Надо сказать, доктор Людвиг по оговоркам быстро раскрыла солнечные особенности Леоны и вынесла вердикт — крови больше не давать, дождаться рассвета, а чтобы ожидание не было слишком мучительным, вколола жрице мощное обезболивающее. Однако на этом не остановилась, стоило ей услышать, что глаза жрицы сменили цвет. Полный осмотр выявил не только слегка удлиненные клыки на верхней и нижней челюсти, но и почти незримое изменение строения костей ступней, запястий и пальцев. Теперь, когда на это обратили внимание, Годрик и сам заметил, что ногти Леоны стали тверже, чуть острее и, похоже, умеют немного вытягиваться, как у кошек. Жрица почти впала в панику, что становится оборотнем, но галл поспешил успокоить — от нее совсем не пахнет зверем. Как сказала полудворф, всё дело в огромном количестве магии, каждодневно протекающим сквозь ее тело, и неосознанных желаниях. Вот так шутка — имя, ярость от выпитой крови и обстоятельства первой смерти настолько сильно роднили ее со львами, что она даже внешне стала на них походить. Громогласная львица.

На этой ноте Изабель с ними распрощалась и предложила отвезти врача, куда та захочет, но доктор Людвиг не собиралась выпускать интересного пациента. Она буквально забрасывала поплывшую от лекарств Леону самыми разнообразными и не совсем уместными вопросами, как инквизитор, наконец-то заполучивший в руки настоящую ведьму.

— Возраст?

— От двадцати пяти до сотни, календарь не веду. Все эти путешествия туда-сюда... — жрица полупьяно махнула рукой. Кровь и лекарства сделали ее крайне болтливой. — Около пятидесяти, я так думаю.

— Когда в последний раз была менструация?

— Э-э-э… Так и не скажешь… — жрица покосилась на отвернувшегося Годрика и прошептала на ухо доктору, но не учла остроту слуха вампира. — В девяносто восьмом точно, и… вроде как в двенадцатом веке, когда я попала в полярную ночь. Мне надо скрываться от солнца пятнадцать дней, чтобы они начались. А что?

— Значит, ты, деточка постоянно в состоянии овуляции.

— И зачем вам это?

— Не мешай сбору анамнеза, если ничего в этом не смыслишь.

— Ну, я сама в какой-то степени врач. Кхем, недипломированный… Но никто не жаловался.

— А сама себя, значит, лечить не можешь? Вот и не выкаблучивайся, — лекарка сварливо поправила очки. — Вернемся к анамнезу… Беременности? Выкидыши? Тошнота по утрам? Головокружения? Скачки давления?

— Если мне плохо, я просто выхожу на солнце.

— Ясно… Я смогу это увидеть?

— Только без контакта. Я не знаю, как солнечный ветер действует на другие расы. С людьми без проблем.

— Заметила, да?

— Я заходила к вашим пару-тройку раз, но вы все равно меня не помните.

— Понятно, — старуха сложила сумку и окликнула Годрика: — Эй, можешь нести пациентку под открытое небо, только не дергай — ее позвоночник и ребра все еще сломаны.

— Я помню, доктор Людвиг, — галл осторожно завел руки под плечи и колени жрицы. — Ты готова?

— С тобой хоть в воды Стикса, побратим, — она обхватила его за шею. — Если умрешь, просись в Тартар. Там сейчас такая неразбериха, что улизнуть не составит проблем.

— Почему же? Из-за заточения Диониса?

— Нет, хотя готова поспорить, что Аполлон скоро присоединится к богу алкашей, — Леона от боли прошипела сквозь зубы: — Аид не захотел участвовать в интригах олимпийцев и свалил в наш мир смертных вместе с женушкой. Он всегда был самым умным среди них.

Годрик пронес женщину во внутренний сад, как можно мягче уложил на траву и сел рядом. Благодаря обмену крови он теперь точно знал, когда ей больно, и это порядком угнетало — не того он ждал от кровных уз с человеком. Это не эйфория, а одна сплошная мука, сейчас еще и душевная, ведь рядом с ним опять сломанная жрица, в пятнах крови и разорванных белых одеяниях, как в его темные времена. Надо рассказать ей, откуда у него столько меток, пока это не сделал кто-то другой — желающих «открыть глаза» будет полно, и половина из них наверняка подаст историю в самом мрачном свете, чтобы забрать жрицу себе или хотя бы отвратить от Годрика. Полудворф первая на очереди, явно, раз присела поблизости на валун, не сводит с их пары неодобрительного взгляда и иногда открывает рот, словно хочет заговорить.

— Доктор Людвиг, я попрошу вас на время уйти в дом. Мне надо кое-что рассказать моей гостье.

— Если это то, о чем я думаю, то я и так все знаю, вампир, — старуха сложила руки на коленях. — Поправлю тебя, если что.

— Выйдите, — добавил в голос силу древнего существа, которому никто не смеет перечить. — Немедленно.

Только врожденная гордость подземных жителей и старые ноги позволили доктору Людвиг уйти не торопясь, а не умчаться сломя голову. Тянуть больше нельзя, но начать придется с истоков, чтобы жрица поняла, по какой причине младой вождь венетов Годрик стал Смертью.

— Леона, я хочу показать тебе кое-что, — он принялся расстегивать рубашку. В ее эмоциях появилось игривое веселье, а в желтых глазах интерес. — Отнесись к этому серьезно.

— Я абсолютно серьезно не понимаю, почему ты делаешь это без музыки, — к веселью добавилось соблазнительное предвкушение, сдобренное малой щепоткой вожделения, когда все пуговицы были освобождены. — Могу посоветовать пару отличных треков. Или это не то, о чем я подумала, и ты просто наконец решил показать мне свою татуировку?

— Можно и так сказать.

Леона лежала, с земли она не могла видеть нормально — Годрик сел рядом и повернулся спиной. Первое, что он услышал, приглушенный восхищенный свист, потом последовало прикосновение теплой руки, скользящей по черным линиям, и нарастающее вожделение, отравленным медом капающее на мертвое сердце. Годрик бесстыдно наслаждался чувствами жрицы, желая урвать напоследок хоть что-то хорошее — очень скоро эмоции должны измениться, наверняка изменятся, ведь теперь он знает, через что ей не посчастливилось пройти.

Чужое ошеломление было подобно удару молота, когда ее пальцы добрались до выпуклых рубцов рабского клейма на правой лопатке. Понимание, боль, сочувствие и горечь затопили кровные узы рекой из непролитых слез, а следом пришел гнев. Вампира на мгновение придавило к земле короткой волной колючей магии, мгновенно пронесшейся к горизонту, и за этот миг его слабости женщина уже проползла пару ярдов, цепляясь пальцами за землю, и ее ярость заглушала остатки боли. Берсерк…

— Леона, остановись, — галл прижал жрицу к себе, не давая ей двигаться. Они сейчас лежали среди распустившихся вьюнков, как любовники. — Твой позвоночник и ребра все еще сломаны.

— Я чувствую его! Чувствую того, на ком начертано твое имя! Дай до него добраться! Я должна отомстить! — зрачки львиных глаз опять собраны в точки. Неожиданно она лизнула его в подбородок, и вампир почувствовал, насколько она взбудоражена. — Отпусти же меня, Годрик. Я найду того, кто причинил тебе зло. Я свяжу его заклинаниями. Я поставлю его пред кругом божеств мщения, и там оторву голову. Асгардец Видар раздавит его череп железным башмаком и застучит мечом о щит, львиноголовый Маахес из Египта вспорет грудь своим ножом и пожрет сердце, называя меня лютой львицей, «маиет-хеса», а не доброй сестрой. Славянский Чернобог поднимет своего вороного жеребца на дыбы и растопчет копытами из черного оникса обезглавленное и обессердеченное тело того, кто поставил на тебе клеймо.

Даже грязная, побитая и измученная, сейчас она была прекрасна, как гроза, и казалась столь же опасной. Вот какое на самом деле ее безумие, но оно не заставляет наслаждаться чужими страданиями, а скорее приносит упоение от мести и небывалую страсть, ведь аромат вожделения буквально ввинчивался в ноздри. В прошлый раз, на берегу Рэд-Ривер, он прервал ее транс поцелуем, однако сейчас так поступать рискованно, потому что после питья ее крови он навряд ли сможет остановиться, даже сломанный позвоночник не станет помехой. Годрик решил начать с малого.

— Леона, тот, кто заклеймил меня, уже давно мертв, — вампир отметил, как она замерла в его объятиях. — Я сам отомстил ему, своему создателю.

— Я все еще чувствую его…

— Это может быть Стив Ньюлин или кто-то из его людей, но ты должна услышать, что я скажу — я их прощаю, — Годрик поймал взгляд. Зрачки-точки стали приходить в норму, словно он своими словами снял проклятие. — Я отказываюсь от мести. Посмотри на меня — мне ли ее требовать? Ты сама говорила, что на мне еще есть темные метки.

— Но сияющих намного больше… — ее ярость начала угасать с каждой секундой, пока она скользила взглядом, рассматривая невидимые для него имена. — Я… наверное… сейчас… не в своем уме…

— Я принесу вина и свой кубок, и мы поговорим о моих метках, но рассказывать буду я.

Доктор Людвиг, стоящая на посту у окна в сад, только поджала губы, когда Годрик пролетел мимо нее сначала в гостиную, а потом обратно. За те несколько мгновений, пока он отсутствовал, жрица перевернулась на спину и лежала, закрыв глаза руками — эмоциях набирали силу угрызения совести. А ведь подобные чувства должен испытывать сам Годрик, прозванный Смертью. Он помог Леоне отпить из бокала и сел рядом, не сводя взгляда с вавилонского кубка в руках.

— Мой создатель сопровождал римское войско, которое напало на наше селение. Это было не первое мое сражение, но человек против вампира мало что может сделать. Мне удалось проткнуть его брюхо мечом, пусть я и сам был слаб от ран, поэтому привлек его внимание. Он решил, что убивать такой интересный экземпляр будет слишком расточительным, — Годрик бездумно ощупывал пальцами золотую фигурку крылатого льва, служащую основанием кубка. — Он был гаруспиком, гадателем по внутренностям животных. Другими словами…

— …жрецом. И потрошителем, — закончила за него Леона, едва шевеля губами. — Поэтому ты так напрягся, когда я описала внутренние отличия вампира от человека.

— Да, ему доставляло особенное удовольствие предсказывать по моей печени погоду, что до обращения, что после, — галл сделал вид, что пьет кровь, дабы спрятать за кубком наполовину вылезшие клыки. — Но больше всего ему хотелось сломить мой дух. Он желал, чтобы я пресмыкался у его ног, словно пес, но я сопротивлялся даже после обращения, когда он имел надо мной полную власть создателя. Римляне были очень изобретательны в способах подавления воли раба, а римлянин-вампир изобретательней вдвойне — он просто запретил мне прерывать свою не-жизнь. Я тогда молился всем богам, чтобы они сжалились и подарили смерть, однако они не пожелали слушать. В один день я почувствовал в себе силу, бросил вызов своему создателю. Не сказать, что я победил его честно, но в итоге стал свободен. А еще я был очень озлоблен на богов и тех, кто якобы провозглашает их волю. Тебе всё равно рано или поздно донесут, что это благодаря мне было разрушено большинство святилищ и убито множество служителей. Мне жаль, что я так поступил, они не были виновны в моих бедах, но прошлого не изменишь — я убил всех жрецов, до каких смог добраться, а жриц перед этим еще и осквернил. Я пойму, если ты не сможешь принять моё прошлое.

— А ты сможешь принять моё? — она казалась бледной, несмотря на загар. — Ты знаешь, что Вавилон хотели сдать без боя? Я даже больше скажу, горожане так и сделали — сами открыли ворота перед персами, а те вошли, как избавители от царя-самодура. Представляешь, он умудрился пить со шлюхами вино из священных сосудов Иерусалимского Храма…

— Но историки говорят о резне, пожарах и разрушениях.

— Так и было… Ты же знаешь, как я падка на халяву? Никогда не упущу шанса стащить красивую вещь или что-нибудь вкусное, а мимо вина вообще не прохожу, — Леона протянула руку, касаясь золотой морды льва. — Этот кубок был самым красивым на царском столе, в него не могли налить дешевое пойло, а я хотела пить и не удержалась — опустошила его одним махом. Теперь думаю, что в ближайшее окружение царя Валтасара затесался вампир, но я тогда о вас не знала.

— В кубке была кровь.

— По самые края, Годрик. Я пришла в себя с рассветом, а кругом кучи трупов и руины. Не знаю, сколько ты убил человек за двадцать столетий, но я прервала жизни более чем трех тысяч всего за одну ночь, — лицо жрицы исказилось в страдании, желтые глаза стали ярче от взбухающих слез. — Я должна быть темнее вороны от меток, но не могу их видеть на себе! И никто другой не может! Я исповедовалась несколько лет, но так до сих пор и не знаю, стала ли я хоть чуточку светлее! И боги ничего не говорят! Египтяне называют сенет-нефер и изредка маиет-хеса, но знаешь, как меня нарекли иудеи после Вавилона? За'ам Хаэль! Я чертов Гнев Божий!.. Я просто хотела умереть быстро, не от львиных клыков… — пусть она пыталась изо всех сил сдержать рыдания, но ее горе откликнулось в вампире эхом собственной вины. — За что, Господи?!. Преврати меня в червя и раздави, только прекрати всё это!.. Прошу… Умоляю…

— Тебе пришлось нелегко, Sunnognata, — Годрик лег на траву и осторожно обнял жрицу, не желая тревожить сломанные кости. — Поплачь. В этом нет ничего постыдного.

— Потому что я баба?

— Потому что ты человек.

Она вцепилась в него, как утопающий, и душа у нее стала открыта, словно двери в родной дом. Не надо осуждать древнего вампира за то, что он поддался желанию погрузиться в чужое доверие и испить его до дна, как чашу пленительного яда. Он гладил ее по волосам, шептал слова утешения на старом галльском, потому что сейчас это ей нужно. Потому что в дни черного отчаяния ему очень не хватало кого-то, кто гладил бы по волосам и говорил, что всё пройдет. Потому что они с Леоной так похожи, что ему становится страшно. Потому что если это действительно так, однажды она найдет свой способ «выйти на солнце», и больше никогда не встретит рассвет, протягивая руки к первым лучам, а для Годрика опять настанет беспроглядная ночь, и дело вовсе не в ее защитном даре. Просто из его не-жизни исчезнут последние крохи настоящей жизни.

Когда ее рыдания перешли в бормотания, Годрик понял, что худшее уже позади. Со своим обычным сарказмом, прерываясь на шмыганья носом, Леона рассказала, что вся ее черная работа по большей части попытка богов уязвить ее гордость, а запрет брать деньги за колдовство — способ удерживать в нищете. Не все боги находят в ее принижении удовольствие, но пойти против общего решения не смеют, потому дают легкие задания, вознаграждают щедро и не подталкивают жрицу к жестокости, уважая выбор оставаться собой.

Ее эмоции улеглись, как водная гладь в штиль, потому вампир не ожидал последующих слов:

— Может, мы встретились для того, чтобы ты меня убил, как остальных? Когда я смотрю на тебя и вижу сияющие метки, моя жажда утихает, но если я действительно чудовище, то сверни мне шею прямо сейчас, до рассвета, и скинь в безымянную могилу. Новой метки не появится, потому что я этого прошу. Окажи мне милость, побратим, — она закрыла глаза с покоем приговоренного, смирившегося с казнью. — Только переодень перед похоронами.

— Печалишься о лохмотьях? Ну что ты за мелочная женщина…

— Какая есть, — Леона прислонилась щекой к его татуировке на груди. — Перед оказанием милости спой мне про деву-тролля, как обещал, ведь я мелочная баба.

— А как же всплеск магии? — он погладил пальцами ее висок. — Сюда налетят репортеры, если над моим домом появится северное сияние, да и я отреагирую на колдовство… бурно.

— Я направлю его в землю. Будет у тебя сад, что станет цвести и зимой, и летом, а я сделаю что-то хорошее напоследок, вместо отрывания людям голов, — она почти по-звериному фыркнула, когда упавшая прядь пощекотала нос. — Зачтем это как подарок за недолгое проживание в твоем роскошном замке, сэр Маннелиг.

Они называют себя чудовищами и видят в другом рыцаря в сияющих доспехах, а истина в том, что оба не правы — древний вампир и жрица застряли где-то посередине.

«…Дары твои прекрасны, и рад я был бы им

Но не дочь ты рода людского

Из мрака подземелий идут твои следы

Монстры братья твои все и сестры.

Принцесса горных троллей бежала с криком прочь

Слезы черной слюдой застывали

Не стать мне человеком, лишь ты мог мне помочь

Птицы долго в лесах повторяли.

Сэр Маннелиг, сэр Маннелиг не будешь ли моим?

Я всем сердцем тебя полюбила

Приданное мое, знай, достойно королей

Ответь да мне или нет».

Годрик не то чтобы чувствовал, он видел, как целое море магии стягивается вокруг них, проходит через жрицу в его руках и сразу уходит в землю. Он слышал, как поврежденные после пересадки корни деревьев вгрызаются в камень под слоем почвы. Он видел, как хилые новые ветви дубов и ясеней наливаются силой. Клевер и вьюнок ударились в стремительный рост, едва ли не связывая сплетенные фигуры вампира и жрицы еще крепче. Весь сад захватило буйное цветение, превращая клочок огороженной земли в опушку древнего леса, напитанного магией столь мощно, что лепестки горечавки, цикория и душицы стали похожи на стайки разноцветных светлячков, а зонтики вьюнка засияли как маленькие фонарики. Если бы сэру Маннелигу предложили подобный дар, а не золото с драгоценными камнями, он бы в сей же час согласился взять деву-тролля в жены, потому что монстр не способен на подобное колдовство.

— Om i viljen eller ej, — Годрик пропел последнюю строчку на шведском и принялся неторопливо выпутывать их двоих из плетей вьюнка. — Попробуй поспать до рассвета — я буду тебя охранять от допроса доктора Людвиг.

— Почему передумал сворачивать мне шею?

— Не хочу. И не хотел. Я не желаю обрывать твою жизнь и снова становиться Смертью.

— Хороший ответ, Годрик из Арморики. Теперь ты понимаешь, почему я называю себя «белым мусором» из Оклахомы, а не Гневом Божиим.

— Да, это наш выбор, кем быть, но ты всё равно не «мусор», — вампир сорвал венчик сияющей горечавки и украдкой оставил его в волосах жрицы. Просто для красоты. — Свобода воли — величайший из даров Господа. Он сам сказал мне это во сне.

— Так Он к тебе являлся? Вот старый говню… — в воздухе запахло обещанием грозы. — Молчу-молчу, Отец Небесный.

Пусть обстановка не располагала, но вампир усмехнулся и покачал головой. Господь явно великий злой шутник, если подстроил всё, что происходит и произойдет в будущем, но сейчас Годрик почему-то очень счастлив. Как человек, живущий не больше сотни лет и готовый наслаждаться каждым вздохом.

Доктор Людвиг вышла из дома незадолго до того, как небо начало светлеть. Она села на валун, как и прежде, но поостереглась ворчать, только делала вид, что крайне увлечена рассматриванием волшебного сада и изредка неодобрительно косилась на заснувшую Леону. И особенно на Годрика, держащего жрицу за руку.

— Теперь она знает, — сказал галл с вызовом. — Она приняла это.

— Да уж пока не ослепла, — полудворф кивнула на слабо сияющее разнотравье, и было непонятно, говорит ли она о даре или прощении: — Ты этого не заслуживаешь.

— Но я это получил.

— Вампиры… — врач поджала губы. — Берете, что приглянется, и плевать вам на всех. Дурочка хоть знает, что ты ей и шагу не дашь сделать из дома, раз не можешь повязать кровью? Или ты заморочил ее, клык?

— Вы переходите черту, доктор Людвиг, — голос Годрика стал холоднее айсберга. — Леона пришла ко мне по своему желанию и вольна уйти в любой момент.

— Если в ее глупой голове заведутся мозги, она так и сделает.

— Я бы попросил вас не предпринимать никаких шагов для подобного исхода и не будить мою гостью — у нее была очень тяжелая ночь, — Годрик ощутил приближение восхода. — Я не буду задерживать вас после того, как станете свидетелем исцеления Леоны.

Он ушел в дом за минуту до рассвета и пристально наблюдал через окно с солнцезащитным фильтром за лекаркой, возящейся вокруг спящей Леоны. Доктор Людвиг измеряла пульс, проводила обычные диагностические манипуляции и не заводила опасных разговоров, как вампир и просил. Жрица и так несколько раз порывалась покинуть его, новые причины для ухода ей знать ни к чему.

Первые лучи озарили волшебный сад, полудворф отступила в сторону от женщины. Солнечный ветер охватил жрицу ласковыми объятиями и Годрик даже из дома увидел, как царапины и кровь испарились с нее багровыми хлопьями, синяки исчезли, поломанный позвоночник щелкнул, вставая на место. Нить кровных уз разорвалась, оставляя в мертвом сердце странную пустоту, но его утешало, что последними уловленными эмоциями были облегчение и покой. На Леоне разрыв связи никак не отразился, она даже не проснулась, просто свернулась в клубок, с облегченным вздохом обнимая себя за плечи. Попытки доктора Людвиг разбудить жрицу не привели к успеху, так она и ушла из сада, ни с чем. Годрик тоже остался ни с чем, потому что Леона сейчас мирно сопит на солнце, куда ему нет хода, и явно не собирается просыпаться в ближайшее время.

— Рассказываю один раз, Гаулман, — старуха принялась стягивать с рук резиновые перчатки. — Зубы, кости и глаза у пациентки сейчас самые обычные, все повреждения исчезли, даже сломанные ногти обратно отросли, чего от вашей крови не бывает. Общее состояние на пике физической формы, но я бы не советовала тебе увлекаться с кормлением, если до рассвета далеко, — полудворф сердито сверкнула очками. Особенности питания ночного народа всегда ее раздражали, но раньше она показывала это не столь явно. — Возможно, я свяжусь с тобой, чтобы ты устроил нашу встречу. Не как врача и пациента, а жрицы и просителя. Ты же не станешь препятствовать ее предназначению?

— Если это не будет угрожать жизни и здоровью, — ответил Годрик, продолжая смотреть в окно. — Дабы подобной ситуации со сломанным позвоночником не повторилось, я буду сопровождать ее.

— Вампиры-собственники… Даже не проси меня сейчас перетаскивать ее в дом, — доктор Людвиг со старческим кряхтением удалилась прочь. — Мне слишком много лет, чтобы заниматься подобными делами. Бывай, Гаулман.

Он остался в доме совершенно один, потому что Леона мирно спала на траве. Вызвать Ричарда, чтобы перенес ее под защиту стен? Или оставить на свету, который ей так необходим? Или… попробовать узнать, защищает ли ее кровь от солнца, подобно крови фейри? Он выпил мало, но магии в Леоне больше, чем в жителях Холмов — может сработать.

Галл выставил руку на свет с опаской, ожидая боли и языков пламени, но несколько секунд ничего не происходило, следом прямо сквозь кожу начали испаряться багровые хлопья, как с ран Леоны на новом солнце, а потом пришло дикое жжение, заставившее захлопнуть дверь. Волшебство защищало его всего несколько секунд, и это хорошо — жрицу не получится использовать как кровавый билет для дневных прогулок. Пусть будет так. Пусть Леона спокойно спит на солнце, а потом сама приходит в его комнату, ведь там «компания приятнее».

Трель телефона разорвала тишину гнезда.

— «Создатель, я уловил по Связи твое волнение… Она же не сбежала? Не причинила зла?» — в голосе Эрика прорезалось рычание: — «Если это так, я найду ее, чего бы мне не стоило».

Годрик держал узы между ними закрытыми, но, видимо, часть смогла проскользнуть.

— Всё в порядке, Дитя. Просто в моем гнезде живет Гнев Божий, — Годрик посмотрел через окно в сад, где Леона Лаудвойс, «белый мусор» из Оклахомы, свернулась присвистывающим клубком, а в волосах у нее голубой звездой сиял цветок горечавки. Вампир открыл Связь, чтобы его создание почувствовало завладевшее им чувство нежности. — Гнев Божий отличный компаньон для Смерти, тебе не кажется?

За разговором со своим Ребенком он как-то подзабыл, что только собирался внести отпечаток пальца женщины в настройки замка, но призыв Аполлона нарушил эти планы. В этот раз идеальная память дала сбой.

Из-за выпитой волшебной крови Годрик вышел из дневного оцепенения задолго до заката, очень задолго — он чувствовал, что солнце только приближается к зениту, но в спальне был один, как и во всем гнезде. Леоны не было даже в саду, ее сумка и ритуальные египетские украшения исчезли, только банджо осталось на видном месте в гостиной. Звонок на мобильный закончился механическим голосом автоответчика, сообщающим, что абонента нет в сети. Все-таки ушла… Им овладело столь великое чувство досады, что галл ударил кулаком в стену. Осколки декоративного камня осыпались на пол, секундная боль отогнала разгорающийся гнев.

— А чего я ждал? — вампир слизал кровь с костяшек. — Ее дурман развеялся, на трезвую голову она просто передумала…

Тоска, меланхолия, сокрушение — вот тот букет чувств, готовых опять завладеть им, как перед встречей на крыше отеля «Кармилла». Так бы и было, но чуткий слух уловил шорох подземного рытья в саду и чье-то пыхтение. Мгновения хватило, чтобы оказаться у окна.

Всё это напоминало появление новорожденного вампира — земля в углу огороженного участка вдруг просела, травяной ковер разорвался изнутри, образовывая провал. На свет появилась черная облепленная почвой рука, за ней вторая, а следом на лужайку вылезло существо настолько грязное, что напоминало земляного голема. Недоумение сменилось узнаванием, когда на шее «голема» сверкнули едва видимые из-под грязи золотые чешуйки. Да и одеяние напоминало изорванное платье, в котором она заснула.

— Пиздец, какой же это пиздец… — жрица наполовину залезла обратно в дыру и вытащила из-под земли огромный тяжелый мешок и свою торбу, из которой достала боевой нож. — Такой пиздец, что слов других нет. Пиздетище! Или пиздище? Пиз… Ай, да пофиг…

Когда она поднесла лезвие к груди, Годрик на мгновение испытал страх, но Леона всего лишь разрезала липкие лохмотья от шеи до колен и сорвала их с себя, словно мерзость. Этим зрелищем можно было бы насладиться, если бы не нижнее белье и жирный слой земли на всем теле. Словно уловив его мысли, она направилась к небольшой каморке с садовым инвентарем. Мощная струя воды из шланга смывала черные комья, сверкающие капли стекали по груди к ногам, становясь темными, но сама Леона стала лишь ненамного светлее. Чумазая женщина сердито откинула тяжелые потемневшие волосы назад и пошла к выходу из сада, припечатывая проклятиями каждый шаг:

— Чертова нефть. Чертовы карстовые пещеры. Чертов перепад уровней, — она вошла в дом, быстро хлопнув дверью. Действительно пахнет нефтью, будто она в ней искупалась. Годрик решил не смущать полуголую женщину своим присутствием. — Чертов Тедди, чтоб тебя в Шибальбе боги смерти развлекали! И чертовы! Блядские! Озабоченные! Похотливые! Дворфы-извращенцы!

Что?!

Он оказался рядом в мгновение ока, не подумав, что это обычно приводит людей в состояние паники.

— А-А-А!

Леона, в противоположность обычным испуганным женщинам, попыталась его ударить. Уклониться от ее кулака не составило труда. От последующего молниеносного удара голенью тоже, ведь у вампира были тысячелетия боевого опыта. Гораздо большей неожиданностью для него стал еще один испуганный визг, когда из-за запачканных нефтью ног жрица поскользнулась на мраморных плитах и полетела вниз. Люди хрупкие, им достаточно упасть с высоты собственного роста и неудачно удариться головой, чтобы умереть. Прежде чем Леона достигла пола, галл успел прикрыть ее затылок рукой и затормозить падение, но их положение стало весьма щекотливым, если учесть, что он почти лежит на ней.

— Мать твою!.. — в глазах промелькнуло узнавание, жрица тут же поспешила исправиться: — …благословляю на веки вечные. Годрик, у тебя совесть есть, так людей пугать?!

— Ты вылезла из-под земли в настораживающем виде и упомянула дворфов в ключе, что мне не понравился, — вампир не спешил слезать. Может, потому что ему было вполне удобно и не оставляло сомнений в том, что женщина вернулась. И сбежать из-под него будет проблематично. — Я думал, ты ушла навсегда. Ты оставила на видном месте ценную для тебя вещь и отключила телефон. Ты даже не появилась в моей спальне.

— А как бы я могла туда попасть, без твоей же помощи? Я честно пыталась стучаться и орать, но ты спал мертвым сном, а отпечатки пальцев копировать не умею, — она свела брови. — И я оставила записку, если ты вдруг проснешься. Большую, красивую, и с обещанием вернуться до полудня.

— Где? Я ее не нашел.

— Там, где оставляются все записки. На холодильнике!

— Об этом позже, — Годрик отогнал от себя мысли, что даже измазанная нефтью, она становится все более желанной. Он глубоко вдохнул, чтобы резкий запах отрезвил. — Похотливые дворфы. Я хочу услышать о них.

— Да это фигура речи! По большей части… — глаза Леоны опустились к его груди, потом к своей, едва прикрытой испачканным бюстгальтером. Ритм ее сердца соблазнительно ускорился, даже сквозь черные мазки на щеках проступил румянец. — Поведаю всё в красках, если слезешь с меня и дашь искупаться. И раздобудешь средство для мытья посуды — нефть по-другому быстро не смыть. Om i viljen eller ej?

— Viljen, — он поставил их обоих в вертикальное положение, и тут же отвернулся, направляясь на кухню. — Можешь начинать прямо сейчас. Я услышу тебя из любой части гнезда, если будешь говорить достаточно громко.

— В смысле «из любой части»? Всегда слышишь? Даже когда я в дамской комнате?! Даже когда я… это самое…

— Мне две тысячи лет Леона. Я не глупый мальчишка, чтобы смущаться или смеяться над естественными потребностями организма человека.

— Бл!.. — она опять осеклась. — Досада-то какая!.. А где тут ближайший душ?

— Примыкает к твоей комнате. Это которая «скотобойня».

На холодильнике и правда была записка. Пусть не такая большая, как было обещано, и не очень красивая, да еще и с ужасными ошибками, но содержание полностью передавало характер Леоны:

«Горе мне горе, рыцарь Маннелиг!

Не смагла папасть в твои пакои и рыдала под дверью, пока саленые лужи не разъели кавер. (Наглая лож. Нет у тебя перид дверью кавра, и слез не было). Есле ты помнишь, Даллас уже как сорак лет стоит на пароховой бочке. Я вчера провела разветку и охуе(зачеркнуто) очень сильно огарчилась. Спушусь под землю и папробую справится сваими силами. Есле нет, свяжусь с дварфами. На телифон ни звани — под землей ни ловит сеть. Пастараюсь вернуться до полудня, чтобы мы пошли охотется на наркош. Я точна вернусь — маё банджо аставляю в залог. Чмоки-чмоки.

Твой Гнев Божий(зачеркнуто) Позор Господень. После прачтения сжеч.

P.S. Надеюс, я приду раньши, и ты этово не увидиш — я плоха училась в школе.

P.P.S. Не настолько плохо. Это шутка».

(Это написано с нарочитыми ужасающими ошибками, поэтому привожу отрывок, чтобы автопереводчик смог справиться с этим кошмаром:

"Горе мне горе, сэр Маннелиг!

Не смогла попасть в твои покои и рыдала под дверью, пока соленые лужи не разъели ковер. (Наглая ложь. Нет у тебя перед дверью ковра, и слез не было). Если ты помнишь, Даллас уже как сорок лет стоит на пороховой бочке. Я вчера провела разведку и охуела(зачеркнуто) очень сильно огорчилась. Спущусь под землю и попробую справиться своими силами. Если нет, свяжусь с дворфами. На телефон не звони — под землей не ловит сеть. Постараюсь вернуться до полудня, чтобы мы пошли охотиться на наркоманов. Я точно вернусь — моё банджо оставляю в залог. Чмоки-чмоки.

Твой Гнев Божий(зачеркнуто) Позор Господень. После прочтения сжечь.

P.S. Надеюсь, я приду раньше, и ты этого не увидишь — я плохо училась в школе.

P.P.S. Не настолько плохо. Это шутка".)

Галл за две тысячи лет получал много писем, но никогда с такими ужасающе нарочитыми ошибками. Записку он ни за что не сожжет — оставит на память. Ну что за женщина… Еще и упряма, как ослица — начала рассказывать только после того, как он передал ей средство для мытья посуды.

Она проснулась примерно через пару часов после рассвета, отдохнувшая и полная сил, что наверняка стало результатом остаточных свойств крови вампира. К сожалению, нетипичная забывчивость Годрика сыграла с ней дурную шутку, ведь все ее вещи остались в шкафу в спальне, куда ей не было пути. Раз платье и так испорчено, Леона решила убить его окончательно — обратилась к богам подземья с просьбой открыть ей ход к «пороховой бочке», то есть к карстовым пещерам под Далласом, заполненными взрывной смесью из нефти, газа и магии. У нее была составлена карта пустот, так что план был прост: колдовством разделить «напалм» обратно на составляющие, пробить между пещерами штреки, соединяя их в одну сеть, пробурить длинный ход за пределы города и вытянуть горючее туда, подальше от людей. План вполне выполнимый по силам для ведьмы, но не для дилетанта — из первой же пробитой дыры на нее хлынул черный поток, едва не утопивший Леону в нефти.

Годрику пришлось призвать всё свое терпение, чтобы не ворваться в ванную, вытащить жрицу из душа и унести в свою спальню, чьи стены укреплены достаточно, чтобы выдержать взрыв. Она могла погибнуть! Причем глупо и бездарно. И на этот раз у него не было бы даже отрубленной руки, дабы устроить похороны!

— Дворфы, Леона, — напомнил он ей, заставляя себя вспомнить клятву богам никогда не лишать жрицу свободы. Очень неосмотрительная клятва. — Похотливые дворфы.

— Говорю сразу, порнухи не будет, — прозвучало из-за закрытой двери.

Дворфы — истинные жители подземья, дети древней Ёрд, незыблемой богини земной тверди. Они вышли из камней, не успел зов жрицы затихнуть под сводами затопленной пещеры, и забрали в свой город, находящийся непонятно где. Их лекари помогли Леоне быстро избавиться от нечаянно проглоченной нефти, подлечили от отравления и предложили свое гостеприимство. Вместе с баней, пиром, свадебным платьем и предложением выполнить за нее работу, если она останется под землей почти на год, понесет и родит одаренное дитя, которое придется оставить карликам. Доктор Людвиг, старая карга… «Никто на земле не узнает личных подробностей». На земле — нет, под землей — да. В Годрике чуть не проснулось жадное чудовище, готовое отрывать головы за попытку забрать ЕГО жрицу, но он обошелся одним только оглушительным рыком.

— Ага-ага. Я так же на них зарычала, — в ванной утих шум воды. — Просто традиции у них такие — начинать торговаться с самого наглого предложения. Про ожерелье Фрейи знаешь?

— Брисингамен, — Годрик вспомнил, как Эрик долгими северными ночами посвящал его в скандинавский эпос. — Богиня Фрейя прельстилась ожерельем, прекрасней которого нет, но создавшие его четверо братьев-дворфов запросили не золото, а чтобы она четыре ночи провела в их пещере, разделив ложе со всеми четырьмя братьями сразу.

— Она просто посчитала себя слишком гордой, чтобы торговаться. Так бы обошлась поцелуем взасос. Вот я торговалась как чёрт. Ну и разрушила пару зданий. Нечаянно… Но они и так были под снос! Жаль, что одно из них было баней… Помыться так и не получилось, м-да.

Дворфы согласились на колдовство. Солнечное колдовство, если быть точным. Тот мешок, что Леона вытянула из дыры в земле, наполнен полыми золотыми шарами. Хотя бы половину из них она обязалась превратить в маленькие настоящие солнца для освещения подземных городов. Но так как такая магия слишком редка и ценна, в дополнение к шахтерской работе Леона затребовала себе как можно скорее несколько подвесок для египетского ожерелья и специальную ручку-футляр для зуба крокодила Хаэ, который теперь у нее вместо вольфрамовой «чертилки», бесславно утонувшей в водах Рэд-Ривер. После таких торгов карлики ударили с жрицей по рукам и провели для нее магическую тропу прямо в сад Годрика, но так как в ней нет ни капли от крови дворфа, пришлось преодолевать последний ярд земной тверди самостоятельно.

— Как в фильмах про зомби, — женщина вышла из ванной комнаты, завернутая в полотенце, и выглядело оно на ней крайне греховно, раз открывало верх груди и сильные ноги. Глаза цвета верескового меда скользнули по вампиру сверху вниз. — М-да… Не стоило тебя обнимать до похода в душ. Снимай грязную рубашку — я ее постираю.

— Не беспокойся об этом, — Годрик надел на лицо маску спокойствия. — У меня достаточно одежды, чтобы просто выкинуть испорченную вещь.

— Да чего она испорченная-то? — Леона указала на себя пальцем, горделиво задирая подбородок. — Перед тобой самая крутая в мире прачка — я портки Одина от крови йотунов так отстирала, что они стали как новенькие!

— «Портки Одина»… Даже не знаю, восхитился бы от твоих слов Эрик, или оскорбился. Он всё же викинг, — галл принялся расстегивать пуговицы рубашки.

Глаза жрицы остекленели, как при гламуре, скулы и уши тронул нежный румянец, сердце ускорило ритм. Интересно… Она не может смотреть на него обнаженного, но не в силах отвести взгляда, когда он раздевается. И вчера Леона отреагировала на него, как на мужчину, а не мальчика, хоть и попыталась скрыть призрак вожделения за шутками, но кровные узы выдали ее с головой. Годрик не умел соблазнять — если женщины приходили сами, то уже были готовы лечь под него по движению брови, но ведь никогда не поздно познавать новое? Пусть Леона блюдет целибат, вампир не станет тащить ее на ложе. Это будет… игрой, маленькой местью. За сокрытие боли от сломанных костей, за богопротивную просьбу убить, за тот раз, когда она во время безумия жарко лизнула его в подбородок, да за что угодно. Леона ведь любит месть? Это придется ей по вкусу.

Годрик расстегивал каждую пуговицу с наигранной неохотой, словно один за одним сдавал города врагу. Брови Леоны поднимались всё выше, дыхание участилось, а когда он стянул рубашку с плеч, полотенце не смогло сдержать слабого запаха вожделения. Она мельком облизнула губы, протягивая руку за испачканной одеждой, но Годрик вместо этого разорвал снятую рубашку надвое и поскорее прошел мимо замершей женщины, чтобы она не заметила, что вожделение коснулось не только ее.

— Я пригласил тебя в мое гнездо не для того, чтобы нагрузить черной работой. Ты здесь желанная гостья, а не прачка. Наслаждайся отдыхом, — галл выбросил лохмотья в мусорную корзину. Обнаженную спину жег чужой взгляд, скользя от шеи до пояса. — И видом.

— Ах ты змей! — она стукнула кулаком по косяку. — А чего штаны не порвал? Они тоже грязные.

— Если так подумать… — Годрик повернулся, хватаясь за пуговицу брюк. — Ты права.

Леону как ветром сдуло.

Вампир забыл, когда в последний раз так смеялся. Где-то в Шривпорте один викинг неожиданно для себя проснулся от ощущения небывалого веселья, усмехнулся и снова умер на день.

ПРИМЕЧАНИЯ:

"Асгардец Видар раздавит его череп железным башмаком" - в сагах «толстая обувь» Видара описывается как состоящая из всех дополнительных частей кожи, которые люди вырезали из собственных ботинок на пальцах и пятках, собранных богом на протяжении всех времен. Поэтому всякий, кто достаточно озабочен тем, чтобы оказать помощь богам, должен выбросить эти части. Очень занятно, но пусть его башмак останется просто железным))

Имя Маахеса переводится с египетского как "свирепый лев", его часто изображали с ножами в обоих руках.

Про вороного жеребца Чернобога ничего не знаю, пришлось придумать.

За'ам Хаэль - זעם האל (ивр.), za'am hael. Собственно, "гнев божий".

Шибальба - преисподняя у майя.

Историю, как Фрейя за ожерелье Брисингамен спала с гномами, придумала вовсе не я - все придумано до нас. Любовь дворфов к торгам пришлось придумать.