Годрик две тысячи лет жил в ночи, таился у домов и слушал, как под защитой стен матери рассказывают чадам сказки. Были там истории и о волшебных девах, коих ловкие и смелые мужи, пройдя суровые испытания, делали своими законными жёнами. Смертные рассказывали сказки так, словно девы безмерно желали соединиться с избранниками, но люди забывали, кто придумывал задания для женихов — чаще всего сами невесты. Они просто не желали выходить замуж, потому и испытания были невыполнимыми, чтобы девы могли притворно вздыхать, что нет достойного их молодца, и продолжать жить одинокой свободной жизнью.

«Когда солнце погаснет, тогда я выйду за тебя замуж».

Годрик не уставал напоминать Леоне её слова, подначивая так и этак, а теперь солнце спряталось за горизонтом, словно решило стать его сообщником. Не знак ли это, что боги хотят их союза?

— Нет, чëрт возьми! — отрицала очевидное Леона, пока Годрик вытаскивал её из сугроба. — Никакой свадьбы! Никакого алтаря, колец и белого платья! Мы и так неплохо живём!

— Зачем же сразу белое платье? Я думал увидеть тебя в багровом, — вампир принялся отряхивать её от снега, но на деле больше оглаживал руками задницу. — Я немного знаю о традициях эскимосов. Мужчина должен отработать свой срок на тестя и обменяться с невестой подарками, но прежде всего — преподнести одежду. Разве я не одел тебя в шелка? Разве мы не обменивались дарами? Разве я не исполняю волю Бога-Создателя, вызвавшись быть твоим защитником? В глазах этого северного народа мы уже женаты.

— Я тоже кой-чего знаю, — Леона сердито отодвинула его руки. — Настоящей семьёй мы станем, когда построим свой вигвам и сможем завести ребёнка, а шаман скажет над нами слово! — она заметила угасшую улыбку вампира. — Прости... Не хотела давить на больное...

— Такова моя природа, Sunnognata, — он отвёл взгляд на ледяную пустошь с редкими низкими кустиками. — Жаль, что это не окраина Далласа — я бы занялся с тобой любовью в источнике Сехмет.

— Не надо об этом думать... — жрица взяла его за руку. — Ты ведь знаешь, что мне не позволят избегать солнца.

Это бесполезно — они не встретят рассвета всего два месяца, да и вне источника вампиры бесплодны. Создания мрака, чья суть только забирать жизнь, а не давать. Годрик сжал в ответ холодные пальцы возлюбленной.

— Ты замёрзла. Пойдём в тепло.

То, что они решили задержаться до окончания полярной ночи, не сильно всполошило племя — если духи захотели остаться, так тому и быть, ведь им лучше видно, а простым охотникам в высокие сферы лезть не следует. «Живости» Леоны тоже сами нашли объяснение — жестами показали, что она отдала часть своего магического естества людям, когда сотворила крохотный «Бьель» и стала лечить раненых, а в ответ племя поделилось с ней своей сутью живых людей. «Ты — мне, я — тебе». Их понятие честного обмена и помогло Годрику «договориться» о проживании в тепле — вместе с Леоной ушёл к ледяному побережью, убил там моржа и на плечах принёс в стойбище. Вампир бросил его под ноги шамана и недвусмысленно показал сначала на себя с жрицей, потом на моржа, на чум и жестами изобразил, что добыча будет не единственной. Старик только беззубо пожевал сухими губами и кивнул, отчего прошуршала занавесь из бусинок и ракушек перед его лицом. Дело сделано — до окончания полярной ночи они часть племени, а Годрик — новый охотник взамен занедуживших.

Для эскимосов они и правда были мужем и женой — ближе к ночи им постелили вместе, выделив для укрывания одну большую шкуру на двоих, но... После объятий Леона не заснула, а только начала сильнее дрожать и клацать зубами.

— У меня слишком холодное тело... — Годрик начал выбираться из-под шкур. — Я не могу тебя согреть.

— П-подожди, — она схватила за руку. — Н-надо только п-потерпеть, и ты станешь тёплым от м-меня.

— Нет, — он всё-таки вылез и укутал свою женщину в меховой кокон, ещё и волчьим плащом сверху укрыл. — Я не хочу, чтобы ты заболела.

— Б-блин... А может, таблеток потом выпью?

— Нет, Sunnognata, — он обнял её через все слои одежды и шкур. — Спи.

От него всё ещё исходило северное сияние, это не давало Леоне крепко заснуть. Годрик просто сел у слабо горящего костра в центре чума и подкинул дров. Немного, только чтобы огонь не погас, но это разбудило шамана. Он по-старчески кряхтел, вылезая из-под шкур, его колени хрустели громче, чем перестук грубых бусин на ритуальной шапке. Годрик подумал, что тот решил сходить до ветру, но шаман сел рядом с ним и просто стал смотреть в огонь.

— Кынык, — спустя некоторое время указал он на пламя. — Сюнат, — позвенел бусинами на шапке и на шее. Подëргал себя за меховые штаны, — Кулъигык. Хуана кулъигык, — и чтобы Годрик точно понял, осторожно дёрнул его за джинсы. — Ылъпык кулъигык!

Значит, пытается научить языку и наладить общение. Благодаря эйдетической памяти вампира это займёт совсем мало времени. Две недели, может, одну, если язык эскимосов беден на многообразие слов.

— Брюки, — подхватил Годрик, указывая попеременно на современные джинсы и на вывернутый наружу мех. — Брюки — кулъигык. Огонь — кынык. Бусы — сюнат.

Шаман одобрительно закивал и стал указывать на спящих женщин.

— Агнак-агнак-агнак — агнат, — на женщину, которая осталась спать под шкурами на его месте, на жену. — Нулик. Хуана нулик, — его палец вытянулся в направлении ворочающейся Леоны. — Ылъпык нулик? — «твоя жена?»

— Хуана агнак, — «моя женщина». Потом подумал и добавил «станет женой»: — Лъйгакук нулик.

— А-а-а... Укухак! — «невеста».

Раньше Годрику приходилось учить новые языки только подсматривая и подслушивая из тени, у него по большей части не было такого терпеливого учителя, как этот шаман в богом забытой тундре. Он ошибся — изучение эскимосской речи скорее всего займёт лишь неделю.

Или ещё меньше, учитывая, что полярная ночь уничтожила притяжение солнца и Годрик больше не впадает в смертный сон. Вообще.

Морж был подчистую съеден уже на второй день. Годрик настолько продвинулся в познании языка, что смог объяснить племени, куда он сейчас уйдёт и как скоро вернётся, а также наказал не обижать его «укухак», то есть невесту. Для Леоны же был дан отдельный инструктаж.

— Добычи возьму побольше, с запасом. Я видел у тебя пистолет. Заряди и держи его при себе — я постараюсь не уходить далеко.

Годрик перекинул через плечо ремень колчана, что было не очень просто сделать из-за объёмной зимней одежды. Хотя что лук, что куртка ему были не нужны для охоты, только для отвода глаз.

— Они не знают, что я вампир. Если почувствуешь от них малейшую угрозу, один раз выстрели в воздух, и я прилечу так быстро, как смогу. Тебе наказали сохранить их жизни до рассвета — я не буду их убивать, а моего знания языка теперь хватит для зачарования, — он коснулся тёплой щеки, румяной от мороза. — Главное — сбереги себя. Я взял бы тебя с собой, но ты плохо выносишь холод.

— Врали продавцы, что в этом пуховике можно спать на снегу, — она потерлась об его руку. — Возвращайся ко мне, Годрик из Арморики. Только... — замялась, прикусив губу.

— Что, сердце моё?

— Попробуй найти кого-нибудь кроме моржа — он настолько жирный, что у меня второй день желчь к горлу подступает.

— Пинилъюку.

— Чë? Куда ты меня послал?

— Я сказал: «Хорошо», — Годрик плотнее надвинул её капюшон и не отказал себе в шутке: — Изучай язык эскимосов и не смей отнекиваться, что плохо училась в школе.

— Хорошо. То есть, пилъюгак.

— Пи-нилъ-ю-ку.

— А я так и сказала.

— Нет, ты сказала: «Война», а не: «Хорошо», — вампир не смог промолчать. — Даже твои оговорки намекают на скрытую суть, моя гневливая львица.

— Эй! Мы ж договорились больше не поминать Сехмет!

— А я имел в виду Леону Лаудвойс, самую яростную девушку во всей Оклахоме.

— Выкрутился, хитрый змей...

Это суровый край. Быть здесь охотником сложно — дичь рассеяна на огромных территориях, да ещё и мороз не даёт расслабиться, но это только если ты человек, а не вампир. Годрик чуял зверей раньше, чем их видел. Годрику не надо было натягивать тетиву и прицеливаться — он просто очень быстро подбегал к дичи и протыкал сердце зажатой в руке стрелой, чтобы и видимость обычной охоты создать, и божественное оружие избавить от заурядности. Он убил нового моржа, наловил полдесятка зайцев-беляков для Леоны, на морских льдах ему повезло добыть нерпу и Годрик остановился у полыньи — в толще студеной воды лениво изгибались тёмные спины крупных рыбин. Мясо должно быть не слишком жирным, его женщина не станет мучиться животом, но просто так рыбу не поймать — ни гарпуна, ни остроги. Придётся голышом лезть в прорубь, но ведь его всё равно никто не видит. И никто не удивится, как это ему так не холодно в ледяной воде.

Годрик снял куртку со свитером, ботинки и носки, избавился от рубашки и уже взялся за пуговицу штанов, как над тундрой прогремел звук далёкого выстрела. Ещё один, ещё и ещё, а ведь он просил выстрелить единожды — на Леону нападают прямо сейчас. Много врагов.

Снег закручивался за ним белым вихрем, встречный ветер стремился содрать с шеи торквес и вырвать из рук лук со стрелами, когда Годрик взлетел повыше и вскинул оружие, только стал различим дым от кострищ.

Десяток чумов, под сотню диких оголодавших волков, около двадцати фигурок в одежде из шкур нервно размахивают копьями. Старики, женщины, дети, раненый охотник, который только сегодня смог подняться с постели, и среди них Леона в пуховике — в одной руке пистолет, в другой блестит гранью «Мясорубки» нож. Пистолет щелкнул пустым магазином, один из волков осмелел, прыгнул на неё, пока она повернулась к соратникам, крича: «Пилъюгак», — «война»... Годрик отпустил тетиву.

Лук Артемис драгоценен не только материалом — пущенные из него стрелы летят быстрее мыслей. Стальное оперение исчезло в ту же секунду, чтобы появиться между рёбер мгновенно убитого волка. Новая стрела — новая поражённая цель, пока вампир летит со снежным ураганом за спиной, словно сама зима стала его крыльями.

Колчан опустел. Из обезумевших от голода волков жива ещё половина. Из свидетелей — всё племя. И Леона, с яростным криком всадившая нож в брюхо очередному прыгнувшему хищнику, но получившая от него предсмертный удар лапой по лицу. Годрик не упал, подобно пафосному Супермену впечатывая кулак в обледеневшую землю. Он пролетел над ней смертельным вихрем, сгребая сразу трёх волков, и сдавил их так сильно, что кровь брызнула их пастей, а поджарые брюха лопнули. Переломанными волками он сбил нескольких живых и в мгновение оказался рядом с Леоной, даже не замечающей, как лицо заливает кровь из раны от когтей.

— Sunnogenus, ты как?

— Пилъюгак! Война! — она с безумным сверканием глаз вскинула нож. — Убьём их всех! Пилъюгак!

Пусть сейчас она не богиня и кругом не жаркие пески, а промозглая тундра, люди не могли не поддаться её зову. Как и Годрик, хотя его амулет должен отсекать божественное очарование, но Леона была так прекрасна в своей ярости... Вампир по имени Смерть вернулся. Вернулся, чтобы защищать, и эта битва показалась ему слаще убийства создателя, ведь после того, как был убит последний волк, эскимосы пусть и не торопились подходить к нему ближе, полуобнаженному на лютом морозе и заляпанному кровью, но прославляли его и победно потрясали своим примитивным оружием. Только шаман сохранял спокойствие, словно ничего не произошло.

Когда люди немного успокоились и принялись спускать с волков шкуры, старик ушёл в чум и вернулся с пучком тлеющих трав. Старый, дряхлый, высохший, но как молодой прыгнул в сторону, заводя монотонную грубую песню. Он вычерчивал дымом неведомые знаки, зачерпывал воздух над мертвыми тушами и бросал его в тундру в фигурах первобытного танца. Годрик вообще ничего не понимал до момента, пока Леона не объяснила:

— Шаман благодарит волков за то, что они пришли к нам в гости, и провожает с почестями, чтобы не обиделись и не вернулись с местью, — она шикнула, когда вампир украдкой проколол себе палец и залечил её царапины на лице. — Эй, я хотела себе крутой боевой шрам.

— Шрамы украшают только мужчин, сердце моё.

— Сексист, — она обняла его в противовес ворчанию, ещё больше пачкаясь в крови. — Все видели, как ты прилетел и разорвал волков голыми руками. Мы спалились, солнце моё... Сваливаем, пока ветер без камней?

— Подождём.

Шаман в своём танце оказался рядом с ними. Он окурил дымом жрицу и вампира, но «провожать» их в тундру не стал, а вообще остановился и указал на неободранные туши, которые племя просто стащило в две кучи — побольше и поменьше.

— «Твоя добыча, дух. Твоя и твоей укухак. Вам свежевать, вам выделывать».

— «Хорошо», — ответил Годрик на его языке. — «У моря осталась моя одежда, морж с нерпой и одна рука беляков. Пусть их заберут».

— «Много добычи. Нарты запрягать придётся. Сам поеду, две руки помощников возьму».

Вампир ещё раз посмотрел на племя. Сидят на корточках, споро снимают с волков шкуры, пока туши не промерзли насквозь, без страха переговариваются между собой и их нисколько не беспокоит, что Годрик буквально только что упал с неба, двигался быстрее ветра и прямо сейчас спокойно стоит босым посреди мороза, а его полуобнаженное тело с ног до головы забрызгано кровью.

— Странные люди... — он зачерпнул снег, принимаясь стирать с себя кровь, и обратился к Леоне: — Те две кучи — наши.

— Ох, блин... Это на пару суток.

— Пока будем работать, постараемся сильнее влиться в племя, — он ещё раз посмотрел на эскимосов, подмечая правильные движения. — Вместе управимся до ночи. Нет смысла больше скрывать мою скорость.

Они вдвоём закончили обдирать своих три десятка волков быстрее прочих, но это было только началом. С изнанки следовало кремниевым скребком снять плёнку и жир, с помощью вбитых в землю колышков растянуть шкуры мехом вниз и оставить их вымораживаться. Пяток необработанных мехов женщины племени подсказали забрать с собой в чум, и уже там посадили рядом с собой Леону, выдав ей полукруглый женский нож — уляк. Одна помогает держать шкуру натянутой, вторая счищает с изнанки лишнее, потом на мездру намазывают кашицу из грубо смолотых зёрен и скатывают, чтобы оставить на сутки в тепле. Уже потом их подсушат и будут снова скоблить, пока мездра не станет абсолютно чистой, а следом настанет время умягчение шкуры специальной зубчатой мялкой. Выделка — дело небыстрое. После всего этого шкуру подвесят над костром, чтобы она продымилась за несколько дней, стала непроницаемой для влаги, и только тогда она будет считаться подходящей для шитья обуви.

Пока Леона постигала хитрости почти первобытной жизни, Годрик сидел с остальными мужчинами. Ему протянули кусок жаренного моржа — он отказался. Горячий отвар из каких-то трав — передал плошку следующему и стал наблюдать, как Леона вполне привычно елозит кромкой ножа по мездре и пытается повторять слова за наставницами — выделка шкур для неё не нова.

Он среди соратников отдыхает после охоты и битвы, его женщина занимается хозяйством. Не так ли ему было суждено жить, если бы римляне остались в своих землях? Ни страданий в рабстве, ни всеобщей ненависти после обретения свободы, ни рек пролитой крови...

Запах крови ударил в ноздри. Нет, не человеческой — отвар в плошке сменили на кровь оленя.

— «Пей», — сказал один из мужчин, облизывая красные губы. — «Тёплая. С моего карибу взяли немного. Пей-пей, сильнее станешь, укухак свою согреешь ночью, а то она всё одна ворочается».

Кровь отдавала неприятной медью и привкусом ягеля. Годрик не стал её глотать, а оставил во рту и через минуту вышел из чума. Сразу за порогом он выплюнул эту мерзость. Может, парная оленья кровь придаёт эскимосам здоровья и мужской силы, но для вампиров она бесполезна, как копия яблока из воска, и ещё ужаснее на вкус.

Шаман тоже вышел из душного чума, поджигая трубку с сушеными мухоморами угольком из костра. По обыкновению, он не торопился заводить разговор, а просто стоял рядом, смотрел в ту же сторону и мычал на одной ноте свою очередную ритуальную песню. Годрик уже хотел вернуться к Леоне, когда старик протянул ему раскуренную трубку, но получил лишь отказ. Он ему не расстроился, однако молчание прервал.

— «Предки сказали, что ты не анирник, добрый дух, а туурнгак — злой».

— «Ты прав, шаман. Я был туурнгак много лет и зим, но решил перестать им быть, однако если моя женщина пострадает»...

— «Ты оторвëшь головы молодым и старым охотникам, порубишь детей на куски и засунешь обратно в развëрстые чрева мёртвых матерей», — старик пыхнул трубкой. — «Духи рассказали мне о твоих жестокостях, из-за коих тебя стали бояться даже другие туурнгаит».

— «И что теперь»?

— «Ничего», — шаман посмотрел на невидимый горизонт, где заснеженные небеса смешивались во тьме с ледяной пустошью. — «Все духи, и анирниит и туурнгаит, могут убить человека, если их прогневить нарушением табу. Мы тебя не гневали, не будем и начинать. Глядишь, выживем, раз туурнгак спас нас сегодня ради своей укухак».

— «Мы с моей невестой уйдём, как только появится солнце. Я вас не трону».

— «Хорошо», — он опять пыхнул трубкой. — «Духи рассказали мне, что питаешься ты жизнью из жил людей. Анылги, Нанухак и хромая Нагуя стары и немощны, я тоже — племя без нас не погибнет, только станет меньше голодных ртов. Мы согласны стать твоей пищей, если не тронешь остальных».

— Я больше не пью кровь людей, старик! — рыкнул Годрик на английском, от гнева едва удержав клыки в дëснах. Продолжить пришлось на языке племени: — «Не смей предлагать мне подобное».

— «Ночь длинна, а духи ведают будущее», — он без страха развернулся и стал просто уходить. — «Кто знает, что произойдёт»...

Ко времени, когда небо чуть посветлело, каждый член племени знал, что Годрик — туурнгак, но свой туурнгак. Однако всё, что их озаботило, так это вопрос, у всех ли злых духов такие же татуировки на ключицах и бицепсах. На этот раз галл выразил своё неудовольствие опущенными клыками и очень вежливо попросил больше не называть его злым духом.

Теперь они с жрицей стали для племени «ия-тунту» — «оленеглазыми», потому что разрез глаз эскимосов был куда как меньше европейского. Леону это развеселило.

— Прикинь, какими офигевшими мы им поначалу казались, пока они не разобрались, что это наше обычное состояние. В смысле, широко открытые глаза, — она понизила голос и заговорчески прикрыла рот ладонью. — Если бы мне доверили дать прозвище, я бы назвала таких людей... «охуевлëнными».

— Хорошо, что тебе никто не доверяет имянаречение, — сказал он, обнимая её одной рукой. — Как твой желудок? Привык к жирной пище?

— Буэ... Не напоминай мне о морже — у меня его привкус уже неделю с языка не сходит.

Годрик больше не скрывал своей природы. Ночью не притворялся спящим, ведь без притяжения солнца нет и смертного сна. Если надо, двигался со всей скоростью, на охоте с выздоравливающими охотниками носил на плече целые туши, даже ходил поначалу только в джинсах и ботинках, чтобы не примерзать ко льду, но Леона натянула на него тонкий джемпер и накинула на плечи первую выделанную до мягкости шкуру, на которой «для антуража» оставила болтаться волчий хвост с мордой. Сказала, что нечего ему ходить полуголым перед другими женщинами и заставлять её ревновать.

— Какой мужчина! Защищает, приносит мне мамонта, шкур добыл целый мешок... Мечта, а не мужик! А красивый какой... Все девки глаза сломали — уж я вижу, как на тебя бабы пялятся.

— Вот и выходи за меня замуж, чтобы другая не увела.

— Э-э-э... Опасно тебя хвалить, Годрик из Арморики. Всё ты к одному сводишь.

Вторая неделя стала подходить к концу, когда Леона отозвала его в сторону и попросила принести побольше ягеля. Может, решила сделать себе подушку? Но мох был высушен у костра, разделён на части и завернут в разорванную на куски футболку. Годрик взял один свёрток, чтобы лучше рассмотреть.

— Они не больше ладони. Зачем тебе такая вещь?

— Отдай! — Леона почему-то резко покраснела. — Это... Это... Это секрет! Хотя для тебя это навряд ли останется тайной... надолго...

— Не понял.

— Эмн... Э-э-э... Ох... Прокладки это! — она вырвала свёрток из его рук. — Две недели без солнца, «да прольются багровые реки» и всё такое прочее...

— У тебя должна начаться менструация?

— Да, чëрт возьми!

Она покраснела ещё больше, хотя куда уж дальше. От этого её запах стал пленительнее и вампир глотнул слюну — за две недели впитанная магия иссякла, сияние погасло, а голод начал нагонять его. Однако в ситуации есть плюс. Годрик почти замурлыкал.

— Менструальная кровь для нас имеет удивительный оттенок, сравнимый разве что с благородной горчинкой лучшего швейцарского шоколада, — он потерся носом о кожу за красным ухом и прошептал: — Буду с нетерпением ждать момента, когда мой язык окажется между твоих бёдер.

— Годрик!

— Я даже согрею его, чтобы ты не мёрзла...

— Ах ты!.. Ëбарь-террорист ты, а не змей! Две недели меня на голодном пайке держишь и только дразнишься!

— Не хочу, чтобы ты заболела от моих холодных объятий.

Давно он с таким предвкушением не ожидал кормления. Ходил с широкой улыбкой, принюхивался каждый раз, когда оказывался рядом с Леоной, ловил её взгляд и даже иногда демонстративно облизывал нижнюю губу, чем бросал жрицу в возмущенную краску. Смешная... Однако с каждой сменой ночи на сумерки и обратно она становилась всё встревоженней.

— Не наступает у меня «страстнАя неделя»... Наверное, отморозила себе чего...

— Это от голода, — Годрик коснулся её похудевшей щеки. — Пусть местная пища для тебя непривычна, но ты слишком мало ешь. Я попробую найти для тебя что-нибудь полегче жирного моржа.

— Буэ... Не напоминай о морже.

Он приносил ей зайцев, но они были слишком жирными. Он ловил в море сёмгу, но она тоже почему-то оказалась слишком жирной для человека, привыкшего добавлять в рацион овощи и фрукты, а злаков у племени было припасено очень мало. Итогом стала трёхдневная экспедиция далеко на юг, где климат мягче и людей больше. Да, он воровал чужие припасы, но брал понемногу, чтобы обокраденные сами до весны не умерли от голода. Почти бездонный мешок Эк-Чуаха наполнился овощами и зерном почти наполовину, когда Годрик решил, что хватит, и взлетел с курсом на Полярную звезду. На Унпенер, своим лучом соединяющую Нижний, Средний и Верхний миры, словно ось колесницы, вокруг которой вращаются все остальные звезды — таковы поверья племени, где они с жрицей уже стали своими.

На полпути к стойбищу под ним раскинулись замёрзшие болота. Эрик рассказывал, что в детстве иногда убегал на топкий берег озера за подснежной брусникой и получал за это выговор от матери-королевы — за занятие совсем уж бедняцким делом. Годрик просто наудачу раскопал снег и с победой заметил среди белизны зелёные листочки и яркие алые плоды. Будет у его женщины праздник, ведь от ягод она никогда не отказывалась. Однако Леона при виде целой кучи брусники почему-то расплакалась.

— Sunnognata, ты чего?

— Это от счастья... Просто это так мило... — она застенчиво стёрла кулаком слезу и заметила раздутые ноздри. — Не принюхивайся — багровые реки всё ещё задерживаются.

— В бруснике много витаминов. Попробуй смешать толченые ягоды с горячей водой.

— Хорошо, — и снова всхлипнула. — Не знаю, почему не могу остановиться.

— Странно видеть тебя такой...

— Тряпкой и размазней, да?

— ...уязвимой, — Годрик развёл руки. — Иди ко мне. Но сначала укутайся в шкуры, чтобы не простыть от моего холода.

— А так хочется обниматься голышом...

— Нельзя — замëрзнешь.

— Чëрт...

Напиток из брусники вернул ей румянец и аппетит, но не лунный цикл. Хотя аппетит тоже надолго не задержался.

Через два дня Леона съела свою ячменную кашу, дополнила её кусочком мяса и уже стала картинно облизываться на акутак, эскимосское «мороженое» из перетëртых ягод морошки и брусники, взбитых с оленьим жиром, как резко побледнела и выбежала прочь из общего чума, затыкая рот ладонью. Спустя секунду снаружи раздался звук судорожно выворачиваемого желудка. Присутствующие на обеде члены племени только пожали плечами и продолжили есть, словно ничего не случилось, а Годрик не мог делать вид, что всё в порядке — вышел.

Леона стояла согнувшись, опираясь одной рукой о колено, а второй вытирала лицо снегом.

— От оленьего жира так несëт вонючей коровой... Уэф... Только продукты перевела, — она закидала ногой пятно пережëванной пищи. — Так надолго я без солнца ещё не оставалась. Может, после Серенгети я должна была заболеть и сдохнуть, но счётчик стал обнуляться?

— Даже слышать этого не хочу, — вампир убрал от её лица выбившуюся прядь. — Если тебе станет хуже, мы просто улетим на юг и поднимемся повыше, где должно быть солнце, а потом быстро вернёмся.

Годрик с болью отметил, что румянец не торопится возвращаться на загорелую кожу, а предположение о смертельной болезни вполне может быть верным — запах его женщины стал почти неуловимо меняться. Очень похоже на... Годрик не поверил своей догадке, расстегнул пуховик Леоны, опустился на колени и прислонил ухо к её животу. Так и есть — у неё в чреве появилось крохотное, слабое и едва заметное...

— Второе сердцебиение... Ты носишь дитя под сердцем... — Годрик так и не поднялся с колен, а в его голове крутилось множество мыслей, тут же поспешно вышедших через рот. — Мы пришли сюда почти сразу после нового солнца. Целый месяц сплошной ночи, я не в состоянии тебя согреть...

Молчи-молчи-молчи! Нет...

— ...пока я ходил на охоту, тебя согрел кто-то другой? Один из тех раненых, у чьих постелей ты сидела дни напролёт, пока они не поправились?

Щеку обожгла хлесткая пощёчина.

— Да как ты посмел назвать меня шлюхой?!

Потом вторая.

— Идиот! Ненавижу тебя!

Жрица унеслась прочь, а вампир так и стоял на коленях в снегу, ошеломлëнно прижав руку к ударенной щеке.

Леона. Беременна. Леона. Носит дитя. Чьë дитя?

Быт эскимосов не располагает к привычному соблюдению гигиены — последний раз они нормально мылись в Далласе, а после только обтирались. Годрик снегом, Леона подогретой водой и тряпкой, а люди племени вообще не признавали воды, и только обмазывались у костра жиром, снимая его скребками вместе с грязью. Он почувствовал бы запах соития с другим мужчиной даже спустя неделю, но этого не случилось. Леона в тягости, но была только с ним. Как?! Нет... Когда...

Когда соединилась с ним на новом солнце, кое откатило их обоих к их последнему рассвету в смертной жизни, а вампира на три удара сердца сделало полностью живым. Подобно источнику Сехмет... Это дитя — его. Это он поселил в чреве своей женщины самую настоящую жизнь. И это самая настоящая удача, что сразу после зачатия они оказались во власти полярной ночи, иначе крохотный плод просто исчез бы в вихре следующего рассвета. Это чудо... подстроенное Локи? Или сразу Богом-Создателем?

Годрик помнил, что он вампир. Что его участь — только брать жизнь и магию, что его молитвы не будут услышаны, но раз и так стоит на коленях... Он закрыл глаза, обращаясь ко всем богам сразу. Большим, малым, с громкими именами и к тем, у кого их никогда не было. К забытым и известным. К большим, малым и самому главному, который любит принимать облик собеседника.

— Спасибо... Спасибо вам всем...

Ему не надо было вынюхивать след — Леона вполне громко плакала в сугробе за чумами, где были привязаны ездовые собаки. Годрик поднял её из снега и ожидал ещё одной пощёчины, но эта странная женщина, раздираемая на части гормонами, только уткнулась ему лицом в грудь и зарыдала ещё горше.

— Уа-а-а!.. Ты назвал меня почти шлюхой!..

— Прости, я не подумал, — от радости хотелось сжать её до хруста, закружить до больной головы и тошноты, но вместо этого он лишь осторожно погладил по спине и покачал вместе с собой. — Не плачь так сильно. Это может навредить ребёнку.

— А вдруг это он мне навредит? — она истерично всхлипнула. — Вдруг он сожрет меня изнутри, как Беллу Свон из «Сумерек»?

— Не сожрëт — я уже сейчас слышу его сердцебиение, и оно полностью человеческое, — и добавил вполголоса: — А Миллеру я руки вырву, чтобы больше не раскидывал свою беллетристику.

От последней фразы Леона захихикала сквозь слезы. Вот и хорошо. Пинилъюку, как говорят эскимосы.

— Пусть это звучит банально, но ты сейчас сделала меня самым счастливым человеком на всём белом свете.

— Упс... — она отодвинулась. Глаза начали опухать. — Если о свете и о солнце...

— Мы что-нибудь придумаем.

Он обнимал её и гладил по спине, снова и снова прислушиваясь к сердцебиению столь слабому, что его не различит даже стетоскоп лекаря. А вампир слышит, считает удары и наслаждается этим звуком, пропуская все другие. Кроме очень интересных слов:

— ...вот уж не думала, что выйду замуж по залëту, как тупая черлидерша из глубинки...

Годрик ошибся — именно сейчас наступил счастливейший момент его ужасающе долгой жизни. Любимая женщина носит его дитя и согласна стать его перед богами. Что ещё надо мужчине? А, нет... Кое-что нужно.

— Sunnognata, мы сейчас же идём к шаману.

— Чëрт... А может, чуть позже?

— Немедленно. Пока ты не передумала.

Свадьба заняла минут пять от силы — старик совсем немного побил в свой бубен, окурил дымом трав и укрыл их плечи одной шкурой, и то по просьбе Годрика изобразить хоть что-то похожее на заключение союза. Даже переезд в отдельный чум продлился дольше — всего за месяц жизни в племени они обросли имуществом. Примитивным, но вполне достаточным для выживания в тундре — одних шкур уже было под семь десятков, несметное богатство по меркам эскимосов.

Когда всё было разложено по местам, жрица принялась театрально наступать на вампира, зловеще шевеля пальцами и бормоча о самом ценном подарке, что он обязан ей дать.

— Мы в тундре, любовь моя, так что подарок здесь можно лишь добыть, — Годрик позволил себя схватить. — В нынешней ситуации я могу преподнести тебе только шкуру белого медведя и моржовую кость.

— Фу, моржи... — Леона скривилась в отвращении, но потом снова коварно улыбнулась и скользнула руками под его джемпер. — Я говорила о брачной ночи. Или о брачном дне? Пофиг, хочу тебя и днём, и ночью.

— Нет. Я боюсь навредить.

— Ну хотя бы голые обнимашки!

— Нет, — вампир заметил, как задрожали её губы, и сдался. — Хорошо, но сначала я должен согреться.

Он развёл огонь пожарче, снял одежду и встал вплотную к костру впитывая грудью тепло. Когда он повернулся греть спину, Леона напоказ выставила из-под шкур обнажённую до самого бедра ножку. Очень соблазнительно...

— Если ты отлучил меня от тела, это не значит, что я отлучила тебя от своего, — она пошевелила пальчиками. — Помнишь, когда я пришла после суда над Олимпом, вся пропахшая нектаром? Почему бы нам не повторить былой успех?

Женские ножки — прекрасны. Загорелые ступни Леоны, увенчанные маленькими коварными пальчиками, которые она иногда не стесняется пускать в ход в любовных играх — губительны. Годрик отлично помнил, как она почти довела его до оргазма, пощипывая ими головку члена, и едва дотерпел положенное время у огня.

— Ах ты негодница! — он буквально влетел под шкуры. — Дразнить меня вздумала?!

— Уи-и-и!

Он не кормился уже месяц. От запаха Леоны, её тела и визгов, от её живого тепла клыки упали сами собой, но Годрик легко задавил в себе голод — до встречи с жрицей у него был целый год, чтобы воспитать в себе аскезу. Правда, от плотских наслаждений он теперь не собирается отказываться.

ПРИМЕЧАНИЯ:

Чтобы развеять возможные недопонимания указываю, что «эскимос» — индейское слово, обозначающее «сыроед», и носит пренебрежительную окраску. Самоназвание эскимосов — инуиты, однако Леона продолжает называть их, как привыкла. Потому что плохо училась в школе)) А с Годрика вообще никакого спроса, ведь современная толерантность его древнему уму не совсем понятна.

Упомянутые в главе слова относятся к языкам инуитов Крайнего Севера Евразии, потому что только их словарь я и смогла найти. Вот они:

Анирник (мн. Анирниит) — добрый дух

Туурнгак (мн. Туурнгаит) — злой дух

Тунту — дикий олень

Глаз — ия

Пинилъюку — хорошо

Пилъюгак — война

Лъйгакук — становится, делается

Невеста — укухак

Кынык — огонь

Кулъигык — штаны

Сюнат — бусы

Агнак — женщина (агнат — женщины)

Нулик — жена

Хуана — мой, моя

Ылъпык — твой, твоя, твоё

Уляк' — нож определенной полукруглой формы. Такие ножи до сих пор есть в обиходе каждой эскимосской хозяйки