький островок, отодвигая тяжёлые пласты листов и роняя блокноты на пол.
Он ушёл за двойной порцией.
Кто вам сказал, что семь ложек кофе в одну чашку — непозволительная роскошь? Америка — страна с толстым кошельком и извращёнными вкусами.
Двойной кофе оказался настолько вкусным, что Америка полностью увлёкся им и прежней позитивной песенкой, «Love is in the air, еvery sight and every sound!». Он бы и не вернулся туда, где застал Артура — если бы не услышал, как кто-то клацает печатной машинкой.
Тёплый ламповый звук взял руку американца и повёл за собой. Альфред не противился.
— Good morning, — бросил занятой Кёркленд, неизвестно когда проснувшийся и внезапно опрятный.
— Привет, — Америка подошёл ближе, рассматривая пыхтящий за работой раритет (машинку, не Англию). — Вау! Какой тёплый звук! Где ты достал эту рухлядь?
— Не говори сейчас под руку, я работаю, — сказал занятой Кёркленд, но поправился: — Пожалуйста.
Он таки поднял голову от печати, не удостоившись ответа от говорливого Альфреда. Тот вопросительно рассматривал все обработанные бумажки, сдерживаясь от вопросов навроде «Почему ты не в кабинете, раз занимаешься такой ерундой?!» Или «Зачем ты это делаешь? С твоего таланта хватило бы одной объяснительной».
— Ревизия имущества, заявка на перевозку некоторых достопримечательностей, проект кухни и столовой. — Артур ненадолго замолчал. — Доклад об устрицах из Мэна.
— Так откуда?
— Господи, так много устриц...
— ОТКУДА ОНА, АНГЛИЯ?
— Прихватил с собой. Не бросать же мне такую милашку.
Телефон зазвонил, и Артур с сожалением понимал, что тот разрывается.
Америка оценивал время своего отсутствия за готовкой напитка как краткое, но эта поразительная перемена — Артура ведь не пробудила аромагия кофе! — Кёркленд так цепко и бодро взялся за работу в самом неподходящем месте, похоже, он действительно не заметил, как уснул. Он много болтал об омарах и роллах из омаров «red eats». Кажется, у него появилось новое увлечение; а англичане на покорённых ими хобби просто помешанные — одни садоводы чего стоят.
— Да. Разумеется, сегодня. В одиннадцать. Побольше. Нет-нет, у меня есть всё остальное, я ни в чём не нуждаюсь... Он не будет против. До встречи. Здравствуйте. Не смогу прийти, это слишком грандиозно для моего присутствия. Да. Вам того же. До встречи. Здравствуйте. Не привозите... О, спасибо. До встречи. Здравствуйте. А она точно зелёная? От неё. Отлично. До встречи. Здравствуйте. Это произошло четыреста лет назад... Нет, меня там не было. В Уэльсе... Важное дело... А после я активно занимался этим. Надеюсь, я помог вам, и в будущем вы догадаетесь позвонить в офис Википедии. До свидания. Здравствуйте. Спасибо. Вы не представляете, как я сам сожалею. До свидания. Здравствуйте... Три, да, ровно три.
В перерыве между тем, как британец кивал своим телефонным собеседникам, прижимая трубку плечом к уху и при этом копаясь в своём тёмном ежедневнике, успевая бросать взгляды на американца, Джонс указал на горячий кофе, пускающий пар рядом с «милашкой». Артур потому к нему не прикасался — думал, что это Альфред себе сделал. Но Америка настойчиво и весело смотрел прямо в увлекающие глаза британца, требуя его внимания к напитку: «Я вообще-то для тебя старался».
— Я почти не пью кофе, к тому же, — у Англии выдалась свободная от переговоров минутка, в в руках возникла отмазка — чашечка чая.
— Но если ты не выпьешь кофе, то я за себя не ручаюсь, — ответил Джонс.
Артур задумался. Секундами спустя он протянул Америке свою чашку, взамен беря давно ожидавшую его кофейную кружку.
— Обмен?
— Обмен.
Они через силу выпили всё, что у них было. Америка обжёгся, но жаловаться на маленькие страдания не стал. Он намеревался быть в приподнятом настроении или, по крайне мере, изображать весельчака весь день, ведь это последний день, очень коварный.
Англия вот, например, вспомнил Рождество. Вспомнил потому, что Альфред оделся как какой-нибудь пенсионер из рождественской рекламы — в мягкую большую жилетку и клетчатую рубашку, упустив галстук.
Америка не знал, о чём говорить. Артур вновь сел за машинку и энергично отбивал «челобитную» на незнакомое Альфреду имя.
— Здравствуйте. В сорока километрах от города, да. За ту реку традиционно спорят оба штата. Но теперь все омары — мои.
— Может, ты всё-таки переберёшься в кабинет? — неловко улыбнулся Америка. — Это, как бы, моя территория, нет-нет, я не возмущаюсь, — замахал он руками, протестуя и капитулируя перед возможной обидой. — Только мне так будет комфортнее — я не привык к тому, что на этом этаже ещё кто-то работает. Это громко.
— До встречи... Это мешает тебе смотреть телевизор, — добавил Артур с иронией. — На самом деле мне нужны были эти окна, как единственные у тебя, выводящие на восток. Из моих комнат выводят на северо-запад — а мне нужно было, чтобы восходящее солнце било по глазам.
— Жизнь в согласии с природой?
— Способ не отключиться после работящей ночки.
— Ну, да. Разумеется, — Америка согласно закивал так, словно сделал для себя открытие. — И, конечно же, после ночки ты до сих пор не заметил подрисованных мною усов.
— Где... — сначала Англия замер, потом всполошился и довольно неуклюже понёсся к зеркалу, которое видел вчера через два коридора направо.
Надо сказать, вернулся он разочарованным и беззлобным — его обманули.
Америка уже читал документацию с пометкой «секретно».
— Остановись!
— Сука! — он демонстрировал отличную реакцию и, бросив бумаги в столовый беспорядок, уже был на другом конце комнаты.
— Ничего интересного — одна скука и тринадцать тонн Большого Бена, — подытожил Англия, поднимая брошенные братом листы. — Вообрази, его отказываются перевозить, и в этом поразительная государственная тайна.
— Это ужасно! Продай его ресторану «Тако», как я сделал. Это уменьшило мой государственный долг, прикинь.
Америка, очевидно, имел в виду старый Колокол Независимости с симпатичной трещиной, который недавно прекратил принадлежать ему.
— Лучше бы Burger King его отдал. Или Mickey D's. Или вовсе пустил на аукцион «Леди Свободу», — заворчал британец.
— У-у-у! Англия пришёл в себя! — Джонс вскинул руки.
Звонок.
— Здравствуйте. — Англия бросился к телефону. — Что?! Как не можете! Я знаю, что он весит в два раза больше Колокола Двухсотлетия, но... это действительно такая большая проблема? Я знал... До встречи.
Артур повесил трубку, а потом голову.
— Они покинули остров и больше не работают. А я так надеялся! Они не спасут Бена, не спасут, — вторил он, впервые за последнее время казавшись настолько расчувствованным.
«Да он за самого себя не переживал так», — заметил Америка, устроившийся со сложенными на груди руками на его столе. Артур даже не обратил внимания, даже не махнул рукой в его сторону.
В любом случае, Джонс прощупывал почву досады Англии.
«Глубина — максимальная. При такой можно вытворять самые опасные вещи вплоть до воровства музейных экспонатов, окаймованных золотом, у него из-под носа», — запишет он позже в своём дневнике. Кёркленд, кстати, так и не поймёт, куда делась его печатающая машинка.
— Здравствуйте. — Вновь разорялся он на незнакомцев. — Ох, я же сказал вам, мистер, я не даю интервью! Нет, у нас не было секса. До встречи.
— О, а кто это был? — Америку изрядно удивило слово «секс» в исполнении Кёркленда.
— Любопытные граждане любопытной страны, — наиболее саркастично ответил Англия и отложил трубу на самый дальний конец стола, потянувшись. — Как можно так много болтать? Есть же электронная почта, быстрые сообщения. Ещё один звонок от американца, и я...
Звонок.
— Идите к чёрту, сраные янки! — злостный Кёркленд выполнил своё обещание (бросил трубку) и, весьма довольный собой, согнал Альфреда со стола заклинанием Мерлина «Obrinde, cume mec», которое замечательно отшвырнуло американца едва ли не во двор.
— Опс, кажется, мой президент должен был позвонить тебе в это время, я разве не предупреждал тебя об этом? — Америка бесстрашно вернулся после полёта, потирая ушибленный затылок.
Глаза британца расширились от ужаса, он разбился взглядом о телефон и оторвался ото всей работы сразу.
— Когда это? — он с нарастающей неловкостью почувствовал холодный пот на лбу.
— Вот прямо сейчас, когда ты невежливо бросил трубку.
Х.
– Зачем работал ночью, если такой слабак стал?
– Просто экономил время. Всякое может случиться.
– О чём это ты?
Артур, чтобы избежать нехороших вопросов, отвлёк Америку безотказным способом.
– Давай завтракать в кафе. Готовить лень.
Перелистывал меню Артур с критическим взглядом. Сытно, аппетитно, но... Он знал, что у Америки дома всегда рискуешь оставить что-либо недоеденным, так как сдаёшься под натиском калорий, но это некультурно, да ещё и спасовать перед самим Альфредом! Настроения не было. Кёркленд словно питался собственными мрачными мыслями и криками, которых было множество в шумном городе. Он не хотел с утра наедаться.
Вдруг его затошнит от тряски к вечеру?
Вдруг морская болезнь неожиданно ударит его поддых?
«Кусочки свинины и два яйца — пять баксов». О! Это то, что надо. Два яйца — это как бы два яйца, их особо в объёме не увеличишь».
— Заказываю.
Маленькая официантка приволокла неохватные блюда, которые едва не соскальзывали с её ладоней. Вообще, они походили на грозных приближающихся НЛО, взявших в плен девушку, которую и вели сейчас за руки...
Артур встряхнул головой.
Он смотрел на огромную тарелку перед собой. Да, Америка страна кровожад... многоедная.
Четыре свиных ноги, гора жареной картошки, куча капусты и прочих огурцов, четыре толстых ломтя жареного хлеба и, да, два яйца, но их даже не видно — они буквально погребены нарезкой.
Совершенно небоеспособный, Англия схватил вилку и сравнил себя с этой круглой громадой. Он морально подготавливался к сражению. С едой. Он выговорил: «Спасибо большое, очень большое!» – для официантки, и она оставила их.
– Платим пополам, я надеюсь? – Америка, сложив руки перед собой в замок, сидел, а чистая тарелка с чистой вилкой и ножом скромно лежали в стороне.
Англия не удержался в удивлении и воскликнул:
– Ты уже всё?! – брови его поползли вверх.
– А чего медлить? – Америка догонял, насколько его слова похожи на оправдание. – Ты недавно сказал же, что надо торопиться, чтобы успеть.
– Но я не говорил, что... То есть... Причём здесь ты?
– Ты больше не будешь?
– Э-э...
– Давай я тебе помогу!
Вскоре по возвращению домой Артур прекратил ощущать тяжесть, оставленную завтраком в жутком кафе в физических системах внутри его тела.
«Нас ещё и обсчитали на два бакса...» – Англия умел находить мелочи и злиться на них.
Он сказал Альфреду, что через час и не более сюда в дом заявится Индия собственной персоной. Погостит чуть-чуть: он невольно покорен, вольно вежлив. Он придёт завершить рисунок, оставленный на теле Кёркленда красными нитями, словно брошенными после шитья.
Америка прыснул от смеха, представляя Артура полностью растатуированным. О, сын рок-н-ролла и отец панк-рока, Англия, мог бы ты иметь неразрисованное, незапятнанное громкими надписями или символами тело после того как преодолел в пике прошлые десятилетия живым?
Как минимум у тебя должна быть одна татуировочка, вспомни, ты сам пел о том, что она у тебя ужасно болит.
Где-то... далеко...
Маленькая татуировочка.
Америка отрёкся от этой мысли, по крайней мере, отложил в нижний ящик громоздкого шкафа – Англия ни за что не раскроет сокровенных интимностей-пряностей, пока настолько трезв от предчувствий, знаний, предвидения... и прочих болезней.
Выбросил бы он уже их скорее.
Столкновение верований в этом доме было очевидным и незаметным: Англия, уверенный абсолютно в своей смерти, также абсолютно, как абсолютная монархия правит народом, душевно ополчился против Америки, убеждённого в пользе и непобедимости эффективной работы. В общем, пессимист против оптимиста.
Когда пришёл Индия, никогда не переоблачающийся полностью из национального своего образа и одежд, Америка на первом этаже улавливал запах карри, разрастающийся со второго, на котором встречались ребята. Нет – Америка наблюдал вонь, и она его несколько смущала. Он сменил комфортную полулежачую позу и приподнял притянутое спинкой дивана тело, озадаченный карри-карри-карри-впивающимся-в-ноздри.
«Они там готовят у него в кабинете, что ли? – Америка облизнул пересохшие губы, но это вовсе не от расшевелившегося аппетита. – Почему Британия, мощнейшая колониальная в недавнем прошлом, не в состоянии определиться с назначением комнат! Кабинет – для работы, коридор – для ходьбы, кухня – для готовки!»
Педант порой приходил в гости к привычным эмоциям Джонса, помните, совсем как в том фильме Пиксара про то, что было бы, если бы у чувств были чувства!
Америка также услышал толкования рисунков, когда побрёл на запах, шум и явные острые чертыхания британского акцента.
«У нас с Индией находится общая проблема – внимание английских ушей к акценту... – заметил подкрадывающийся к большой цели Альфред и усмехнулся. – И его, и мой вариант речи, ничто не нравится Англии, потому что он эгоист!»
Толкования рисунков... Не интуитивно понятные, но вполне приемлемые; Альфред заинтересовался, повесив руки и дыхание в дюймах от двери с прибитой к ней шёлком британского флага. Дверь почему-то была открыта, призывая к объятию или вторжению.
– Я нарисую на тебе треугольник, – говорил общий гость размеренно, – как защиту от стихийных бедствий, болезней и беспокойств; множество кривых линий и разнородных завитков; восьмиугольник, обороняющий с севера, юга, востока, запада и смешанных направлений; кнут — чувство собственного достоинства, самообладание, и круги — витки жизни...
Он надолго замолчал, сосредоточенно выводя перечисленное, пока Англия, ни на что не претендуя, попросил:
– А можно мне диск?
– Хватит царствовать, дай развлекаться молодым и сильным – таким как Альфред.
– Я и не мешаю ему...
– Тогда почему ты так упорствовал перед лицом смерти, когда единственным выходом была рука американской помощи?
– Я воспользовался ей в пятидесятых и до сих пор завишу от этого частично. Я отдал огромный долг засранцу только десять лет назад! И чтобы ещё раз впадать в зависимость от его благородства – это не совсем по мне. Положение дел было бедственным, соглашусь, и это сохранило меня, но... Вот опять. – Можно представить, что Индия случаем поцарапал его спину или опрокинул баночку с краской, или британец сам нечаянно дёрнулся, испортив штрих. – И, я думаю, ты стал слишком смелым, Индия.
– Конечно! – тот бросил инструмент на бумагу, которой обложил пол, зацепился за края своей длинноватой футболки и задрал её.
Артур раскрыл рот от возмущения и гнева – тёмный торс страны был испещрён красными дисками.
– Это НЛО?! – сорвалось у восхитившегося полётом Альфреда. Британцы заметили лазутчика и сурово глянули на него, а тот рассмеялся и убежал, захлопнув дверь.
– Любопытный, – вздохнул Артур и отвернулся, в знак покорного ожидания продолжения.
– Я добавлю несколько личных символов. Только для вас. Это эксклюзивно, и..
– Я понял, сколько ты хочешь?
– Двести.
– О, я свободен от вас, а вы от меня, но продолжаете разорять..! – разошёлся Артур – возмущение он позвалял себе охотнее, чем страх.
Всего за пару плавных штрихов он преобразился, и разве что внешне, там, где спрятано под одеждами выносливое тело.
Бесстрашного сгибала бесповоротность и осознание ничтожности, слабости всех его замыслов, всех замыслов Америки, всех их общих стремлений и планов по отдельности. Это был его последний день. Куда уж ему разоряться: он готов был впихнуть в руки индуса всё, что было у него, все-все наличные, все пластиковые карточки и драгоценности, банковские вклады, но он не мог этого сделать. Чтобы Америку не расстраивать такими «подготовлениями к погребению», часть из которых он всё равно успел провернуть незаметно для янки.
Вот так сэр Кёркленд и обложил себя ответственностью перед всеми и со всех сторон.
Во-первых, он заказал новый гроб...
Х.
Здесь уже не было прошлого.
На несколько часов Англия поселился по соседству с множеством кнопок и переключателей внутри лёгкого самолёта.
Альфред сказал, есть то, что поможет ему прийти в себя, унять муки скучного, нетерпеливого ожидания, и куда-то его повёз, на северо-восток.
– Включить главный аккумулятор, включить топливный насос переднего двигателя, запустить передний двигатель! Запустить задний двигатель, – Америка натянул перчатки и много болтал.
Он передвинул оба магнето на старт, стрелки измерительных приборов пробудились и зашевелились.
Артур удобно устраивался в кабине маленькой машины, затягивая привязные ремни.
— Ты когда-нибудь чувствовал пустоту внутри себя? — он решил начать издалека, хотя знал, Америка отнюдь не самый догадливый парень.
— Ты проголодался, брат?
— Что ты... — Артуру почудилась тарелка-монстр, но "брат" оказалось более убийственным для его ушей, нежели съедобная гора для желудка. — Мы же договорились, что для тебя я просто Англия. Что за глупость.
— Мне нравится твоё лицо, когда я тебя так называю, — подмигнул тот. — Почему мы раньше так не делали?
— По-моему, это противоречит твоим национальным интересам.
— Но иногда можно? Мне кажется, это сблизит нас... Бро.
— А-ар! Не надо.
– Привет, Земля, я Скаймастер... – ответил Альфред голосу в наушниках, спокойно наблюдая белые линии предстоящего земного пути через лобовое стекло. – ...Альфа, из восточных ангаров, располагаю информацией о погоде в зоне аэродрома.
Они подрулили к месту взлёта, обозревая всю взлётную полосу.
— А ты заплакал, когда я в первый раз к тебе обратился так, — эти воспоминания вполне убедили Джонса прекратить троллинг, так как его тоже пробрал холод.
— Так всё-таки ответь мне, когда-нибудь чувствовал пустоту внутри себя?
— Ты есть что ли хочешь?! — обречённо спросил Америка, переключая тумблеры и двигая рычаги.
Кёркленд, зная также о тяжести взлёта, вскинул голову:
— Нет, хочу напиться.
Машина рванулась вперед, вдавливая их в спинки сидений.
Джонс потянул штурвал на себя, самолёт задрал нос, и они понеслись ввысь.
Шасси было убрано, закрылки подняты, и со скоростью двести миль в час они готовы врезаться в молочные горы облаков, ну, скачка по ним точно не смогла продолжиться вечно...
— Как у тебя отношения с Индией? — как-то невзначай спросил Англия.
— Нейтрально, — Америка пожал плечами.
— А как с Австралией? — уже более вкрадчиво тот интересовался.
— Да ничего так...
— А с Южной Африкой?
— Ум... К чему это ты? — мистер Джонс отвернулся от вертикальных датчиков и смотрел на британца во все глаза. — Давай не о политике, ладно?
Спирали тумана сползали с кромок стальных синих крыльев.
— Да я не о политике, собственно, я так, просто... Мне интересно, как вы, кхм, общаетесь между собой. Обсуждаете меня, наверное?
— Ты слишком большого о себе мнения. Если хочешь посмеяться над моими знаниями о географии, то делай это в другом месте, или это, может быть, меня даже расстроит. Знаешь, какой я страшный, когда расстроюсь?
Пике выбросило самолёт из молока в холодный небесный океан.
— Опять ты всё неправильно понял! Я задумался, а как вообще бывшие колониями одной страны могут друг с другом общаться?
Альфред замер и с непроницаемым выражением лица, не мигая, смотрел на Артура, всё больше смущающегося под таким взглядом.
— Это был обыкновенный глупый интерес. Забудь, — через несколько секунд вздохнул Артур, мысленно бившийся головой о панель. — Было плохой идеей затрагивать эту...
— А с чего бы это тебя интересует моё общение со Второй Британской Империей? — без капли раздражения или злобы Альфред склонил голову вбок.
— Ну. Вторая и Первая Империи достаточно разные. И я задумался... О, Бога Ради, не врежься в эту гору!
— Какую гору! Я прекрасно вижу всё это небо, и я слежу за всем, но всё равно сообщай мне о любом самолёте, который ты заметишь, хватит бездельничать, и присматривай местечки для аварийной посадки.
– Есть вероятность?.. – взбодрился Кёркленд, оглядывая теперь и небеса, и землю в трёх милях под ним с полынью: всё, что было доступно его внимательному взгляду.
– Всегда есть, вдруг оба мотора сдохнут? – сказал Америка, переводя взгляд с морской глади на пряничные домики и поля.
С приличной высотой обнаруживались скачки оборотов в двигателях, и Джонс таил надежду, что маленькая неисправность отвяжется, если он всего лишь смажет выпускные клапана.
— Я понял — это ты подтолкнул предисловие к рассказу о твоих легендарных путешествиях! – после минутного молчания Альфред прищурился за лётными очками. – А ты мне никогда и не рассказывал о таком, почему?
— Ты ведь ненавидишь мою колониальную политику, — сказал Англия, — Ага. А ещё я руководствуюсь тем принципом, что нечего одной колонии рассказывать о других, — да, он мыслил вслух. А Америка мимо ушей пропускал или же был до ужаса терпелив или очень и очень добр.
— Да, но путешествия — это интересно, — восклицал он. — К тому же, в какие-то моменты просто невероятно думать о том, что, — о! — мой брат — самая большая империя в истории! Великий завоеватель! — Джонс безрассудно опустил штурвал и разводил руками в стороны, изображая какую-то огромную фигуру, чудом не загубив всё высокое путешествие. — А я, знаешь ли, шёл на запад и на запад, потому что куда бы ни глянул — везде ты, да-да, прямо во всех частях света. Хе-хе! Единственное, где тебя не было — запад — и туда я шёл. А всё потому, что потом нос к носу столкнулся с Россией, но не будем портить себе настроение, разговаривая о нём, лучше поведай о чём-нибудь интересном, — Альфред говорил очень быстро, снижал обороты, и двигатель заработал тише. Информации было много, поэтому англичанин уже и забыл, что от него требуется. Ах да, рассказать о чём-то?
— О чём?
— Я думаю, у меня есть функция выбора между девятнадцатым и двадцатым веком. Только давай не о двадцатом, я уже наслышан о том, как ты полмира держал за яи... — не договорил Америка, потому что Кёркленд заткнул ему рот ещё более серьёзным ругательством, но, не сводя глаз с пилота, опускающегося подкручивать тумблер, дабы машина не начала набирать высоту, Англия смягчился.
— На соперничестве с этими ослами строился весь мой жизненный путь, цвёл мой сад и процветала страна, и множество других государств, бывших вместе со мной. И знаешь, зачем мне сдались те полмира, лёгшие под вторую империю? Когда первая пала, я... Я думал, что столь обширные территории помогут мне не просто разбогатеть, а показать, насколько я могущественен, чтобы ты был песчинкой на моём фоне, как на фоне целого пляжа. Чтобы куда бы ты не пошёл, там был бы и я, моя земля. Чтобы всюду, куда ты бы мог взглянуть — за горизонт ли — и там был бы я. А ещё чтобы иметь какую-то власть ещё и над тобой и использовать её в твою же защиту от тех же самых ослов. И чтобы замотаться в делах: столько народу точно заменили бы одного, так я думал. Что ещё ты хочешь услышать и почему?
— Ты круто рассказываешь. Я вот думал, что в Австрии ходят вверх ногами, пока туда не приехал и не понял, что ты мне врал!
— Америка. Ты случаем не путаешь Австрию и Австралию?
— Да неважно, — Джонс нажал на левую сторону, штурвал под его пальцами двинулся на дюйм, и лёгкий самолёт накренился, приготовленный к развороту. — А вот то, как там водяная воронка в другую сторону крутится — это я видел.
— А видел, как меня обматывают в сари и смеются? — странно ухмыльнулся Англия, ненадолго погрузившись в воспоминания.
— Нет... Но сари — это ведь женская одежда?
— Да, — шёпотом таинственно ответил Артур, но Джонс решил не заострять на этом внимания. — Какие-то парни помыли мне руки пару раз, я думал, это они из уважения, правда потом деньги с меня тянули. Но когда мне стали мыть ноги, — покраснел Англия. — Я так смутился.
— Да ладно? Ты — и смутился?
— Да! Я намного скромнее, чем ты думаешь. У африканцев невероятная любовь и привязанность к магии, сколько нового я узнал, ты представить себе не можешь! Наверное, это даже лучше, чем у меня! Я выведал одно заклинание, Вуду, о...
— Англия, — Альфред выравнивал крылья, надавливая на правую часть штурвала. — На сегодня мне хватило магии и аромагии!
— О, извини. О чём ты хочешь услышать?.. Было бы лучше, если бы мы полетели в красочные места, застрявшие в джунглях, тогда я бы всё объяснил и показал. Сейчас тебе будет скучно.
— А ты расскажи, как задницу Франции надирал.
Джонс быстро отыскал альтернативную тему, а Артур окончательно растерялся. Америка... никогда не интересовался такими вещами, или делал вид? Или делает вид сейчас?
— Мы летим в Портленд, так далеко, чтобы поесть твои знаменитые роллы из омаров? — спросил Кёркленд. — Ты действительно пустоголовый. Ты бы лучше заказ сделал, я бы даже стерпел разбросанные коробки от...
— Но ты так аппетитно рассказывал о них утром! И дом я взял с собой, не ссы, он привязан к моему Флайту.
— Только ты можешь стараться так ради еды. И даже нарушать ради неё законы физики...
— Мне особенно нравится, когда ты подкармливаешь меня шоколадкой или мороженым, — Альфред явно перестал его слушать, а Артур стиснул зубы, видя, как заволновались показатели на панели и забарахлил задний двигатель, — ...при этом делая вид, что как бы случайно они оказались у тебя в руках и ты просто не хочешь сам с ними расправиться, — многоречивый американец не терял полуулыбки и приятного тона, правда, сейчас заподозрил себя в способности потерять артурово терпение. — О, извини. Продолжай.
— Я не знаю, что сказать.
— Тараканы убежали?
Вился конец нити, и Артур её уже не поймает, и Альфреду не сделать этого.
Разговор утекал, и слова разбегались сами собой.
— Зачем я тебе? Я создаю для тебя определённые проблемы, — негромко сказал Артур, пересиливая себя. — Ровно как и ты для меня.
— Но как же! Ты... Ты Англия! И наши кровные узы!
— Почему?
— Я не хочу жить в мире, в котором нет тебя. Без тебя не хочу жить, — необычайно серьёзные слова от Америки и для Артура, который аж рот приоткрыл.
— Э-э, — опешил Англия. — Ну ты и эгоист...
Нервные смешки, он не смог их сдержать.
— Это у нас семейное?
— Да.
Да что же я вас обманываю? Конечно, ничего подобного не произошло.
— Почему?
— Я ж на твоей каше сверхдержавой вырос. Наваляй-ка мне при посадке, да побольше.
— Люлей?
— Каши.
— Чёрт. Может, все-таки, люлей?
— Прошло не так много времени с тех пор, как я напомнил, насколько я страшен в расстройстве.
— Я никоим образом не стремился задеть плохое-прошлое, так что давай говорить о хорошем-прошлом, ладушки? — сказал Кёркленд примирительно и на мгновения устало прикрыл глаза. — Лучшее, что было в моей жизни — это маленький и совершенно прекрасный мальчишка с огромными голубыми глазами и неуёмной энергией.
Он совершенно точно пытался прощаться.
— А-англия-я-я... То есть был, а теперь — нет? — теперь Америка едва тянул штурвал на себя.
— Теперь ты стал таким же уродом, как я, — вздохнул Англия.
Они стали спускаться к потру.
— Давай спать сегодня вместе, как раньше?
— В жопе детство заиграло? Америка, это...
Х.
— Это самое нелепое из всего, что я когда-либо делал, — Англия рассеянно перебирал светлые пряди волос Альфреда, который обнаглел положить голову на его грудь. Артура это сердило. Очень.
Ему приходилось почти неподвижно лежать на спине, уставившись в потолок и задерживая дыхание, потому что непривычный груз на нём тоже приподнимался, как и грудная клетка при дыхании. Чёрт, все это чувствовали, когда на твоей груди пристроилась милая зверушка, а ты дышишь медленнее, чтобы не тревожить её, уже засыпающую, своими дыхательными процессами.
— Не преувеличивай. Представь, что я маленький, — отозвался американец, слава богу, не поворачиваясь к Артуру лицом — тот молил, чтобы он либо лежал и не рыпался, либо убрался из этой комнаты вообще. И плевать, что это спальня Альфреда. — Пару веков назад мне разрешалось забираться под твоё одеяло и класть на тебя голову... У тебя такое медленное сердце!
— А какое оно должно быть у погибающей страны? — усмехнулся Англия.
— Наверное, быстрое и отчаянное. Паникующее.
— Альфред. Ты прекрасно знаешь, что такое английская сдержанность, и не делай вид, что...
— Да ладно? — Альфред поёрзал и приложил ухо к рёбрам под пижамой Кёркленда так, чтобы было лучше слышно.
Артур весь напрягся, вытягиваясь, как струнка. Он не понимал, как до сих пор всё это терпит.
— Нет уж, слезь, отодвинься, — потребовал Кёркленд, так как ждал, что братец сам отползёт на свою половину кровати — разграничили её уже. — Мне и так жарко, ещё ты тяжёлый, слезай! Я не смогу уснуть, пока не буду уверен, что ты не ударишь меня во сне или не раздавишь, или... Америка? — он понял, что зря распинался.
Джонс только посапывал в ответ, а тяжесть его руки и головы равномерно увеличивалась и уменьшалась, когда он дышал.
— О, нет, я не поверю, что ты уснул. Ты сейчас же должен заныть, чтобы я, я! не засыпал раньше тебя!
Отдыхать на его груди было всё равно что на бурной прибрежной волне, и Альфред фыркнул.
Х.
Первое, что почувствовал Артур, прийдя в сознание утренней реальности — горячая кожа, прислонившаяся к его носу. Вернее, это он уткнулся лицом в плечо Америки. Зелёные глаза распахнулись.
Англия ощутил, как сердце готово разбить рёбра своим сумасшедшим ходом. Он вскочил на ноги, как ошпаренный, будто под одеялом притаился настоящий тигр! Или голый Франция.
Дыхание у него сходило с ума, Артур трепетал и задыхался.
— Англия... — Альфред завозился, просыпаясь, прищурился и сонно сосредоточился на его смятении и расширенных зрачках.
Зрачки, видите ли, увеличиваются в размере не столько от обожания, сколько от страданий.
Англия взглотнул, щёки его вспыхнули, и он смотрел в глаза Альфреду не в силах выдавить из себя ни слова.
— Что с тобой? — Америка сел на кровати, а Кёркленд опустил голову и сжал кулаки.
— Ах, я... Ах-ах, — тяжело дышал он и схватился за горло. А взгляд такой растерянный.
Альфред напряжённо сжал пальцами простынь. Хотелось дотронуться до руки Англии, хотя бы для того, чтобы измерить пульс, но Кёркленд ударил тянущуюся к нему ладонь, разгневавшись.
— Уходи! — потребовал он, почти процедил сквозь зубы. Дыхание ещё более участилось — стране не хватало воздуха.
— Уже началось?! — дошло до Америки страшное, и сердце заволновалось — Великобритания сейчас тонет, а Артур, естественно, чувствует это всё на себе. Ему должно быть очень и очень плохо.
— Ха-ха-ха... Нет, как же, нача... — Англия засмеялся, тихо, но безумно, безучастно. Глаза стали стеклянными. — А-а-а!
Теперь он завопил нечеловеческим голосом и сгибается пополам, вцепившись в себя обеими руками.
«Надо что-то делать!» — Джонс не мог так просто сидеть и смотреть на терзания Англии.
— А-а-а! Бл..ть! — буквально выл старший, впадая в истерику. — А-а-а! Н-н...
У Альфреда от такого крика трещало в ушах, но это не помешало ему схватить Артура и сжать, но тот вырывался из тисков — его ещё и затрясло.
«Это как конвульсии», — американец уже видел подобное.
— Ах... А-а! — Кёркленд рыдал и кричал куда-то в плечо младшему, так уж тот его обнял, что повернуть голову невозможно.
Америка чувствовал, как в него больно вцепляются цепкие ногти, а Артур воет и продолжает задыхаться.
Это было больше похоже на крики от невыносимой боли, но Джонс не мог ничего сделать, только сжимать брата в объятиях, даже говорить что-либо рыдающему бесполезно.
Х.
— Что мы будем делать, когда Это начнётся? Ты во время потопа будешь уже у меня, но тебе точно должно стать плохо, так ведь?
— Да. Я об этом думал. Когда я стану вести себя... странно, просто оставь меня и уберись подальше.
— Разве я не могу как-то помочь?
— Не пробуй пичкать меня таблетками или успокоительным, это ничего не изменит.
— А если твоё сердце остановится?
— Как остановится, так и снова заработает. Слышал, оставь меня, когда это случится. Я должен один...
— А ты меня не выгонишь, не сможешь!
— Пожалуйста, послушайся. Или я тебя прокляну в порыве и будешь вечно блевать при виде... Хм. Меня?