Публикую две последние части разом в честь хорошего дня))
Сквозь шок и накатывающий душевный холод Годрик едва различил, как Леона завыла раненным зверем. Она бессильно заколотила его по всему, до чего дотягивалась, но горячие слезы, падающие на его сгорбленную спину, жалили гораздо сильнее ударов маленьких кулаков, как и то, что его несгибаемая жена всё же сломалась, раз прекратила выплёскивать гнев и с рыданиями упала в его объятия. И не было плача горестней.
Она оплакивала Пагсли недолго. Нет, не потому, что её горе утихло, а потому что приняла решение. Леона сглотнула и горько скривила губы, отчего обнажились львиные клыки. Из-за слëз жёлтые глаза казались драгоценными камнями, совсем как цитрины в той парюре, что Годрик неоднократно пытался ей подарить, раз за разом слыша отказ. Теперь же она смиренно встала на оба колена, Годрик понял — это действительно конец.
— Услышь меня, Отец наш Небесный... — женщина, но ещё не львица, прижала ко лбу сложенные ладони. — Я — Сехмет, дочь Твоя, Гнев Твой, наказание для нечестивых. Я на коленях, смиренно жду, чтобы исполнить Твою любую волю, только дай мне отомстить моим обидчикам. Укажи мне на них.
Воздух наполнился силой Бога-Создателя, осеняя уже бывшую Леону Лаудвойс изначальным светом. Теперь ей осталось только по своей воле досыта напиться крови.
— Возьми, Sunnognata, — Годрик привлëк её голову к своей шее, оскаленные львиные клыки прижались к коже, но не впились. — Я хочу этого, жена моя. Пусть моя кровь свяжет нас на этот день. В последний раз.
Годрик прославил пронзившую его боль, ведь одновременно с ней расцвели кровные узы с Сехмет. Ещё одна вспышка солнечного ветра преобразила его жену в полульвицу в египетских доспехах царя, в богиню зноя и мести, коя сейчас клокотала в её душе, как магма в жерле вулкана. Посчитает ли она, что Годрик тоже достоин мести, раз не смог уберечь их сына? Вместо того, чтобы выстрелить из золотого диска над львиной головой, Сехмет сняла тяжёлое ожерелье и притянула голову вампира к обнажённой шее, где человеческая кожа переходила в звериную шкуру.
— Пей, Годрик из Арморики, и мы отомстим нашим врагам, — она протянула руку и ногу трём вампирам. — Вы тоже пейте и идите со мной.
Теперь в её жилах чистый ихор, волшебное золото, поэма безжалостному полуденному солнцу. Едва попробовав его на вкус, Годрик не мог остановиться, а только глотал и глотал, всасывая в себя мощь жестокого светила, пока не насытился сверх меры, а давление в её жилах не упало ни на крупицу, словно он пытался выпить бескрайнее море. Вампир отпал от тела богини, как напившийся крови клещ, краем глаза заметив, что Стэн и Ричард с Миллером в таком же состоянии — тяжело дышат на обломках пола, прямо у ног невредимой богини, которая подняла к солнцу свой систр и рявкнула так громко, что её наверняка услышали в каждом уголке Земли:
— Месть!
Древний музыкальный инструмент потёк растаявшим воском.
— Месть!
Расплавившееся железо вытянулось вверх, к небу.
— Месть!
Теперь в руках Сехмет был хопеш, египетский изогнутый меч-серп, так похожий на ритуальный нож друидов, которыми они в дар богам вскрывали глотки и животы приговорённых к смерти. Годрик сегодня потерял всё, почему бы в этот день Смерти не встать рядом с Гневом Божиим? Ярость Сехмет в их узах была столь велика, что смяла в голове вампира последние крохи сознания, заставляя подняться на ноги и прорычать сквозь отросшие оскаленные клыки то же слово: «Месть». Нет больше Годрика из Арморики, есть только отец погибшего сына и муж уходящей жены.
Разум почти исчез, затянутый пеленой чужой ярости, которой он с готовностью поддался, и мир стал восприниматься клочками.
Вот они, четверо вампиров, упившиеся божественной крови, одним прыжком пересекают провал вслед за своей богиней. Вот Годрик замечает прячущегося в тени Комптона и выдергивает его за шею на свет, но не позволяет ему сгореть, а швыряет в раскрытую пасть подбежавшего Хаэ. Один щелчок сомкнувшихся крокодильих челюстей — вампир-сводник перекушен пополам, а Хаэ исчез в лужице воды из Рэд-Ривер, чтобы вернуться с луком Артемис и собранными стрелами.
— Спасибо, — Годрик забросил колчан за спину и склонился к голове рептилии. — Ты же хочешь ещё угоститься, сену-нефер? — потомок бога никак не отреагировал на вольность, только радостно взревел.
Встреченные люди из группы подмоги, предупрежденные заранее, опускают оружие и Сехмет со своми воинами проносится мимо. Четверо вампиров бегут вслед за ней, прожигающей себе путь солнечным диском в глубину бункера. Они вспарывают животы врагам, вырывают позвоночники, отрывают головы и кидают их в пасть потомка Себека, упиваясь жестокостью. Они посвящают жертвы Маахесу, Видару и Чернобогу, но Годрик преподносит вырванные сердца лишь Сехмет, почти непохожей на привычную Леону. Она разве что с прежней страстью целует его в губы, на секунду возвращая себе человеческий облик, и ради этого мгновения Смерть продолжает вырывать сердца, одно за одним. За сердце Ньюлина Годрик удостоился ещё одного глотка ихора и такого жаркого поцелуя, что едва не взял богиню прямо посреди бойни.
Калейдоскоп из рушащихся стен окончился на нижнем уровне. Перегородки были сложены из пяти слоёв зачарованных плит хладного железа, но над ними колдовали всего лишь чародеи, коим не сравниться силой с пробужденной богиней гнева, потому преграды растеклись расплавленным металлом, стоило Сехмет разжечь солнечный диск. Там, в самой защищённой комнате бункера, прятался Корун. Он знал, что это конец, ведь по-другому и быть не может, но пытался сохранить утончённый и гордый вид.
Рассел Эджингтон поцеловал урну с кровавыми останками Талбота, отставил её на богатый столик и поднялся, изящными движениями рук разглаживая полы бархатного пиджака.
— Какая встреча, — Корун тонко улыбнулся, словно увидел старых друзей. — Я полагаю, вы хотели бы увидеть мой страх, но такого удовольствия, при всём моём почтении, я вам не доставлю.
Вампир развёл руки, приглашая убить его, но Сехмет не двинулась с места. Тогда усмешка вампира стала откровенно провоцирующей.
— Моя дорогая, я вижу, вы больше не на сносях. Мне вас поздравить или посочувствовать?
Сехмет не взмахнула своим мечом-серпом, не разожгла солнечный диск, только прислонилась к Годрику закованной в броню грудью и жарко прошептала:
— Помнишь, свет мой, ты обещал оскопить и ослепить всякого, кто увидит меня голой? Тот, кто перед тобой, провинился гораздо больше. Он стал причиной нашего горя, — её шершавый язык горячо коснулся мочки, а потом узы затопил гнев. — Ради нашего сына я требую, чтобы ты подарил мне отчаяние этого мерзавца! Я передаю право моей мести тебе, Годрик из Арморики! Я обещала, что ты отомстишь за меня, так заставь его испытать ужас!
— Да, моя богиня, — Годрик резко мотнул головой соратникам. — Не вмешивайтесь. Он принадлежит мне.
— Тогда будем ждать снаружи, — ответил за всех Стэн и утянул через оплавленный пролом Ричарда и Миллера. — Мы посторожим, чтобы он не сбежал отсюда.
Видимо, слава Годрика неистребима — даже гораздо более древний Корун решил сопротивляться. Если прямо, он ядовитыми речами пытался спровоцировать Сехмет для своей быстрой смерти, но богиня гнева только скалила клыки, хохотала и отталкивала Рассела к Годрику, когда враг надеялся, что нахождение лицом к лицу заставит львицу отказаться от своего жестокого плана. А потом Корун совершил ошибку и таки попался в лапы Смерти, в единый миг став переломанным, как марионетка, брошенная под колёса тяжёлой телеги. Его богиня хотела отчаяние Коруна? Она его получит.
— Смотри, что я дарю тебе, моя грозная жена, — Годрик преподнёс ей хрустальную урну с останками Талбота. — Ты обмолвилась, что Корун хотел, чтобы твоя сила возродила его дитя? Но Талбот принадлежит тебе полностью, до последней капли, ведь это Эрик убил его и посвятил эту жертву богине мести. За своего человеческого отца, конунга Ульфрика Мудрого, за мать Астрид и многих других. Талбот твой, Леона. Поглоти его без остатка.
— Нет! — надсадно закричал Рассел. Его переломанное тело задергалось, когда Сехмет сняла хрустальную крышку и облизнулась. — Не смей!
Кровавая слизь навряд ли подходит для пития. Леона провела хопешем над урной, останки превратились в свежую кровь, кою она тут же выпила до дна под вой Коруна. Теперь он по-настоящему сломлен, осталось только довести дело до конца. Как и обещал, он оскопил обидчика и ослепил. Годрик рвал вампира, забыв всякую жалость, клочья его тела с глухими шлепками падали на пол, впечатывались в стены, усеивая свидетелей жестокой казни брызгами древней крови. Когда Корун был готов испустить свой бессмертный дух, Годрик схватился за его рёбра и одним рывком раскрыл грудную клетку, чтобы успеть забрать нечестивое сердце и преподнести его в дар.
— Тебе, Sunnognata.
Сердце Коруна прежде времени расплескалось его в руке, но Сехмет вместо того, чтобы рассердиться, только радостно оскалилась до ушей. Она распалась на семеро львиц и радостно бросилась слизывать семью языками кровь с руки Годрика, окончательно перестав быть Леоной Лаудвойс. Нет больше «белого мусора» из Оклахомы, осталась лишь богиня мести, которая получила свою жертву и скоро уйдёт.
Галл за тяжкими раздумьями пропустил тот момент, когда львицы опрокинули его на пол и нависли над ним с оскаленными клыками. Он не успел спросить, значит ли это, что богиня собирается забрать и его жизнь тоже, потому что львицы опять собрались в Сехмет, оседлавшую его бёдра. Она была невыразимо прекрасна, от ремешков сандалий на загорелых ступнях и до золотого диска над львиной головой. Звериный коготь провёл черту от пупка вампира к шее, потом по щеке к виску, где принялся осторожно вырисовывать неизвестные знаки.
— Ты хочешь меня, Годрик из Арморики? — почему-то робко спросила богиня, и от этих слов чресла налились тяжестью.
— Да, — хрипло ответил вампир, сжимая пальцы на горячих бёдрах. — Я всегда тебя желаю. Каждую секунду и в любом облике.
— Тогда возьми, — она прижалась промежностью к его члену, через брюки обжигая свои жаром. — Заставь меня забыть о нашем горе.
На этот раз не было соблазнения и прелюдий, не было медленного распаления страсти, не было нежности. Там, на полу с ошмëтками Коруна, среди обломков и острых искр разбитой хрустальной урны, вампир взял свою богиню, как несчастных жриц когда-то. Жёстко, нетерпеливо, беспощадно, срывая с тела одежду, а богиня взяла вампира с той же яростью, лишь бы заглушить скорбь. Осколки резали руки, когда Годрик нависал над почти уже не своей женщиной, вколачиваясь между раскинутых ног. Осколки врезались в его спину, когда Сехмет скакала на распростëртом вампире, как на диком жеребце, но эта мука была несущественна. Она просто оттеняла болезненное удовольствие, душевные муки и горечь грядущего расставания, ведь Леона теперь богиня, а вампирам нет места рядом с божествами.
Сехмет в очередной раз затряслась в волне оргазма, расплескивая вокруг себя солнечную бурю, всполохи северного сияния, а потом опала на грудь Годрика, ласково тыкаясь львиной мордой в бледную шею.
— Великий Отец зовёт меня для мести нечестивым, — она прижалась пушистой скулой к прохладной щеке. В темноте подземелья золотой диск мягко сиял закатным солнцем. — Ты пойдёшь со мной, Годрик, змей из Арморики?
— Конечно, сердце моё, — вампир ласково пропустил дикую гриву сквозь пальцы. — Я ведь твой защитник.
Минута просветления смелась под ураганом божественной ярости и чужой жажды насилия в кровных узах, жажды справедливой мести. На этом разум окончательно покинул галла.
Вспышки. Просто секундные вспышки.
Портал. Много порталов — один вихрь за другим. Ослепительное сияние золотого диска. Смертоносные лучи, разрезающие сталь и бетон, как горячий нож масло. Обрушения. Крики. Кровь на хопеше, кровь на когда-то белой рубашке из дикого шёлка, кровь на руках. Грохот вырванных решёток в концлагере подопытных узников из числа ночного народа, вопли тех, кто тестировал на них гепатит V. Жаркие пустыни, снежные горы, подворотни мегаполисов, полувоенные объекты. Вампиры, желающие сокрушить хрупкий мир между расами. Оборотни, помогающие им. Люди, которым деньги заменили совесть, раз они способствовали геноциду и знали, что гепатит V станет началом взаимного истребления. Часть убиты, часть искалечены в назидание, некоторым Сехмет пригрозила гибелью, но не тронула, других вышвырнула прочь и выросла до исполинских размеров, чтобы растоптать их обители гигантскими стопами, а потом расплавить руины лучом из диска.
Они не бездействовали, конечно, огрызались всем возможным оружием, но Сехмет на пике своей мощи была быстрее и сильнее даже такого древнего вампира, как Годрик, и искуснее в войне тоже, ведь её подстегивали боевые рефлексы из множества позабытых сражений. Когда на неё наводили оружие, вампир успевал только напрячь ноги для быстрого рывка, а зложелатель уже падал, рассечённый хопешем. Он поднимал руку, чтобы сомкнуть её на пустоте, потому как противник уже испускал дух в львиных когтях. Годрик замечал вдалеке засаду и натягивал золотой лук Артемис, но враги оказывались прочерчены лучом из солнечного диска. От него здесь нет толку, где богиня войны царствует в своей стихии.
Эти горькие мысли немного развеяли дурман навязанной ярости. Годрик словно впервые оглянулся и заметил, что стоит посреди дымящихся обломков, а на кровавое побоище с неба смотрят равнодушные звëзды — незаметно наступила ночь. Сехмет, ростом почти с секвойю, сейчас хохотала высоко над ним, бросалась в убегающих врагов бетонными блоками и совсем не замечала, как у её огромных ног стоит вампир-недомерок, которому теперь поистине до неё не дотянуться. И дело вовсе не в росте.
Годрик запрокинул голову, взглядом находя в небе неподвижную Северную звезду, Унпенер, ставшую символом их недолгого семейного счастья... а потом подлетел, зависая у огромного львиного лица.
— Леона! Посмотри на меня.
— Годрик, мой блистательный любовник, моё яркое солнце, — промурлыкала она, подставляя под его ступни свою ладонь для опоры, словно он был крохотной парящей феей из людских сказок. — Скажи, у тебя нет каких-либо врагов? Мы можем навестить их.
— Леона, — повторил он гораздо мягче, осторожно касаясь места, где песочная шерсть переходила в кожу огромного носа. Пока его разум ещё твёрд, нельзя терять время. — Я люблю тебя, сердце моё. Помни об этом и сдержи своё слово.
— Какое из? Как ты знаешь, я частенько нарушаю свои принципы.
— Я о забвении, — вампир подлетел ещё ближе, в жесте нежности прислоняясь лбом к голове Сехмет. — Не проси у Мнемозины, чтобы она лишила меня памяти. Я хочу запомнить тебя на всю свою оставшуюся не-жизнь.
— Хорошо, — она подалась ему навстречу. — Ты меня вовек не забудешь. Бля буду.
— Ох, Леона... — Годрик закрыл глаза ладонью и сказал так тихо, что его не могла услышать даже богиня: — Я буду скучать по твоему грязному языку каждую ночь оставшейся вечности.
Новое солнце всё ещё властно над своей дочерью — с рассветом ярость Сехмет утихла, оставляя рядом с Годриком почти привычную Леону в почти привычных египетских доспехах. Солнце властно и над вампиром, ведь его лучи начали обугливать кожу, пока богиня не схватила его ладонь, крепко зажимая в руке, словно он опять решил сгореть. Нет, не в этом столетии, которое наверняка будет до краёв полно тоски.
Годрик множество раз слышал молитвы для Хонсу и столько же раз видел его ответ на моления, но сегодня бог путешественников пришёл лично и милостиво открыл портал прямо к дверям дома в Далласе. Здесь не лютовала Сехмет, не было битвы, не грохотала земля и не оплавлялись камни — все соседи тихо спят в своих кроватях. Почти год назад вампир внёс сюда жрицу, как самый драгоценный трофей, теперь богиня буквально затащила вампира в его же гнездо, и только под защитой стен прекратила стискивать на руке пальцы, но уходить не спешила. Скорее, тянула время перед расставанием, раз принялась непонятно зачем поправлять и так ровные рамки картин. Чем дальше, тем больнее — Годрик решил первым приблизить неизбежное:
— Я слышал, как Хонсу сказал, что тебе стоит немедленно приступить к созданию домена, пока благословение Бога-Отца особенно сильно, — вампир сложил на лице обезличенную улыбку. — Тебе пора идти.
Рука дрогнула, репродукция Дали съехала одним углом вниз, но Сехмет не обернулась, только сгорбила плечи, к которым Годрик не посмел прикоснуться, хотя подошёл вплотную. Её голос прозвучал с надеждой, но глухо, как из под толщи воды:
— Скажи, ты все ещё мой защитник?
— Ты теперь богиня, Sunnognata, а богиням бесполезны защитники, которые слабее них, — он почти вжался носом в дикую гриву и набрал полные лёгкие воздуха, отравленного ароматом зноя и вина. — Теперь я слагаю с себя ношу, кою возложил на меня Себек — я больше не нужен. Был рад знать тебя, Леона Лаудвойс из Оклахомы.
— Годрик...
— Уходи, Sunnognata. Уходи, пока я не обезумел и не попытался задержать тебя силой в нарушении моей клятвы галльским богам. Иди и создай домен, что станет твоей настоящей обителью.
Она попыталась откинуться спиной на его грудь, словно не слышала ни единого слова.
— Уходи же! Прочь! — повысил он голос, и не успел крик затихнуть, как Годрик остался один. — Ушла...
Картина Дали перед ним висела так же криво. Такой неидеальной она и останется вовек — на память. Его лёгкие полны желанного запаха. Однажды ему придётся заговорить с кем-нибудь, выдохнуть божественный аромат, но не сейчас — Годрик намеревался сохранить его в себе как можно дольше, и это очень просто устроить, ведь вампирам не нужно дышать.
Он поднялся в свой кабинет, взял со стола старинный письменный прибор, на котором одна жрица совершенно варварским способом выцарапала своё послание, и подошёл с ним к окну. За стеклом со светофильтром раскинулся волшебный сад, драгоценный подарок.
«Леона Лаудвойс была здесь. Она желает счастья Годрику из Арморики».
Сияние цветов было слабым в рассветных лучах. В полдень оно исчезло, чтобы вечером набрать силу, показать свою истинную красоту уже ночью и снова ослабнуть к рассвету. Наблюдать за этим — отличное занятие для вампира, который не знает, что делать со своей вечностью. Годрик успел стать свидетелем второго пика сияния подряд, когда чуткий слух уловил посторонний звук — хлопнула входная дверь.
Ну и пусть.
Он продолжил смотреть на сад и гладить пальцами надпись на малахите. Если это Эрик, Ричард или Изабель, сами поднимутся. Но слышно биение сердца, значит, человек... Даже если вор, пусть берёт, что хочет, и уходит прочь.
На этот раз хлопнула дверь холодильника. Вор забрался в гнездо вампира в поисках пищи? Всё равно он не найдёт там ничего интересного.
Грохот упавшего предмета. Треск, с каким лопается пластиковая бутылка. Звук от расплескивания густой жидкости.
— ...блядство...
Годрик разом выдохнул весь старый воздух с ароматом Леоны, который берëг в своих лёгких два дня, и глубоко вдохнул новый. Солнце и вино... Они могли остаться здесь после её ухода, но запах свежего йогурта... Манго и ваниль, как она любит.
Со второго этажа он спустился с человеческой скоростью, радуясь догадке и страшась, если она не подтвердится. К кухне вышел, словно пьяный, и замер на пороге. Да, это она, сердито свела брови, стоит над белым пятном и отматывает бумажные полотенца, на барной стойке поставлены друг на друга две больших упаковки йогурта, а часть бутылок уже на полке в открытом холодильнике.
— Леона...
— Я всё уберу!
Она застыла на секунду, а потом потупила взгляд и опустилась на корточки, принимаясь вытирать разлитое. Так запросто, словно не было расставания... Вот что сейчас делать? Годрик с таким никогда не сталкивался, не знал, как реагировать, потому поступил столь же просто — оторвал несколько полотенец и присел рядом, безмолвно помогая убирать беспорядок. На этот раз Леона первой не выдержала тишины:
— Я закончила свой домен. Он маленький пока, но есть куда расти. Одно плохо — там электричества нет. Холодильника, естественно, тоже.
— И поэтому ты решила занять мой?
— Ну ты же сказал, что якобы теперь бесполезен для меня, — она капризно дёрнула подбородком. — У тебя теперь есть важная миссия.
— Это задание для моего холодильника, а не для меня, — его лицо расплылось в улыбке, кою он не смог сдержать, как и желание пошутить: — Придумай более ответственное задание, негодница.
— Хранитель кисломолочных сокровищ? Я сейчас абсолютно серьёзно, — она прикусила губу. — Кто-то подворовывает мой йогурт, а ты у алтаря Отца поклялся, что не будешь этого делать. Ты — идеальный кандидат. Из-за названия не парься — мы никому не скажем, что твоя великая должность звучит как...
— Тебе нельзя доверять имянаречение.
Леона хотела возмутиться, даже сварливо занесла палец, дабы отстоять свою точку зрения, и это был лучший момент, чтобы наконец поддаться радости. Годрик поцеловал её. Нежно-нежно, словно она была слеплена из готового растаять снега, а не из львов, солнца и Леоны Лаудвойс, которая смогла бы разжечь его мёртвое холодное сердце даже будучи обычной девушкой из Оклахомы. Пальцы запутались в дикой гриве выгоревших волос, её дыхание заполнило его лёгкие, а живое тепло согрело всё тело. Пусть реакция его чресел была обычной, Годрик не решился осквернить этот момент похотью и просто прижался к своей женщине лбом.
— Леона... Жена моя...
— Кстати, об этом.
Она выпуталась из его объятий и сорвала с горлышка лопнувшей бутылки яркое пластиковое колечко.
— Когда меня прогонял, ты наорал аж на целую богиню, а значит, должен искупить грех — перейди ко мне в вечное распоряжение. Это предложение, на которое я не хочу слышать отказа. А то чего это только ты условия ставишь? — Леона протянула колечко на вытянутой ладони. — Женись на мне, сэр Маннелиг, потому что я полюбила тебя всем сердцем, как дева-тролль из старой баллады...
Кольцо из пластика было ему слишком велико — пришлось надеть его сразу на два пальца. И кольцо не из золота, конечно, однако чему обижаться, если женщина, которая раньше только нехотя соглашалась: «Ну ладно», — теперь со всем жаром сказала: «Будь моим». Пусть в своём стиле, но всё же...
Они стояли в обнимку у открытого и пиликающего холодильника, планировали очередную свадьбу, на этот раз с долей безумства, когда некто очень наглый подвинул их в сторону, вытащил из холодильника бутылку йогурта и стал уходить прочь. Высокий, широкоплечий, волосы ощетинились очень знакомой дикой гривой.
— Э! Ты что творишь? — Леона развернула наглеца за плечо и опешила от львиной морды напротив. — Маахес?..
— Ну я, — египетский бог скрутил крышку и махом опустошил половину бутылки. — В следующий раз купи клубничный.
— Так это... Так это ты меня обчищаешь?! Вообще охренел?!
У Сехмет от гнева пожелтели глаза и заострились клыки, Маахес наоборот — сменил звериную голову на человечью и с какой-то нежностью кивал на все обвинения закипающей богини, словно видел перед собой нечто прекрасное. Годрик... оглянулся и подумал, что раз склока неизбежна, придётся опять вызывать ремонтников. Возможно, даже не для одной кухни, если свара богов войны пробьёт стену в столовую и дальше в гостиную. Дело житейское, а коли Маахес получит заслуженный отпор, так станет вообще прекрасно — бог не раз выводил его из себя наглостью и неуместным панибратством в сторону Леоны, но силы были не равны. Вампир уже приготовился наблюдать за восстановлением справедливости, когда тихие слова Маахеса оборвали и торжество галла, и гнев Сехмет. Вот эти слова:
— Маиет-хеса, я не пойму, тебе что, жалко для сына скисшего молока? — он махом допил йогурт и небрежно вытер губы тыльной стороной широкой ладони. — Ну и мелочная же ты, матушка.
— А?.. Что?.. — Леону будто пыльным мешком огрели. Она повернулась, как кукла. — Годрик, у меня глюки или эта кошачья сволочь потеряла последнюю совесть, смеясь над нашим горем? Годрик?..
А Годрик в это время жадно смотрел на захохотавшего бога, похожего на Леону, как брат на сестру, но ни разу не назвавшего её «сенет-нефер». Одинаковые жёлтые глаза. Одинаковый бронзовый загар. Одинаковая форма лица. Одинаковые волосы. «Маиет-хеса! Где твоя грива, что роднит со мной?» Роднит с Леоной, но есть и другие черты. Подбородок как у Годрика, такие же губы, нос, разлет бровей. Огромный рост, даже чуть выше Эрика... В роду у галла все были высокими — это он не успел возмужать, но всё ещё носит в себе гены гигантов. И мог передать их своему сыну, если бог не лжёт. Годрик разлепил враз пересохшие губы:
— В последнюю нашу встречу, когда я отказался продать тебе моего нерождённого сына, ты с уважением назвал меня «итэи». Что значит это слово?
— «Мой отец», — бог сгрëб в объятия и вампира, и богиню. — Рад наконец по-настоящему познакомиться с тобой, итэи. И с тобой тоже, моя гневливая матушка, хотя знаю тебя очень давно.
— Чë?! Как?! — брыкалась Леона. — Ты же сказал, что не мой сын!
— Не так всё было, матушка. Ты спросила, рожала ли ты меня, и я сказал нет, ведь это чистая правда. Ты носила меня восемь месяцев, пела мне песни, а когда я едва не исчез, моя вторая матушка, Бастис, упросила Отца спасти меня и доносила оставшийся месяц в своём чреве, а потом родила в Бубастисе в положенный срок. Я ваш общий сын, — он понизил голос. — И ты задолжала мне подарки за тысячи пропущенных праздников, так что... покупай клубничный йогурт. И ни слова Изабель — для неё я пью только кровь или вино.
— Ах ты... шкет! Перед бабами крутостью понтуешься?
— А как же? Я ведь весь в тебя. И в отца тоже. И я, как ни странно, старше вас обоих.
Маахес, его... сын... нагнулся к вампиру с высоты своего огромного роста.
— Ты прости, отец, что отказал тебе тогда, когда просил помощи в вызволении матушки из плена, но у меня не было выбора — я не должен был приближаться к себе самому, даже если этот «Я» — нерожденный младенец в чреве матери. Младенцы хрупкие — страх мог меня убить.
— Я знаю. Сам однажды едва не столкнулся с собой.
Всё это до жути напоминает древнегреческую комедию, где в безвыходной ситуации с неба спускают на верёвках «бога», который чудесным образом спасает героев. Только это не комедия, а настоящая жизнь, и «Deus ex machina» оказался самым настоящим Богом. Насколько Годрик успел узнать Создателя всего сущего, возможно, ради этого момента всё и затевалось, чтобы где-то на облаке Бог-Отец мог радостно похлопать в ладоши, что ему удалось срежиссировать столь чудесную картину, ну и пусть.
Ну и пусть...
Впереди только эпилог))