С лица Годрика не сходила улыбка — он был невыразимо счастлив, не расставаясь с выделанной Леоной волчьей шкурой и при каждом удобном случае обращаясь к жрице «жена моя», чтобы она даже на секунду не смогла забыть о произошедшем. Леона смешно раздувала ноздри в притворном гневе и забавно ворчала: «Ты повторяешься, МУЖЕНЁК», — но потом смеялась, и холодное сердце вампира становилось теплее.
Тепло — главная ценность в этом замороженном крае. Годрик стал гораздо чаще ходить за топливом для костра, чем на охоту, ведь нет дров — нет почти невинного сплетения нагих тел под шкурами. Конечно, длится это не более получаса, пока впитанный жар не сменяется холодом мёртвого тела, а голод не начинает брать верх, но без вечерних объятий Годрик уже себя не мыслил, поэтому брал с собой нарты, уходил далеко и возвращался, когда от поклажи полозья начинали проседать в снег. Ездовой вампир... С другой стороны, платой за это становится удовольствие лежать рядом с Леоной, прислонив ухо к пока ещё плоскому животу, и слушать набирающее силу биение сердца его ребёнка. Прекрасное чудо... Настроение было таким хорошим, что Годрик принялся тихо напевать, пока выдирал из-под снега карликовые берёзки:
«Пришла в деревню девушка,
Прелестна и нежна,
А Черный Мельник увидал,
И чем мне не жена.
— Уйди, злой мельник, наконец,
Мой не тревожь покой!
Хранимый долго мной венец
Не разделю с тобой!»
На «не разделю с тобой» он ухмыльнулся до ушей, хотя его никто не видел. Долго жрица бегала от вампира, а итог всё ж один — попалась.
«Она как белый зайчик,
Бежала в поздний час,
А Чёрный Мельник точно лис,
Ловил её тотчас».
Извечные сумерки, уже полтора месяца заменяющие день, прорезал звук выстрела. Годрик тут же бросил дрова и взлетел, подняв снежный вихрь — что-то случилось в стойбище.
«Лучше беги,
Себя побереги,
Хозяин чёрной мельницы
Ждёт в ночь твоей руки».
На стойбище напали — два жилища были развалены, пять-шесть тел застыли на снегу, но все в мехах и ни одного в пуховике. Нападавшие двигались слишком быстро — вампиры. Так много, что даже Смерти будет трудно с ними справиться. Они сгрудились вокруг самого большого чума, принадлежащего шаману, и рычали: «Пригласи нас!» — а в ответ слышали только: «Идите нахуй!» Леона, умница, собрала всё племя под защиту человеческого жилища и не давала людям смотреть в глаза вампиров, ведь на нее, в отличие от остальных, гламур не действует. Что позволяет ей безнаказанно материться и пугать напавших «колдовством мага Кольта». Лучшего отвлечения внимания не сыскать.
Полярная ночь идеальна для охоты вампиров, но они обычно предпочитали не соваться к народам Крайнего Севера. Из-за поверий об Амароке, Великом Волке, который убивает охотников, кои посмели выйти на промысел ночью, но защищает стойбища и стада оленей тех, кто следует заветам предков. У галла на плечах выделанный Леоной мех, которому она оставила хвост и морду. Годрик просто перевязал шкуру так, чтобы голова стала похожа на волчью, и со звериным воем упал с неба. Ужас. Ужас он увидел в их глазах, и страх.
Конечно, потом они признали в нём вампира, но когда это случилось, десяток из них стали кровавыми пятнами, а остальные набросились всем скопом — здесь, в этом времени и на этой земле, никто не знает его имени. Но он всё ещё Смерть.
Годрик ломал кости, разрывал плоть скрюченными пальцами и вырывал сердца. Он походя отрывал руки и наступал на спины, чтобы поступить так же с ногами. Он выдирал из животов кишки и опутывал ими других противников. Запредельная жестокость, дабы сломить их дух. Ему тоже доставалось: кровь текла из ран рекой, пара пальцев оказались откушены, ухо оторвано, а рёбра не успевали срастись, чтобы быть сломанными снова. В момент особо сильной изломанности Годрика и поймали по рукам и ногам — врагов осталось предостаточно. Один из них схватил его за голову, готовый оторвать её от тела, но тут воздух пронзился самым желанным ароматом зноя и летнего вина, отчего нападавшие разом повернулись к чуму, где Леона подняла порезанную руку.
— Приветик вам от Беллы Свон.
Отвлекла внимание, как в книжонках Миллера, и Годрик воспользовался случаем — вырвался из хватки. Тем более рёбра уже зажили.
Волшебная кровь богини солнца сделала вампиров поистине безумными — они начали драться уже друг с другом, отпихивая от порога, за которым стояла недоступная Леона с порезанной рукой. Кровь капала на пол, но когда пару капель ветер унес в снег, ближайший вампир съел его прямо с земли, как собака, и тут же упал в приступе наслаждения. Капли мало для смерти, однако он теперь не боец. И не жилец — свои же разорвали его из зависти.
— Sunnogenus, окропи их! Не давай разрешения!
Перед чумом разверзся ад, и Годрик был его главным демоном. Вонзал клыки, рвал, бросал, пока не осталось никого, только разукрашенный кровавыми всплесками снег. Битва закончена, но ярость не утихает, терзает полуторамесячным голодом и почти диктует всему его существу поистине стать Смертью, разорвать всех людей в жилище, куда его уже один раз пригласили... Но прежде всего — женщину с самой вкусной кровью...
— Нет! — Годрик через силу заставил себя остановиться на середине броска. — Старик! Скажи, что отзываешь своё приглашение войти! Скажи немедля, или я вас всех осушу!
— Нет тебе хода в мой дом, туурнгак, — галл ощутил, как чум накрывает невидимый щит запрета, но шаман вдруг почти вышел из-под его защиты.
Старый, дряхлый, обветренное лицо за занавесью бусин сморщено прожитыми годами, как печëное яблоко, от него пахнет дымом трав и мухоморов. Он всегда был спокоен, словно знал всё наперёд. Как и сейчас.
— Духи говорили, что это произойдёт, — он поманил кого-то из чума. — Анылги, Нанухак, Нагуя... Вот и пришло наше время платить туурнгаку за защиту.
Все четверо — старики, «лишние голодные рты» по устоям сурового края, где выживание тяжкий труд. Ради племени они просто решили принести себя в жертву обезумевшему от голода вампиру, но Годрик уже не Смерть. По крайней мере, не хочет им быть. И не обязан истощать этих храбрых стариков — возьмёт от каждого по чуть-чуть... если сможет остановиться.
— Леона, жрица всякого божества... — вампир через силу сцепил клыкастые челюсти, когда старики вышли перед ним. — Помолись за меня, чтобы я не сорвался.
Он её не видел, но услышал, как прошуршал пуховик, когда она опустилась на колено. Потом на второе.
«Боженька, Отец наш Небесный... Отец... Я знаю, ты не любишь когда тебя дёргают по пустякам, но у вампиров нет своих богов. Помоги нам, прошу».
Бог-Создатель не умерил его голод, не искоренил остатки боевой ярости, не сказал Своё слово. Годрик почувствовал, что Бог на него сейчас просто смотрит, и под этим взглядом двухтысячелетний вампир присмирел, словно расшалившееся дитя пред очами строгого родителя.
Он взял от каждого старика всего по три глотка. Ровно столько, сколько нужно.
— Пс, змеище арморский, десерт будешь? — жрица тоже вышла из чума, держа порезанную руку над плошкой, в которой крови собралось уже на палец. — Чего добру зря пропадать.
— Sunnogenus... — вампир нахмурил брови, гнев набирал обороты, но подстегнут был вовсе не голодом, а запоздалым страхом. — Ты почему себя не бережёшь?! Что это был за перфоманс?! Тебе нельзя терять кровь! А почему руку сразу не замотала?!
— А чем?! Стерильные бинты закончились! — она возмущённо поджала губы. — Не будем ругаться. Делай мне вампирский пластырь и скажи уже, что всем можно выходить — внутри жуткая духота. И, похоже, кто-то напердел со страху. Или даже обосрался.
— Ты как всегда прагматична и саркастична, жена моя. Иногда даже чересчур.
— Сам выбирал, муженёк, — она снова протянула ему руку и плошку. — Племя говорит, надо похоронить умерших и поскорее сменить место стоянки, так что вперёд. Приятного аппетита.
Когда он принялся запечатывать рану, Леона вцепилась в него и разрыдалась, словно кто-то щëлкнул тумблером «собранность/паника». Её страхи выплескивались в судорожной дрожи и всхлипах, что он едва не погиб из-за того, что без солнца магии у неё почти не осталось.
— Тише... Тише... Всё уже закончилось, — он осторожно гладил её по трясущейся спине. — Это я должен защищать тебя, жена моя, а не наоборот.
— Тебе откусили два пальца и ухо!
— Не в первый раз. Отрастут.
Новое стойбище разбили в десятке миль от старого, но пейзаж не сильно изменился — та же тундра и полоска вздыбленного морского льда вдалеке. Племя, как ни странно, не поменяло к Годрику отношения. Разве что они теперь шли к нему за «вампирским пластырем», когда была такая потребность — в условиях Крайнего Севера быстрое заживление ран может спасти жизнь, а если ради этого надо дать испить вытекшую кровь туургнгаку, то пусть себе лакомится. Удивительно... Здесь, за тысячи миль и сотни лет от Далласа, вампиры и люди образовали настоящий симбиоз. Конечно, дело в верованиях и принципах логики эскимосов, но сам факт мирного сосуществования... Роман будет в восторге, когда узнает, а узнает он скоро — сумерки с каждым разом становились всё длиннее и светлее. Из-за этого на пике «дня» Леоне приходилось сидеть в их жилище, чтобы новое солнце не коснулось её даже случайно, ведь тогда... их ребёнка не станет.
Прошло почти два месяца, а впереди ещё как минимум семь, прежде чем его жена сможет обновить себя солнечным ветром и сполна напитаться магией, которой у неё сейчас сущие крохи, коих едва хватает только на узкое лезвие «Мясорубки», не то что на полноценный щит. До тех пор Годрик станет её щитом, руками или лезвием, если какой-нибудь мелкий божок отправит её на задание. Пожалуй, в этом случае жрице придётся примерить паранджу из светонепроницаемой ткани, что её не очень обрадовало.
— Ещё и паранджа... — пробурчала она, согреваясь в мехах после очередных обнажённых объятий. — Ты и раньше был жутким собственником, а теперь вообще дома запрëшь?
— Ты же знаешь, моя клятва богам не даст лишить тебя свободы, — Годрик не смотрел на неё, пока надевал штаны. — Хотя не скрою, что желал бы оградить тебя от всех угроз мира, но не буду сажать в золотую клетку — ты слишком хороша в искусстве побега, — горло почти перехватило, когда он озвучил свой главный страх: — Я боюсь, что однажды ты решишь сбежать от материнства, по своей воле выйдя на солнце. Не делай этого, прошу.
— Эх... — но на просьбу так и не ответила прямо. — У тебя есть ещё семь месяцев, чтобы передумать.
Клыки упали от возмущения.
— Я мечтал об этом с того момента, как впервые возжелал тебя! Дети — естественный результат союза мужчины и женщины. Неестественно, когда их нет. Это говорит либо о неприятии союза богами, либо о бессилии мужа!
— Какой всё-таки ты древний человек, Годрик из Арморики, раз до сих пор не в курсе о презервативах... Будь твоя воля, оплодотворял бы всех налево и направо в доказательство мужской силы...
— Ты так и не дала ответа, — вампир повернул её лицо к себе. — Скажи, ты оставишь наше дитя? Дашь ему родиться?
Это не прозвучало как «да», но являлось согласием в самой искренней форме, какое только можно было услышать от Леоны:
— Из всех кандидаток в матери своего ребёнка ты выбрал самую хреновую, сумасшедшую, с руками по локоть в крови и к тому же приходящую в ужас от криков младенцев... Живи теперь с этим до конца своих бессчетных дней.
— Я тоже не лучший родитель — мой сын жестокий сластолюбец, а дочь связалась с сангвинистами, — он обнял жену, не скрывая своей радости. — Наше дитя вырастет хорошим человеком.
— Живодëром он вырастет, как детишки в семейке Аддамс.
— Хм... Не слышал о них. Это известный клан маньяков или наёмных убийц?
— Да ладно! Ты, вампир, и никогда не слышал о семейке Аддамс?! Офигеть! — Леона нетерпеливо поëрзала, плотнее прикрывая мехами обнажённую грудь. — Щас я тебе всё расскажу!
Что же, семья Аддамсов не так плоха, как кажется на первый взгляд. Годрик будет любить жену так же страстно, как Гомес Мортишу...
...но ни за что и никогда не согласится назвать ребёнка Уэнздей или Пагсли, как предложила Леона.
Пусть ночь задержалась на лишнюю неделю, а закончилась всё равно внезапно.
Леона как раз пряталась в чуме и пыталась выжать из вечной мерзлоты хоть каплю магии, когда обычно такой спокойный Годрик заорал на всё стойбище:
— Рассвет! Солнце показалось! — его голос переместился прямо перед шкурой, заменяющей дверь. — Sunnogenus, закутайся во что-нибудь, чтобы даже случайный лучик тебя не коснулся! Умоляю!
Через десять минут короткий день закончился, как и обязанность оставаться с этими людьми.
Племя несло им много подарков, но почти от всех пришлось отказаться — не нужны в жарком Техасе ни нарты, ни парочка ездовых карибу, ни меха, ни костяные гарпуны для охоты на нерп, да и своё нехитрое имущество они решили оставить тем, кому нужнее. Годрик взял себе на память любимую волчью шкуру, а Леона нож из моржового бивня, вот и всё напоминание о жизни в племени. На этот раз эскимосы прощались с ними как с родными — терлись носами, а не просто махали руками. Шаман же вообще вошёл в раж, выстукивая на своём бубне такой дабстеп, что едва его не порвал.
— Попросил у духов благословения для вас. Идите, туурнгак и анирник, а мне летние нарты чинить надо.
Вот такой эскимосы суровый народ, что не тратят время на всякие «мелочи». Иначе как бы они выжили на Крайнем Севере?
Из портала они вышли в саду, откуда уходили, и очень хорошо, что Годрик накрыл её голову шкурой — здесь царствовал день и жара вечнолетнего сада. Два месяца на голодном магическом пайке так и манили обнажиться под солнцем, впитать его энергию всем телом... но нельзя.
— Сейчас. Потерпи немного, — он повёл её, направляя за плечи. — Тут порог, не споткнись. Подожди, пока не закрою дверь... Можешь снимать.
Особнячок вампирского шерифа, пусть аскетичный, но чистенький и благородный. Годрик и Леона, грязные и истрепанные от двух месяцев в тундре, смотрелись на этом фоне двумя вонючими пятнами.
— Готова убить за кусок мыла, — жрица пошкребла зудящую шею. — Я в душ.
— Не торопись, есть вещи поважнее, — он помог ей снять пуховик. — Жди меня здесь.
Его не было минуту, две, три... Чтобы не тратить время зря, Леона пошла на кухню, открыла холодильник и замерла в благоговении. Яйца, коровье молоко, в котором жира почти нет, пучок зелени, морковь, кусок мерзкого жирного масла, чудесная сырая морковь, апельсиновый сок и... о боже... свежайший кочан брокколи! Леона даже не стала его мыть, резать и вообще отходить от холодильника — вгрызлась прямо так, чавкая и запивая соком из огромной бутылки. После двух месяцев тяжёлой северной пищи это просто блаженство...
— Sunnognata, отвлекись на секунду.
Леона быстро захлопнула дверцу и повернулась, пряча за спину полуобгрызенный зеленый кочан, потому как расстаться с ним была не в силах, и ей открылась дивная картина — Годрик, хлещущий холодную «Настоящую кровь» бутылку за бутылкой, и очень недовольный Магистр с алыми подтеками из носа и ушей.
— Шериф, я не понимаю, чего вы хотели добиться, разбудив меня посреди дня, — желчно процедил он, аристократично промакивая под носом белоснежным платком. — Если вы хотели показать, что умудрились где-то изваляться в грязи и проголодаться...
— Хорхе, ты будешь нашим свидетелем, самым надёжным из всех возможных, — Годрик по-варварски вытер губы рукавом и протянул жрице кинжал. Тот самый, который уже дарил один раз. — Леона Лаудвойс, стань моей женой по обычаям ночного народа.
Кочан брокколи занимал руки, держать его подмышкой в такой торжественный момент — кощунство даже для «белого мусора», но куда его деть? К счастью, Годрик решил проблему, просто передав овощ Магистру, и больше никаких препятствий не осталось.
— Я согласна, Годрик из Арморики, — жрица приняла кинжал. — А теперь отдай мне мою прелесть, иначе я за себя не отвечаю.
— Ох, Sunnognata... — дважды-муж взял её лицо в ладони и поцеловал. — Ты жадная, как вампир.
— Я два месяца жила почти на одном жире и мясе. Где мои овощи?!
— Я дам тебе всё, что пожелаешь, жена моя, даже целое поле «халявных» брокколи.
Милота-милотой... Леона едва не прослезилась (чëрт бы побрал эти гормоны!), но когда Магистр прервал момент нежности грохотом выпавшего из рук погрызенного кочана...
Бывший инквизитор пучил глаза и взгляд его был направлен на живот Леоны, откуда вампир наверняка услышал второе сердцебиение, а Годрик мгновенно сменил милоту на ярость:
— Не смотри на неё! — оскалил клыки и закрыл собой, хотя Магистр и так попятился с поднятыми ладонями. — Дотронешься до моей жены, Хорхе, и я тебя расчленю!
— Я и не собирался, шериф, — Магистр упëрся спиной в стену, отступать больше некуда, и это заставило работать его мозги. — Мисс Лаудвойс не просто беременна... Это твоё дитя...
— Миссис Гаулман отныне! — рявкнул Годрик в последний раз. Его ярость утихла так же внезапно, как и появилась. — Поэтому миссис Гаулман не пойдёт свидетелем на суд, если заседание не перенесут на время после заката — теперь я никому не доверю её охрану в месте, где могут быть враги. Так и скажи Роману.
— Господин Хранитель будет недоволен...
— Конечно, ведь он проиграл мне пари, — вампир гордо задрал подбородок, как будто первый во всём мире покорил Эверест. — Не то что десяти лет, а полугода не прошло, как эта женщина стала моей женой, и будет становиться ею перед алтарём каждого бога, какого мы только найдём.
— Эй! — вскинулась Леона. — Тебе что, двух свадеб мало?!
— Мало, — он поцеловал её в висок. — Не хочешь, чтобы в ванне я потëр тебе спину?
— Очень хочу!
Но только мытьём они и ограничились, увы — мнительный вампир посадил Леону на голодный сексуальный паёк, и вообще стал похож на курицу-наседку, хотя главное «яйцо» не у него.
Конечно же, чуть позже от осознания своего нового состояния Леона стала нервничать, и от этого нервничал сам будущий папаша, готовый вызывать доктора Людвиг по каждому чиху.
Да, ему пришлось отодвинуть свою неприязнь, потому что другим врачам у него веры было ещё меньше — вдруг проболтаются журналистам о беременности, а старая карга если и распускает язык, то только перед дворфами. Что теперь бесполезно — второй раз на такие жертвы Леона навряд ли пойдёт. Да что говорить?! Дома ей в первую же ночь приснилось, что она утопает в кричащих голодных младенцах, которые разом обосрались, изгваздали всё говном и стали вопить ещё громче, при этом отпихивая друг друга от сисек, высосанных до состояния старых тряпок. Леона сама проснулась с воплем и Годрика переполошила.
Дети — зло.
Вампиры для государства всё ещё граждане второго сорта, потому гражданское бракосочетание пришлось проводить в Лас-Вегасе, единственном месте, где тебя могут поженить хоть с котом, хоть с пылесосом. Леона хотела, чтобы церемонию вёл двойник Элвиса Пресли, а гости были одеты в шорты и гавайские рубашки, но Годрик очень убедительно донёс, что их официальная человеческая свадьба не должна выглядеть шуткой ни при каких условиях. Плевать, что юридически их брак недействителен, но при давлении фанатов «Орфея и Эвридики» чинушам придётся перенести заседание суда на вечер, иначе все прятки от солнца пройдут зря.
Леона согласилась и с органной музыкой при поддержке струнного оркестра, и с элегантным дресс-кодом для гостей, и даже с красивым платьем и традиционной фатой. Благо, они были не белыми, а красными, как кровь из вены, да и вместо диадемок и бриллиантиков она выбила себе свои ожерелья: золотое оплечье с рубинами на шею и медвежьи когти на пока ещё тонкую талию. И если кому-то не нравится дикарство, пусть скажут спасибо, что Леона вместо фаты не накрылась шкурой белого медведя, которую Годрик всё же ей подарил, а перед этим сам добыл и выделал. Часть дикарства он сохранил и для себя, когда облачился в жутко официальный смокинг, но галстук выкинул прочь и вообще пошире расстегнул рубашку, чтобы его татуировка на ключицах была видна всем и перекликалась узором с ожерельем Леоны. Очень по-дикарски, хотя кому возмущаться? Гостей немного и все свои — от вампиров обычная команда из гнезда шерифа, немного страдающий Псенобастис, вездесущий Миллер, Роман с Дитером от Власти и Эрик, согласившийся быть шафером на этом неприятном для него христианском обряде. От людей же только Сьюки, Лафайет, приодетая и напомаженная троица бомж-бэнда и фотограф, чьи снимки «случайно» утекут к журналюгам — хитрый змей всё продумал, даже случайности. Про ненавязчивую охрану и говорить нечего — за стенами церквушки воздух мельтешил пустотами в обычном магическом поле.
Словом, захочешь сбежать — не получится, потому начало церемонии как-то прошло мимо неё, и Леона опомнилась только когда Годрик надел на её палец золотое кольцо с тяжёлым рубином размером с лесной орех.
— Это чë за булыжник?! — прошипела Леона, но недостаточно тихо, раз священник замолчал и покосился на них. — Мы же договаривались о простом кольце.
— Всякая драгоценность слишком проста для тебя, моя львица, — самодовольно ответил этот хам под зубовный скрежет Псенобастиса. — Святой отец, продолжайте.
Его откушенные части тела ко времени церемонии уже отросли, Леона надела на безымянный палец своего избранника простой ободок из золота и произнесла заученные клятвы. А потом, чтобы притушить благообразие и пафос, чисто из хулиганства добавила:
— ...а так же обещаю веселить тебя и развлекать, пересказывать самые свежие анекдоты и никогда не приносить в дом тухлые овощи.
У Годрика углы губ поползли вверх.
— А я никогда не буду воровать твой йогурт.
— Ах! — она прижала ладонь к груди. — Это выстрел в самое сердечко!.. Сейчас должен быть поцелуй. Om i viljen eller ej, Годрик из Арморики?
— Viljen, для тебя всегда viljen, Sunnognata.
Вот так они и поженились в третий раз, но теперь у них был хотя бы фуршет, где вампиры пили винную кровь из волшебных кубков, а Лафайет, самый крутой повар кафешек Луизианы, радовал немногочисленных людей и вечноголодную невесту каджунской кухней. Правда, в отдельном помещении и под мощной вытяжкой, чтобы вампиров не прошибало на слезу от ядрёных специй, но всё же каждый кусочек был пропитан умилëнной радостью от повара — Леона это явственно чувствовала. М-м-м... Пальчики оближешь.
А фотограф, скотина такая, проболтался об их клятвах. Хотя, может, сделал это по отмашке одного очень властного вампира, который может в иронию. И нет, это не Роман.
Судя по обмолвкам Стэна, Годрику пришлось знатно прищучить вампиров, которые посмели возмущаться, что «Ашепов» им не видать аж до самой середины лета. Вроде как было вырвано с десяток-другой клыков, пяток бунтарей за одни только помыслы пробраться в гнездо отправились чалиться в серебряных гробах, а вот двоих нарушителей Годрик поймал и лично казнил, пока Леона дрыхла в бронированной спальне и даже не знала, что её тут похищать пришли. Только запаху хлорки удивилась. Так и вышло, что ей с Годриком пришлось переехать в переписанный на неё дом по соседству, куда посторонним вампирам не было хода, и всё это накануне заседания суда. Которое под давлением общественности таки перенесли на время после заката — все домохозяйки, половина феминисток и часть стэндаперов оказались вполне себе политической силой, если дать им компьютер и Фейсбук. Что говорить, если в этих ваших интернетах стали появляться мемасики, где Ромео клянётся Джульетте не воровать её йогурт. Позорище... Но Годрик и Хранитель были вполне рады такому развитию событий. Зимоич так даже похвалил её за тот экспромт, когда связался с ними по Скайпу:
— «Отличная работа, мисс Лауд... Миссис Гаулман», — Роман соединил пальцы домиком, как опереточный злодей. — «Несколько жрецов обратились к нам с просьбой о защите, простых вампиров стали охотнее обслуживать в общественных учреждениях, уровень принятия растёт. Если люди начнут перегибать с панибратством, окоротить мы их всегда успеем. А теперь к более насущным вопросам», — он отложил какие-то бумаги. — «Суд уже завтра. Надеюсь, у вас есть какие-нибудь колдовские идеи или наброски».
— Стива Ньюлина с подачи господина Локи уже много ночей безостановочно мучает песенка «У Мэри был барашек», — Леона попыталась сказать это серьёзно, хотя звучало чушь-чушью. — Если намекнуть на неё, Ньюлин сорвётся.
— «Так-так... Облик буйнопомешанного фанатика — это то, что нам нужно», — Зимоич даже просиял. — «Чудесно! Я готов вознести хвалу этому богу».
Тут вмешался Годрик:
— Не советую, Роман, иначе Локи может отправить тебя закидывать яйцами Белый дом.
— «Так вот в чëм было дело... Что же, желаю вам обоим удачи. Запомните, нам нужна сокрушительная победа».
Экран погас, Годрик по своей новой привычке будущего отца сполз на пол, прислонил ухо к животу Леоны и начал бормотать на галльском, чем вызвал подкатывание глаз у будущей матери. По словам доктора Людвиг, причина суматохи чуть больше сливы и только-только обзавелась подобием ушей.
— Годрик, в нём весу, как в мышке. Навряд ли он тебя понимает.
— Я слышу, как его ритм сердца ускоряется, когда я говорю с ним.
— А если он думает, что ты на него орëшь?
Годрик вдруг поднял лицо к Леоне. Наконец. Но его глаза были уж слишком суровыми. Грозовые тучи в преддверии бури, а не что-то более мирное, да и голос соответствовал древнему вампиру, которого все боятся.
— Я никогда в жизни не причиню ему вреда. Ни ему, ни тебе, — он приподнял верхнюю губу. — И я убью каждого, кто замыслит против вас зло — вы самое ценное, что у меня есть.
— Ух... — Леона почти притворно передернула плечами. Почти, потому что мурашки все же пробежали. — Не видать нам с тобой подарков от Санты, ужасающе устрашающий Годрик из Арморики.
— А я тебя напугал?
— Немножк, — жрица прочесала ногтями короткие волосы вампира, отчего он с мурлыканьем прикрыл глаза. — Мне грех жаловаться — сама такого мужа себе выбрала.
— М-м-м... Я больше не «муженёк», — он потерся об её руку. — Лафайет знает одного жреца вуду, который согласен нас поженить.
— О Господи...
Создаётся впечатление, что будь его воля, приставил бы к Леоне какую-нибудь мелкую вампирскую сошку, чтобы тот ходил рядом с большим неоновым транспарантом «Жена Годрика Галльского. Прикоснись и умри». Шутить об этом нельзя — может взять на вооружение.
ПРИМЕЧАНИЯ:
"На этот раз эскимосы прощались с ними как с родными — терлись носами" - это называется "эскимосский поцелуй"