Поэт Том l Tom the Poet

by Tom the Poet Fanproject

Писатель Томас Зейн переезжает в городок Брайт Фоллс, где селится на отдаленном от людей озере Колдрон. Со временем он узнает, что озеро – источник силы, способной претворить вымысел в реальность. Что получится из этого совпадения? Что еще таится в озере? ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ: Это неофициальное фанатское произведение, которое не было одобрено или утверждено Remedy Entertainment .

3. Глава 2

Глава 2
«Это лучшее, что ты когда-либо писал»

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀От кого: Метеоролог, Диф Маунтин, шт. Канзас.

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Кому: Следопыт, Йеллоунайф, Канада.

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀«На неопределенный срок письма задержатся – я прошу Парня на „Такуро Спирит" ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀остаться в Брайт Фоллс и присматривать за нашими друзьями, Глазом и Призраком.
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Я нахожусь у самого сердца Америки и чувствую: они оказались в эпицентре Бури,
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀которая вот-вот прервет затишье с самого урагана „Бетси". Они не должны оставаться одни».

«12/27/69 23:40

Я завел эту тетрадь, чтобы заносить свои творческие идеи, но никак не в качестве дневника. Это первая запись, в которой речь пойдет не об интересной завязке для новой истории, а о том, что я чувствую и чего боюсь. О моем внутреннем мире. И последняя в этой тетради вообще.

Почти два года назад, в январе 67-го, я оказался в Брайт Фоллс. В тот же день мне повстречалась Барбара. Не сказав ни слова о своем занятии, я пригласил ее встретиться, хотя почти не сомневался, что она не захочет видеться с фактически бездомным.

Действительно, я выглядел как оборванец. Конечно, к вечеру свидания я привел себя в порядок, и сильно удивился, когда она, все-таки, пришла.

В Брайт Фоллс не так много мест, куда можно сходить на свидание. Поэтому мы просто гуляли по городу, раз за разом возвращаясь на набережную, и знакомились друг с другом. Мы не спешили. В Брайт Фоллс, как и в любом маленьком городе, время протекает медленно.

В ночь после свидания и приезда в Брайт Фоллс мне приснился первый кошмар из целого сериала сомнамбулических ужасов.

За высокими окнами небоскреба бушевала снежная буря. Густые потоки снега будто бы стремились смыть здание и ослепительно вспыхивали белым, когда беззвучно ударяла молния. Сквозь эту белую реку на двадцать пятом этаже просматривался свет – там витало тепло, стоял шум веселья более ста человек, звенели бокалы, летели конфетти. В офисе моего отца праздновалось Рождество.

Возраста около семи лет, я несся за девчонкой с толстой косой каштановых волос по огромному залу для мероприятий, звонко смеясь, запыхаясь, просачивался в толпе между смокингами и вечерними платьями.

Выбежав из-за двух длинных таких платьев, словно из-за ширмы на сцену, вдруг, я увидел свою маму – она стояла у столика с едой. В опущенных руках она держала бокал шампанского и испуганно, даже с паникой, следила за мной.

Тут меня на руки подхватил отец и усадил на свои плечи.

– Веселишься, парень? – смеясь, спросил он. – Сейчас начнется самое интересное! Мы этого долго ждали, знаешь ли.

Отец понес меня к центру зала. Сидя на его плечах, я мог видеть толпу, шумя, тоже подтягивающуюся к середине помещения, где прямо из пола, на двадцать пятом этаже, торчала вершина скалы, почти касающаяся потолка. Ближе к полу в скале находилось прямоугольное окошко с гладкими углами, а в середине парила отливающая серебром и золотом сфера.

Толпа кругом обступила вершину скалы и вытолкала к сфере мою маму со связанными руками.

Спустя секунды растерянности я стал ерзать на отцовских плечах, бить его по голове и криком, громкими требованиями отпустить ее волновал затаившийся в тишине восторг. Но отец только шикал, говорил, что так надо. И я кричал еще громче: «Так надо? Надо причинить боль моей маме?!» Ему пришлось снять меня с плеч и, расталкивая ноги глупых злых взрослых, я выбежал к маме и обнял ее – меня никто не пытался остановить.

– Проходи в окно, – я обернулся – на нас смотрело дуло пистолета с глушителем в руках человека без лица. – Не то выстрелю в твоего сына.

Его сына застрелят – мой отец продолжит стоять в стороне. Его жену убьют – он будет спокойно смотреть. Я также не видел его лица – вместо него за нами словно следила гладкая маска без очертаний. Но это был именно он – я мог отличить его из такой же безликой толпы.

– Ну! – рявкнул человек с пистолетом.

– Окей, окей… – сдавленно шептала мама, делая короткие шаги к сфере.

– Нет! Мама! Не ходи! – я дергал ее за платье, пытаясь отвести прочь от скалы, но ее ноги продолжали медленно пятиться. А я знал! Я твердо знал, что там нас ждет смертельная опасность, что наш последний шанс здесь, среди предателей, подальше от зловещей, пронизывающей все этажи небоскреба скалы.

Мама сделала еще шаг, и мир перевернулся, мы будто вошли во вращающуюся дверь, и она выбросила нас в пустыню.

Здесь дул сильный ветер. Вместо снежной бури мы оказались в песчаной. Щурясь от колющих глаза песчинок, взглядом я стал искать маму. Вокруг лежали древние руины, через останки каменных арок ветер гнал золотистый песок, и просматривалось фиолетовое небо.

Наконец, я увидел неуклюже шевелящийся на песке силуэт связанного человека и обрадовался. Я пополз туда, и под моими коленями, под руками, раздался стук схожий с тем, что раздается при ударе деревянных палок. Это были кости – тысячи костей сотен людей. И то, что съело их, неожиданно, вышло к нам.

Чем ближе существо подходило, тем лучше я мог рассмотреть его. Фантом имел человеческое подобие и такие же части тела как у нас, очевидно, благодаря тому что его кормили людьми. Но все, чего существу не хватало, так это лишь кожи и лица – к моей матери приближалась бесполая масса из мышц, на голове которой они шли прямо, ото лба вниз до подбородка, просто повторяя общую форму черепа.

Движением руки оно ввело меня в оцепенение и не спеша присело у матери. Задыхаясь от немых криков и скапливающихся слез, я был вынужден следить за тем, как фантом поворачивает ее на бок и выпученные глаза уставляются на меня, не моргают – я читаю в них слепой ужас и невольное ожидание. Мама не двигается – она тоже не может, но по себе я знаю, что сердце у нее колотится, что ее распирает от слез.

Фантом наклонился к ней – маска из мышц на его голове надорвалась там, где находился рот, и нижняя челюсть опустилась. Острые, как бритвы, зубы резко вонзились в бок мамы и, растягивая кожу, оторвали кусок, с которого капала теплая кровь живого человека. Я кричал в своей голове, сходя с ума, до тех пор, пока перед глазами не потемнело, и даже в мороке, будучи без сознания, мне виделось, как острые зубы отрывают нежную плоть, как сжимается челюсть, и, капая багровыми струйками, начинает жевать. Я слышал жадное чавканье, сдавленное мычание, и сил отогнать это все от своего детского разума не было.

В следующий миг я вновь видел руины, фиолетовое небо и скользящий по воздуху песок. Фантом стоял у обглоданного скелета без черепа. Уже со спины я видел, что тело существа обтянуто кожей. Оно повернулось ко мне – его части тела были разного цвета: телесного, серого, болотного. На голове фантома сидело лицо моей матери – ее глаза в непонимании и таком же диком ужасе бегали кругом, пускали потоки горьких слез. А в отличие от них, ее губы приветливо улыбнулись:

– Здравствуй, сынок.

Оно набросилось на меня. Но это, к счастью, мне лишь приснилось…

Сон задевал мои впечатления от нового знакомства, играл на воспоминаниях и детских переживаниях из-за отношений между родителями, на страхе потерять мать, остававшемся со мной до тех пор, пока это, все-таки, не случилось, и она умерла от ишемического инсульта.

Согнав холодной водой возбуждение и злость, я прислушался к интуиции и записал сон. Когда он оказался на бумаге, увидев выведенные карандашом буквы, я стал думать о сне уже не как о чем-то дурном, а как об идее для нового романа, позже получившем название, «Храм тени и мглы».

На следующий день я потратился на пишущую машину «Смит Корона», принадлежности к ней и целых четыре пачки бумаги, потому что имел привычку переписывать целые главы, пока они не приобретали вид, требуемый от них мной. Работа закипела, никто не знал, что спустя совсем короткий перерыв после романа «Власть над ее снами», во время которого больше занимался разводом, чем отдыхал, я уже трудился над новой книгой. Этого не знал даже мой агент.

Возможно, благодаря тому, что влюбился в Барбару Джаггер, что, кстати, случилось с первого взгляда, а может, из-за смены обстановки – в Брайт Фоллс восхитительные пейзажи – но слова давались мне как никогда прежде легко. Я с головой уходил в события романа и… будто оживлял их, вживался в героев и те тоже казались более чем объемными. Дни проносились за одержимой работой, в мыслях о книге, проходили с Барбарой, с которой мы сближались. А затем наставала ночь, и все что я так живо описывал, казалось мне реальным, когда в своих снах я становился главным героем «Храма тени и мглы» и лично сталкивался с написанными кошмарами. И чем дальше продвигалась работа, тем чаще я беспокоился о том, что вживаюсь в героев поразительно легко, что гору костей вижу настолько же четко, как Каскадные горы за окном, что невольно я закрываюсь в себе. Появились даже головные боли, но я продолжал работу, надеясь, что все это прекратится с окончанием книги. Роман вышел, но ничего не изменилось… И принять это было очень тяжело.

Но прежде, чем закончилась работа над книгой, и та вышла, мы с Барбарой съехались и поселились в домике на озере Колдрон. Я об этом мечтал уже очень давно.

Говоря об озере…

Я люблю воду. Серебристая поверхность мерно покачивается, или бушуют лазурные волны, гонимые яростью ветров, и душа взмывает, глядя на величественный пейзаж. Люблю опускаться под нее, чувствовать упоительную невесомость и непоколебимость могучей толщи вокруг. Прислушиваться к шумящему биению воды, словно у нее есть сердце.

Ныряние под воду являлось моим хобби с самого детства. Но, взрослея, познавая себя, я стал вкладывать в него и другой смысл.

Благодаря живому воображению я дал своему внутреннему миру лицо и создал озеро внутри себя, к берегу которого, так же воображая, я могу спуститься и успокоиться, упорядочить мысли, чувства и даже воспоминания. Это, а также поддержка Барбары, помогают справиться с кошмарами и полетами воображения.

Перед сном я представляю, что ныряю в него, зависаю и слежу за светом, переливающимся в изумрудной воде. И мне удается легко уснуть, хотя мог бы ворочаться еще очень долго.

На дне своего воображаемого озера я прячу обиды, неприятные воспоминания, удерживаю вспыльчивый нрав. Они ютятся там клубящимися тенями, и глубина дна неизвестна даже мне.

Однажды, я спустился к озеру Колдрон, и мне показалось, что вот сейчас все это густое, злое, вместе с кошмарами обретет формы чудовищ из параллельных миров, вода взволнуется, и они выйдут в наш мир, съедят создателя, существо, спящее с ним, а затем сожрут остальной мир и эта планета тоже превратится в безжизненную пустыню. Я видел, как вздрагивает темная поверхность воды, чувствовал, как воображаемое озеро путается с реальным, как вырывается потайной страх замкнуться в себе, видеть то, чего никто не видит. Я почти видел – невольно, стоя у вод озера Колдрон, мне верилось, что то, что я пишу, оживает. Рушилась грань между реальностью и воображаемым. Начни я снова писать, наверняка полностью закрылся бы в себе, и способность разбираться в своих чувствах, отличать быль от вымысла, и даже поддержка Барбары не помогли бы мне – мозг работает постоянно, воображение срывается непроизвольно, а когда оно особенно хорошо развито, то может подхватить тебя на свою спину, взмахнуть крыльями, и вы устремитесь в далекий полет, конца которому, возможно, не будет. Отсюда всего шаг к безумию. Я осекся, твердо сказал себе, что все это вымысел, но задался вопросом, сколько еще смогу вот так приводить себя в чувства. И я перестал писать.

Естественно, я не писал только ужасы. Из-под моих рук выходили и просто фантастические рассказы, и красивые стихи о чувствах, о жизни, о любви, коими очень горжусь. Последние получались особенно искренними после встречи с Барбарой. Далеко не все произведения родились с переездом в Брайт Фоллс, но всему этому собранному вместе не перекрыть четыре романа о чудовищах из другого пространства, о демонах и о богах, а также о таинственных древних городах, ведь плохое мы запоминаем намного лучше.

Но это все я стесняюсь объяснить Барбаре потому что…»

Томас Зейн оставил тетрадь. На желтых страницах лежали черные буквы раздумий. Еще в детстве он нашел эту тетрадь в родительском доме на чердаке среди вещей. Запылившийся, завалявшийся гроссбух со светло-коричневой, похожей на старый пергамент, обложкой, подклеенным бурой тканью корешком и расчерченными страницами книжного формата. Ему казалось, что не он выбрал тетрадь, а она его.

Том бережно провел по шершавой обложке ладонью, а затем сделал глоток теплого кофе.

От стен веяло холодом, прохлада передавалась столу. Томас с места посмотрел в круглое окно: через ветвистый узор мороза просматривались серые снежные облака. В пробирающий холод чашка кофе согревает еще сильнее. Он взял ее и тихо перешел из своего кабинета в спальню.

Барбара спала. В бледных очертаниях теплое одеяло выглядело подобно заснеженным полям, расположившимся на длинной и широкой линии холмов.

Мысли замолчали – они достаточно высказались в тетради. Том, улыбаясь, следил за тем, как раскинулась и спит Барбара. Он прислушивался к спокойному и уверенному стуку своего сердца на фоне свистящего на улице ветра. Сон и усталость разогнало – Том спустился вниз, набросил пальто, вышел на веранду и присел на стул за столом.

Щеки покалывал морозец, ветер хлопнул крыльями, срываясь с музыкальной подвески на веранде, и та зазвенела. А там, внизу, колыхалась черная поверхность озера. Оно не замерзало – с пятидесятых по необъяснимым причинам температура воды не падала достаточно низко, чтобы покрыть поверхность кальдеры Колдрон льдом.

Щелкнул язычок замка, скрипнула ручка и дверь приоткрылась.

– Подумываешь о том, чтобы сбежать? Решайся, не то передумаешь, – ее сонный голос силился передать веселье. Том повернулся к Барбаре – воротником халата она прикрывала горло. Любимая поставила другой стул рядом, приникла к плечу Тома и легла на него, так же направив взгляд на бархатную поверхность озера.

– Машина прогрета, жду любовницу. Уедем с ней в Луизиану, – он обнял Барб, а она иронично хмыкнула. Томаса не удивляло, что Барбара не заговаривает о свадьбе. Это не являлось обязательным – они любили друг друга, вместе чувствовали себя счастливыми, и совместная жизнь до старости безмолвно была обусловлена сама собой. От этого становилось особенно хорошо. Сам по себе короткий, подобно вспышке искры момент существования обретал определенность своих событий и будущего, и из-за этого становился еще короче, но еще ярче и горячее. Теперь он мог бы воспламенить не только листок бумаги, но и целое дерево в эту холодную ночь.

– Так ты об этом мечтал? – с губ Барбары вспорхнули клубы пара.

– О хорошей девушке или о своем доме? Дом на озере я определенно получил, – наигранно ответил Том.

– Дурак… – усмехнулась она и пихнула его кулачком под бок.

– А о чем ты мечтаешь?

Барб потянулась к нему, словно собираясь поцеловать.

– О чем мечтала – уже получила, – тихо произнесла Барбара, а после этих слов Том сам приник к ее губам. Они целовались неспешно, на миг Томасу почудилось, что он оказался в мягкой постели – так тепло и уютно было с этой девушкой.

ЖЖЖ

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀11 июля 1970 год

Том поднял со светло-коричневой обложки гроссбуха взгляд: в глаза ударили яркие дневные краски, так хорошо нарисованное воспоминание о той зимней ночи вздрогнуло и расплылось. Томас сидел на полу веранды, свесив ноги над озером и смотрел: на воде покачивался его переоборудованный буксир «Агата», пара водолазов поисковой команды нырнула с него обратно под воду, делая новый заход. Они искали тело Барбары Джаггер.

«Есть свидетель, – в голове эхом звучал голос Стивена. Том не мог вспомнить, насколько давно слышал эти слова. – Он видел, как девушка утонула в озере вчера в первой половине дня».

«Правда? – Том отреагировал вяло. – Если он видел, то почему не спас?»

«Он говорит, что она нырнула сама и не выплыла».

Том, вдруг, вспомнил про наложенный на руку бинт. Стивен привез доктора Миллера, и тот осмотрел раны на голове и ладони Томаса. Его прикосновения пекли, но Том даже не морщился. После потери Барбары ему казалось, что из него вынули все, кроме костей, отняли даже нервные окончания, и боль лишь аукалась едва слышным стуком, какой звучит при ударе костяшками пальцев в деревянную дверь.

«Я люблю тебя всей душой», – нежно шептал ей на ушко, и душа ушла с ней. Мечты о долгой, совместной жизни, путешествиях, бесконечном числе вечеров на диване перед камином и страстных ночей в постели, о том, как они состарятся в этом доме – еще больше стягивали вакуум внутри, и дыхание перехватывало, воспламенялась лихорадка, паника, Том порывался взорваться слезами, разорваться на куски.

Она не выплыла.

А он наново переживал время с ней. Вечер, когда они с Барбарой в обнимку сидели на веранде. Такая нежная, хрупкая – ее касания заставляли сердце замереть и прислушиваться к каждому ее движению. Моменты, когда Том отказывался объяснять, почему перестал писать, и Барбара понимала все, терпела его замкнутость, ждала, а эта замкнутость теперь выглядела глупой, потому что заключалась она в одном единственном признании и тоже глупом. Перестал писать, потому что боялся. И сейчас боялся стать пленником своего воображения. Даже не пленником, а жертвой.

Выплывет ли он?

Нет, Барб была жива. И жила она в воспоминаниях, в его знании характера, личности девушки, ее мимики, жестов, взглядов, что помогало получше воспроизвести любимую в своем воображении. А куда отправляют людей, закрывающихся в себе? Забирают их в белые палаты, и между приемами лекарств, позволяют им жить иллюзиями, и собственными, и иллюзиями выздоровления, жить до тех пор, пока не состарятся и не умрут – только уже в реальности.

Но, возможно, было еще одно место, где Барбара оставалась жива. Или даже не так – где она теперь жила. И если это место действительно существует, то встретит она его там, и будут они вместе целую вечность.

Она ждет его. Теперь и Том слышит зов.

Это лучше, чем если он продолжит невольно возвращаться в воспоминания, пользоваться живым писательским воображением и представлять, что Барб находится рядом с ним, в их доме. И во время одной такой прогулки с любимой по Брайт Фоллс его заберут в психиатрическую больницу – у него отнимут дом, и новый он построит внутри себя, на берегу воображаемого озера, в своем внутреннем мире. Не будет поводов оставаться в реальности – он полностью уйдет из нее. Не увидит заголовков газет об известном писателе ужасов, сошедшем с ума от наихудшего кошмара в мире – потери любимого человека. Ироничное и по-настоящему лучшее окончание писательской карьеры! А жизни? А жизнь он окончит сидя на каталке овощем, обделываясь, тупо глядя в стену и представляя, что сидит дома, у камина, обнимая любимую женщину. Будет так до тех пор, пока он не умрет и тоже не уйдет с Барбарой в вечность.

И стоит ли оно того? Такие муки, такой ужас, потому что это страшнее смерти – потерять рассудок и не вернуться из лабиринтов разума своего. Стоит ли оно того, если в конце жизненного пути, естественно, смерть, после чего он действительно будет вместе с возлюбленной? И к концовке этой нужно сделать всего один шаг. Шаг, кажущийся всем трусливым, словно смелость не нужна, когда отнимаешь у себя жизнь! Чтобы отнять любую жизнь нужно переступить через себя, сломать себя и заложенные моральные устои, приложить усилия, чтобы сделать простое телодвижение. Так шутка ли убить самого себя при том, что человек живет ради себя? Это понимаешь только когда вешаешься или приставляешь к голове револьвер. Одна из причин, почему самураи делали сэппуку – сохранить свою честь. И Томас так сделает – он смоет свой позор кровью, ведь Барбара умерла по его вине. Тома не оказалось рядом и в этот раз.

– Том?

Скорлупа, в которой пребывал Томас Зейн, треснула, дуновения теплого ветра, хлюпанье воды, голоса стали просачиваться под нее.

– Томас?

Зейн кулаками протер глаза, выкарабкиваясь из раздумий. Придерживаясь за парапет, он встал на ноги и когда поднимался, что-то относительно тяжелое соскользнуло по штанине с бедер – его тетрадь, светло-коричневый гроссбух с творческими идеями и набросками камнем полетел в воду.

– Надеюсь, это не был твой новый роман, – немного иронично произнес Стивен.

Том молча провел взглядом тетрадь, медленно утонувшую в черной воде. В самом деле, зачем она ему? Его откровение от двадцать седьмого декабря шестьдесят девятого показывать больше некому, идей для новых стихов или прозы тоже нет – мысли вообще едва ворочались, в черепную коробку будто запихали вату, и писать он, может быть, и хочет, но сможет ли? Спустя год без практики и после потери музы…

Стивен закурил сигарету, оперся на парапет и устало провел ладонью по лицу.

Том позвонил ему прошлым вечером. Он спускался в озеро раз за разом, выныривая лишь чтобы зарядить баллон смесью, и продолжал поиски Барбары до тех пор, пока запасы дыхательной смеси не закончились. К тому времени уже стемнело. По возвращению Том сразу позвонил в офис шерифа. Диспетчер ответил, что шерифа Деминга нет на месте, он отъехал в Национальный парк «Элдервуд» и предложил передать информацию. Том продиктовал сообщение, положил трубку, а дальнейшие события, вплоть до периодических звонков от Стива и его приезда вместе с доком Миллером и командой водолазов рано утром ничего не помнил. По возвращению из «Элдервуда» шериф Деминг отправил своих помощников обойти окрестности прямо ночью – и об этом Том узнал лишь утром, когда Стивен напомнил. Но Томас и не спал – он это понимал по жжению век и крутящей боли в суставах. Глядя на Стива, становилось понятно, что он не спал тоже.

– Водолазы осматривают озеро, пока ничего не нашли. Прямоугольный камень тоже. Если тело попало в Колдрон Лейк Брис Крик, то его, скорее всего, отнесет на берег.

Он повернулся к Томасу и неловко произнес:

– Прости, Том, но мне нужно ехать. Водолазы остаются, и поиски продолжаются…

«Поиски продолжаются, – думал Том, – но они ничего не найдут – я знаю. Хотя бы потому, что я больше остальных провел под поверхностью озера Колдрон. Не говоря уже о том, что я это просто чувствую». И от уверенности этой Томас ощущал себя маленьким капризным ребенком, которого взрослые пытаются успокоить, задобрить, дать то недостижимое, невозможное, требуемое им, в истерике топая ножкой, в то время как у больших дядей нашлись бы дела поважнее. У шерифа Деминга нашлись.

– Забирай их всех к черту, – выпалил Том, тоже опираясь на парапет, – ничего они не найдут… А если и найдут – ничего не изменится, живее Барбара от того не станет.

– Я не могу теперь вот так просто забрать людей и отменить работу.

Томас отмахнулся рукой.

– Мне пора, – продолжал Стив, – я загляну к тебе вечером.

Том никого не желал видеть вечером, но от ответа сдержался – он не хотел оскорблять Стивена, и сейчас нужных слов для отказа не подобрал бы.

Шериф направился к выходу, но прежде, чем уйти, добавил:

– Я попросил кое-кого привезти и…

– Присмотреть за мной?

Он еще больше почувствовал себя капризным ребенком.

– Присмотреть, – кивнул Стивен. – Ты… Ты в опасном состоянии, Том. Мало ли, что в голову взбредет.

– Не волнуйтесь, шериф, – из тени внутри дома на веранду вышел Эмиль Хартман. – Я побуду с ним.

ЖЖЖ

Томас провел Стивена до ворот, а когда вернулся в дом, то, прежде всего, достал бутылку виски. Он налил жидкость карамельного цвета в бокал, а затем невольно выпал из реальности, бездумно уставившись в окно у обеденного стола.

– Как ты собираешься с этим справиться? – его опять прервали, на этот раз Эмиль.

– Напиваясь, – вкрадчиво ответил Том, махом вливая в себя виски. Стакан пустовал недолго, прозвучало журчание, и он наполнился на четверть вновь. – А так как тебе еще рано пить, и компанию мне не составишь, тебе лучше позвонить домой, чтобы тебя забрали.

У Томаса в Брайт Фоллс все друзья были младше него. Так сложилось, потому что в возрасте 35 лет он чувствовал, что ему по духу ближе более молодое поколение: Эмилю исполнилось всего 15 полных лет, Синтии — 24 года, даже Барбара была 25 лет. Тем сильнее он ощущал разницу между своим поколением и поколением отца, поколением Стивена Деминга, прошедшим войну, и на войне этой же научившимся, что все проблемы нужно решать в зародыше и радикально, даже насильственно – цель оправдывает средства. Однако, Стивен Деминг являлся исключением — Том легко нашел с ним общий язык, они часто виделись в «Дорогом олене» и баре «Ствол Старого великана».

Казалось, парень растерялся. Немного помолчав, осторожнее, Эмиль заговорил:

– Почему бы тебе не попробовать писать?

– Эмиль… – Том попытался пресечь назревающий разговор.

– Ты бы отвлекся от постоянных мыслей о потере. Барбара…

– …мне не до писательства!

– …Барбара хотела, чтобы ты писал.

– Не смей использовать Барбару! – выкрикнул Том и грохнул кулаком по столу.

Спустя небольшую паузу, Эмиль мягко произнес:

– Извини, это было нечестно.

Томас отмахнулся. Поддерживая дружеский тон, молодой человек продолжал:

– Но ты не объяснял почему. Чего ты боишься?

Том почти забыл, чего он боялся, почти не понимал, о чем идет речь – от алкоголя в голове начинали вертеться овалы, с Эмилем решительно не хотелось говорить. Не упади тогда тетрадь в воду, Том сунул бы ее ему и выпроводил вон.

Естественно, если Томас не назвал причину прекращения своей писательской деятельности Барбаре, он не назвал ее никому. Ему не нравилось, насколько тому большое внимание уделяется окружающими. А теперь Барбары нет. Так почему бы не ответить на этот вопрос хотя бы одному человеку?

Он заглянул в бокал – там не было ответов, и тогда Том налил туда еще виски.

– Я перестал писать, потому что… Потому что боялся. То есть, боюсь своего воображения, – он поддался и стал пересказывать содержимое последней записи в утонувшей тетради, но между словами и глотками виски Том ловил себя на тревожной мысли, что этого, все-таки, не стоит делать. Да, он называл Эмиля другом, но не чувствовал его таковым, отталкивало что-то в нем, подобно запаху гнили. Тем не менее, пареньку следовало отдать должное – он развязал Тому язык. Эмиль тоже умел пользоваться словами. Хотя он силился писать стихи и прозу под наставлениями Тома, в эти моменты слова выходили из него с таким же трудом, с каким моча проходит по мочевому каналу человека, страдающего энурезом. Результат представлялся такой же – водянистый и неприятный глазу.

К концу рассказа к горлу подкатился ком, глаза полнились слезами. Том притих и подлил себе выпивки, чтобы прочистить горло.

– Значит, ты боишься замкнуться в себе.

Томас кивнул. Он удивился серьезности отношения Эмиля к его словам.

– И ты почти поверил, что написанное тобой оживает, – задумался тот. – Веришь ли, что то, что ты пишешь, оживает в границах твоего внутреннего мира?

И Том уже жалел о своем откровении. Эмиль поразительно быстро адаптировался к рассказанному и начинал копать глубже – поэтому он промолчал, а юноша расстроенно вздохнул.

– Барбара была твоей музой, Том. Оживи ее. Оживи ее в себе, и садись за работу. – Он положил руку на плечо Томаса. С каждым его словом тому становилось все хуже, в нем росло желание выпроводить гостя, а потом пить-пить-пить… Потому что Эмиль говорил правду – Томас Зейн горел желанием писать, и точно так же безумно хотел вернуть свою возлюбленную. Все эти его словечки и фразочки, упрекающие взгляды, тональности, все это слишком стыдило и вдохновляло. Его оставили наедине с самим дьяволом, и тот протянул контракт. Чиркни кровью, сынок, душу ты уже потерял, так что отдай мозги, и желания твои исполнятся. – Прости, что снова говорю это – но Барбара именно этого и хотела. Чтобы ты писал. У тебя просто невероятный талант, Том! Это дар! И это лучше, чем напиваться дни напролет. Разве ты так не думаешь?

Том спрятался за ладонями. Думает! Думает! Он слишком много думает! Он думает, что, хотя признает эту правду, но при этом Эмиль предлагает отправиться туда, куда Том решительно не хотел – в психушку. Парень словно не слышал всего, что рассказал ему Томас. Или хуже – услышал, и почувствовал в своих руках поводья из нервных окончаний, решил подергать, попробовать, на что способен. Но нет, это слишком жестоко звучало – Эмиль просто пытался помочь. Ведь, верно, сейчас Томаса могла отвлечь лишь работа.

И все же, почему кошмары стали сниться с такой частотой именно после приезда в Брайт Фоллс? Этот страх перед собственными фантазиями, перед безумием, перед собой – это появилось примерно тогда же… Может, дело не в живом воображении? И он не сходит с ума? А только от горя Том сейчас беззащитен… Но куда? Куда делся проклятый сундук? И куда делась Барбара?

Том покосился на Эмиля, будто безмолвно задавал эти вопросы ему. Да, все-таки, этот юноша…

…сейчас беззащитен от горя.

…имел потенциал кукловода.

Куда делась Барбара?

Эмиль пробовал свои силы…

…он не сходит с ума?

…и дергал за ниточки, хотя это и звучало жестоко.

Они искали тело Барбары Джаггер.

Мысли ужасно путались, сплетались в огромный клубок, и мозги уже просто скрипели, ломались от того, что не могли отделить одну линию размышлений от другой.

– Томас?

Эмиль, кажется, не выдерживал его тяжелого взгляда.

– Тебе пора, – решительно произнес Том.

Но за этим взглядом он чувствовал себя под защитой, и Эмилю пришлось отступить – с четверть минуты он усваивал слова неожиданной враждебности.

– Что ж, тогда я, пожалуй, пойду. Но ты всегда можешь довериться мне, Том. Позвони мне, если тебе понадобится поговорить с кем-то.

– Да-да, Эмиль, – бормотал Том, вставая на ноги и покачиваясь, – конечно.

Он дождался, пока Эмиль позвонил домой, а затем спровадил молодого человека, запер за ним дверь на замок и, повернувшись к пустому дому, вновь спрятался за ладонями.

– Ты всегда можешь положиться на меня, То-о-ом! – изображая заботливый тон, кривлялся он. – Позвони мне, То-о-ом! Но ты не станешь звонить, потому что… Потому что видеть никого не хочешь!

И телефон зазвонил сам. Том истерически взвыл и сорвал трубку:

– Да!

Тишина. Томас взбесился больше прежнего:

– Да говорите же!

– Мистер Зейн! – пискнул испуганный голосок.

– Синтия… – еще более утомленно, чем во время разговора с Эмилем, ответил Том. – Здравствуй.

– Извините, что тревожу, Том, – забарабанила Синтия. – Я только хотела сказать – мне очень жаль о вашей потере. Барбара… Она была такой милой. И очень любила вас. Я никогда не верила грязным слухам в городе, ведь видела вас вместе. Барбара выглядела счастливой с вами. Я просто… я не могу представить себе, каково это, потерять настолько близкого человека.

Том привалился головой к стене возле телефона, и, придерживая рукой трубку, стал кататься лбом по обоям, как качается полукруглая печать по белой бумаге документа. Еще через миг он стал тихонько биться головой о стену, в ожидании уединения с горем – ему весь день не давали побыть одному.

После паузы, необходимой чтобы придумать ответ, он озвучил его:

– Спасибо, Синтия. За… поддержку.

Синтия тоже помолчала. Напряженно вздохнув, она заговорила вновь:

– Томас?

– Да?

– Я могла бы приехать. Если вы хотите…

Том подумал о том, смог бы он жить с Синтией, или нет. Она добрая, очень умная молодая девушка. И он – вдовец на краю между безумием и самоубийством. Синтия наверняка смогла бы помочь ему пережить кончину Барбары, а через некоторое время переключиться на саму Синтию. Он заботился бы о ней, оставался верным, возможно, у них появились бы дети, и они все-таки жили бы долго и счастливо. Но он не смог бы полюбить Синтию, всем сердцем, как любил Барбару. Том просто будет с ней. А больно ли быть с человеком, чье сердце принадлежит другой? Мучительно больно.

Том зажмурился и глубоко вдохнул, чувствуя, как замирает сердце и шатается тело. От утомленности он невольно перешел к бессилию. И если отбросить мысль о совместной жизни с Синтией, то Томасу на самом же деле требовались поддержка и уход, и пара глаз, которые присмотрят, и пара рук, которые обнимут или даже уберут за ним. А больше всего не нужно слов. Пусть все происходит в молчании.

Наконец, Томас промямлил:

– Спасибо, но нет.

Синтия притихла. Том представлял, как ее лицо приобретает серые оттенки разочарования и стыда.

– Ничего страшного, мистер Зейн.

– Том.

– Да, Том, – еще тише повторила Синтия. – Если вы не против, я позвоню вечером. Вы не против?

Где-то глубоко промелькнула жалость, но Томас решил не поддаваться в этот раз и настоять на своем:

– Нет, Синтия, спасибо, но я не хочу, чтобы меня тревожили. Мне нужно побыть одному.

– Оу, ну что ж, я понимаю, – Том кивнул и, ничего не ответив, уже кладя трубку, услышал «До свидания».

«Прощай», – подумал про себя. Наконец, он остался наедине.

Сначала Том стоял на месте и переминался с ноги на ногу – ему продолжала аукаться пустота во всех комнатах, он не знал куда себя деть. Томас бросил взгляд на диван у камина, но подумал, что еще хватит сил, чтобы подняться в спальню. Так он и сделал.

На минуту он застыл в дверях, пялясь на кровать. Вот вчера Барбара застелила ее клетчатым покрывалом, а уже сегодня Барбары нет, и она больше не ляжет с ним в их постель. Ему все не удавалось в полной мере осознать случившееся.

На глаза попался шифоньер, и Том вдруг вспомнил про сонник Барбары. Она записывала свои сны, а потом, ради интереса, пыталась расшифровать их.

«Что тебе сегодня снилось?»

Том вынул верхний ящик шифоньера, но там обнаружил только деревянную шкатулку с нитками и пуговицами.

«Я долго ругалась с миссис Келли на работе. Была просто в ярости, – с ноткой насмешки звучал голос Барбары. – Она стала извиняться за все распущенные слухи. Потом я оказалась на нашем острове, прямо посреди океана. На нем выросло огромное дерево, и наш дом стоял на его ветвях, ну, знаешь, как шалаш. А в стволе была дверь. Я открыла ее, а потом… проснулась».

«Ты все выдумала», – засмеялся Том.

«Сам прочитай…» – хмыкнула Барбара и протянула ему тетрадь со снами.

«Можно?»

«Можно», – мягко ответила она.

Тогда он заглянул в секретер и, найдя толстую тетрадь, даже немного обрадовавшись, открыл страничку с закладкой. Там находилась последняя запись Барбары, сделанная ее размашистым почерком медработника:

«7/10/70

Жизнь течет словами оды,
Пишет их поэт влюбленный
В музу! Песнь взволнует воды,
Вновь стихия станет вольной.

Светло сердце тьма наполнит,
Душу нежну буря смоет.
Хрупку музу смерч подхватит,
Глубже дна ее сокроет.

Нет конца поэта горю,
Новы строки жизни пишет,
Не находит он покою,
И надежды не отыщет».

Томаса посетило чувство дежавю, он вновь ощутил соприкосновение реальности и ярких образов воображения, воспоминаний – все это разными красками смешивалось на палитре и наносилось на полотно органов чувств и ощущений. Кисть невидимого и безумного художника щекотала Томасу нервы. Из всего он четко понимал лишь одно – ему жутко страшно и одиноко. Барбара коснулась его шеи ледяными руками утопленницы – Томас резко обернулся, но позади никого не оказалось. И среди мыслей вновь стало тихо.

Том взобрался на кровать, лег на подушку любимой – она сохранила ароматом ее шампуня. Вся ее часть постели пропиталась нежным запахом тела Барбары, и Томас не выдержал, разревелся. Он обнял тетрадь своей возлюбленной так, словно прижимал к себе ее талию, и, не сдерживая себя, плакал, пока не уснул.

ЖЖЖ

Агент Коллинз толкнул стеклянную дверь в офисе шерифа города Брайт Фоллс, все еще глядя на полицейский автомобиль у тротуара, и ступил на белый кафель. Помещение проветривалось, едва улавливался запах кофе с корицей и сладкой выпечки. Это напомнило о пикнике на природе, захотелось попозже выбраться из жаркого костюма и прогуляться, если будет такая возможность. Он слышал, что рядом находится Национальный парк.

Агент Коллинз приехал в город ночью и, прежде всего, наткнулся на запоминающийся бар «Ствол Старого великана». Ему предложили местное пиво с не менее странным названием «Тяжелая пятерня», но он ограничился ужином и узнал у Полли, однорукого бармена и, очевидно, хозяина бара в едином лице, где можно остановиться на ночь и как проехать к офису шерифа в городе.

Путь от бара к мотелю пролегал в окружении теней исполинских деревьев, выше которых находились только вершины Каскадных гор. Коллинзу казалось, что он стал мушкой, попавшей на лепесток экзотической венериной мухоловки, что он задел одну из ресничек и лепесток вот-вот захлопнется.

Утром агент проснулся от того, что его палец покусывал таракан. Он стряхнул его и встрепенулся. Ему в жизни не встречались такие огромные тараканы. Если в «Мажестике» и пропадали люди, то, скорее всего, виновниками являлись эти мелкие прожорливые существа. С мыслью о сплошном покрывале из тараканов-людоедов Коллинз выглянул в окно, а затем, восхищенный видом, прикрыл исподнее халатом и оставил свой номер.

Из-за рассыпанных по горным склонам и впадинам лесов показалось солнце. Желтые лучи щекотали небо, вскарабкиваясь по нему – оно окрасилось в нежный лазурный цвет, серебристый туман таял словно мороженное, и будто бы при этом шипел, а краски дугласовых пихт и тсуг, грунта и мощных камней, папоротников и травы, черного асфальта и красного кирпича мотеля, казалось, насыщались прямо на глазах.

Эта красота импонировала агенту. Она истончала тишину, за исключением душащего землю асфальта и мотеля, в ней царил свой девственный порядок, хотя природа и хаотична сама по себе. Она даже казалась целебной: Коллинз чувствовал себя бодрее, чем обычно, и моложе своего пятидесяти одного года. Ехать в таком окружении в Брайт Фоллс было одним удовольствием.

Коллинза привлекали маленькие городки. Ему нравились деревья, кофе, он восторгался «лучшими на побережье капкейками», попробованными в «Дорогом олене». Агенту редко доводилось так вкусно есть в подобных закусочных, а благодаря специфике работы он побывал в десятках городов и приблизительно сотне закусочных. Здесь же он начал свое знакомство с местными жителями. Например, с молодым индейцем худого телосложения в коричневой куртке. На его безымянном пальце сидел интересный серебряный перстень с изображением правого глаза, от которого вниз, по диагонали и влево шли короткие линии. Молодой человек и сам ненавязчиво следил за Коллинзом, пока не доел свой завтрак и сел в «Хелиак Чериот Стар» 49-го года. Что примечательно, этот автомобиль являлся таким же редким и желанным коллекционерами, как «Такер Торпедо».

Или, в противовес подозрительному юноше, привлекательная и улыбчивая официантка «Дорогого оленя» с запоминающимися именем и фамилией, Ева Рантала. Девушка поведала очень занятную историю, произошедшую недавно: о байкерах, шерифе и писателе Томасе Зейне. Коллинз слышал о нем, но ужасам и фантастике предпочитал детективы и документальные книги о Второй мировой войне.

Только после завтрака агент направился в офис шерифа, находившийся, к слову, прямо за углом закусочной.

У ресепшена стоял мужчина в форме, с револьвером в кобуре и чашкой того самого кофе с корицей. Он обернулся на ворвавшиеся из открывшейся двери звуки улицы и стук каблуков, и агент Коллинз увидел на нем бейдж «Помощник шерифа Маллиган». Из-за его спины выглянул краешек лица и глаз, смотрящий через толстую линзу очков.

– Как твой сынок, Дерек? – за той же стойкой послышался мягкий голос пожилой леди.

Агент скорым шагом оказался перед помощником Маллиганом. Тот нахмурился. Он и леди на ресепшене продолжали свой разговор, не сводя глаз с гостя в строгом костюме.

– Хорошо, спасибо. Мне пора, Марш.

Помощник Маллиган со своей чашкой направился прочь. Коллинз, наконец, смог рассмотреть леди за стойкой. Она при его виде выпрямилась, расправила форму и улыбнулась:

– Добрый день, сэр. Чем я могу вам помочь?

На столе перед ней лежал роман Ирвина Шоу «Богач, бедняк».

– Добрый, – агент старался говорить, как можно более важным тоном, пытаясь возложить на леди чувство ответственности, а не что ею помыкают, и держался соответственно. – Я должен поговорить с шерифом.

Он не мог представиться или показать документы, иначе о нем весь город узнал бы раньше, чем сам шериф.

– Очень жаль, – пожилая леди удрученно стала качать головой, – шерифа сейчас нет на месте.

– Вас зовут Марш, да?

– Да.

– Марш, очень нехорошо врать.

От неожиданности она стала пепельно-серой. Агент наклонился к ней через стойку:

– Машина шерифа стоит прямо у входа. В ней на спинке висит пиджак со значком. Вы его наверняка знаете. Такой… коричневый пиджак.

Лицо Марш сделалось менее приветливым, скорее терпеливым. Шериф, очевидно, был занят (если просто сидение на месте могло назваться занятием), и на Марш лежала обязанность избавляться от любых непрошеных гостей в костюмах, требующих внимания, но она не ожидала, что заготовленная для таких случаев причина не сработает.

– Давайте еще раз? Мне, – агент показал на себя, – очень нужно поговорить с шерифом. Где я могу его найти?

– Боюсь, он не может принять вас сейчас, – Марш лишь развела руками.

– Марш? Тут какие-то проблемы? – рядом, по-видимому, из диспетчерской, появился мужчина. Лет ему было не менее семидесяти. На нем туго сидела форменная кремовая рубашка, которая еле закрывала его брюхо, но не могла застегнуться на шее, и темно-зеленые шорты. На его расплывшемся по боку предплечье Кевин различил татуировку: леопард в боксерских перчатках, ударом разбивающий авиабомбу надвое. Если через Марш пройти не получилось то, возможно, агент мог пройти через него.

– Служили? – Коллинз кивнул на предплечье мужчины.

– О да сэр! – тот сразу же подобрел. Агент Коллинз протянул руку и тот возбужденно вцепился и стал трясти ее. – Пятьдесят четвертая эскадрилья истребителей-перехватчиков! Аляска!

– Четвертый пехотный полк.

– А…это…?

– Нормандия.

– Че-е-ерт… – восторженно воскликнул он. – Да ты прямиком из ада вернулся… Сколько ж тебе было, дружище?

– Двадцать пять, – ответил Коллинз. – Уже немало.

– Но и немного! Подумать только! Вот это времена были! Зато хоть знали, за что льем кровь. А круто вы им там всыпали! – старик поднял и сжал кулак.

– Да. И нам тоже досталось.

Старик хлопнул его по плечу:

– Иисусе, да нам обязательно нужно выпить! У нас тут есть бар…

– Вилли! – Марш прикрикнула на него.

Они являлись супругами, и он, по-видимому, не оправдывал ее надежды.

– Что?! Я тут сижу! В скуке! Изо дня в день! – сорвался мужчина, брызжа слюной. – Я заслужил отдых!

Марш лишь махнула рукой, села и спряталась за «Богачом, бедняком».

– Вилли, – вмешался Коллинз, – это от «Уильям»?

– Нет! – рассмеялся старик. – Это от «Вильгельм»! Мои предки австрийцы, отец оказался здесь еще когда только под стол ходил.

– Вильгельм. А меня зовут Кевин. Кевин Коллинз.

– Очень приятно, Кев! – Вилли снова пожал ему руку.

– Вот что, Вилли, я угощу тебя пивом, если подскажешь мне имя шерифа и где его найти.

– Ха! Да почему нет! Его зовут Стивен Деминг. Он тоже любит это самое, – Вильгельм подмигнул, – он на задней стоянке, проводит инструктаж.

– Инструктаж?

– У нас тут несколько туристов потерялось. Шериф собрал добровольцев и поведет их прочесывать местность.

Агент Коллинз задумчиво кивнул, и прежде, чем они попрощались, Вильгельм показал выход на заднюю стоянку.

Кевин прошел по коридору мимо камер для задержанных, открыл дверь, выводящую на улицу, и опешил, увидев, что парковку полностью заполнила толпа из чуть более сотни мужчин и женщин. Они смотрели на стоящего в кузове пикапа человека в белой рубашке и шляпе. По-видимому, это и был шериф. Кевин ошибался насчет него. Если он сам организовал поиски, значит с ним, скорее всего, удастся сработаться.

– Меня все хорошо слышат? – почти криком, тот обратился к присутствующим.

Коллинз продолжал изучать его: он походил на типичного шерифа, с широкополой шляпой, значком (оставленным на пиджаке в машине), револьвером, и замашками настоящего ковбоя. На вид он имел где-то сорок семь лет.

Толпа растерянным гулом отозвалась ему, и ковбой продолжил:

– Пожалуйста, внимание! В связи с тем, что в «Элдервуде» особенно сложная местность, мы разделимся на группы. Каждая будет состоять из десяти человек. Девятеро человек из толпы и один руководитель. Руководить группами буду я, мои помощники Бишоп и Маллиган, мэр Батлер, начальник пожарно-спасательной службы Уильям Рэндалл и его сотрудники пожарно-спасательной службы, согласившиеся выйти в свой выходной день. Мы отберем людей в группы и проверим распределенные участки. У каждого руководителя есть рация! Поэтому если вы что-то находите, то сообщаете об этом руководителям, а они передают по рации мне! Это понятно?

Высокий детина с пышной бородой и в комбинезоне приподняла руку:

– А почему бы просто не пустить по следу собак?

– Потому что к собакам еще вернемся, сначала разберемся с сотней старых волков! – резко ответил шериф, кивнув на толпу, и все засмеялись.

– Кого мы ищем? – из толпы донесся другой голос.

– Мы ищем троих подростков: Росса Филлипса, Кеннета Хьюза и Теренса Пауэлла. Первым двоим по восемнадцать лет, последнему – семнадцать. Один из них, может быть и все – ранены. Скорее всего, они наткнулись на медведя… Вам раздадут их фотографии.

– Так что с собаками? – детина не унимался, по толпе побежало согласное бормотание.

– Окей! У нас кинологической службы нет! Зато, нашлось несколько охотников, имеющих ищеек. Кроме того, со своей собакой будет смотритель Национального парка. Они пойдут первыми, чтобы поймать след! Затем по своим участкам разойдутся наши группы. Все должны двигаться цепочкой и проверять КАЖДЫЙ БОЖИЙ ДЮЙМ. Важна любая находка! Моя группа, группы Бишопа, Маллигана и мэра Батлера, мы пройдем по туристическим тропам и побережьям рек! Группы под руководством Рэндалла и сотрудников пожарно-спасательной службы пройдут южнее, от тоннеля пятьсот двенадцатой дороги, по самой дороге и окрестностям до мельницы. Затем вы перейдете реку, мы объединимся возле юго-западных хижин и направимся дальше на запад и проверим лес! Это ясно?

Поднялась чья-то трехпалая рука и дрожащий пожилой голос задал вопрос:

– А та однорукая девка? Она не видела, что случилось?

– Девушка, обнаруженная вчера, находится в тяжелом состоянии, и допросить ее невозможно. Мы не можем ждать, пока она придет в себя и расскажет подробности.

– Что случилось с Барбарой Джаггер?! – выкрикнул кто-то другой.

Шериф сделал странное движение правой рукой, приглаживая усы, а затем снял шляпу.

– С Барбарой все более… определенно. Есть свидетель, видевший, как она утонула. Не забывайте, что озеро Колдрон восьмое по глубине в мире.

Все притихли. Настало молчание в память о Барбаре Джаггер.

Шериф надел шляпу обратно, поправил поля и с новыми силами в голосе заговорил:

– Это еще не все! Из-за некоторых обстоятельств поиски начинаются с опозданием. Скорее всего, мы пробудем в лесу до самой темноты! Я надеюсь, все выполнили мою просьбу и взяли фонарики! Будьте друг у друга на виду! Еще раз: обо всем докладывайте руководителям своих групп! И слушайтесь их инструкций! Помните, мы не на охоту идем, поэтому оружие используйте только в случае нападения диких животных! – он окинул всех взглядом. – Это все! Я передаю вас в руки моих помощников, мэра и команды пожарно-спасательной службы. Удачи нам всем!

Ковбой стал протискиваться между людей, его шляпа поплыла поверх толпы как поплавок по воде. Коллинз спустился по ступенькам ему на встречу.

– Кто вы? – негромко спросил шериф.

Агент достал удостоверение:

– Кевин Коллинз. Бюро по наркотикам и опасным лекарствам[1].

– Стивен Деминг. Шериф города Брайт Фоллс.

Они прошли в его кабинет. Там шериф по-хозяйски положил свою шляпу на стол и движением руки пригласил Кевина присесть в одно из кресел перед его столом.

– Что привело вас в Брайт Фоллс? Насколько мне известно, здесь наркотиков нет.

Последние слова заставили агента Коллинза скрипнуть зубами. Он достал из внутреннего кармана пиджака блокнот, взял из него фотографию с запечатленными на ней байкерами на фоне мотоклуба и положил ее на стол. На ней изображался и их президент, Дэшил «Дэш» Борей.

– Шериф Деминг, вы хорошо знакомы с «Буревестниками»?

Сомнений в том, что он с ними знаком, не было. Шериф многозначно ответил:

– Они вчера приехали в город.

– Да, – Кевин укоризненно свел брови и сделал первый выпад, – я слышал о вчерашней драке в «Дорогом олене». Когда мы проходили мимо камер я не заметил никаких задержанных. Едва сутки прошли… Заявление было?

Возмущал даже не сам прием, использованный шерифом, а его странные методы работы, вызывавшие вопросы. Например, зачем потребовался этот спектакль, если подонки все равно не отправились бы под суд?

Шериф встал со своего места и сел перед Коллинзом на краю рабочего стола.

– Едва пять минут прошло, – строго заговорил Стивен Деминг, – а вы обвиняете меня в том, что я отпустил преступников. Вы посчитали, что я подмазан.

Коллинз медленно откинулся на спинку кресла, показывая, что не напуган. Хотя шериф, крепкий, высокий мужчина, и смотрел на него, как бык на матадора, за войну и долгое время работы в органах он и не с такими сталкивался. Пятьдесят еще не девяносто. Коллинз чувствовал себя не столько стариком, сколько очень опытным мужчиной.

– Я счел это профессиональной этикой, – хладнокровно отвечал он, – уведомить вас о своем присутствии прежде, чем работать в вашем поле. Встаньте на мое место, шериф, и посмотрите на свои действия со стороны.

Стивен Деминг заиграл скулами и опустил голову, словно показывая рога. Кевин приготовился к тому, что его сейчас выгонят.

– Я отпустил задержанных, – проворчал шериф Деминг, – потому что пострадавший не будет подавать заявление.

– Томас Зейн? Писатель?

Шериф кивнул.

– Вчера вечером у него утонула девушка, – Стивен говорил уже спокойнее. Кевин вспомнил о Барбаре Джаггер. – Зейн дал ясно понять, что ему не до заявлений.

Коллинз не отвечал. После небольшой паузы шериф Деминг продолжил:

– Да, я знаком с «Буревестниками». У них есть отделение в штате. А что с ними?

Агент помедлил. Тут следовало ступать аккуратно. Хотел Зейн писать заявление или нет, шериф мог просто придержать бесчинников, но он их отпустил, да к тому же в тот момент, когда все помощники заняты, включая его самого. Город останется без присмотра, в это время «буревестники» могут творить в нем все, что хотят. С другой стороны, шериф стал инициатором таких событий, которые могли нарушить планы «Буревестников».

Тогда Кевин сделал первый осторожный шаг:

– Все верно, у «Буревестников» есть свое отделение в Олимпии и еще в четырех штатах на западе. Каждый месяц они устраивают большой мотопробег от Сан-Франциско, где у них штаб-квартира, в один из штатов с резидентурой, поэтому маршрут всегда разный.

Шериф Деминг задумчиво провел по усам ладонью. Кевин не мог не обращать внимания на это движение и счел его чем-то вроде нервного тика. Город вообще все больше казался ему чудаковатым, от бара с пошлым названием, однорукого бармена и гигантских тараканов, до на вид бедного подростка, разъезжающего на дорогом «Хелиаке Чериоте».

– Вроде ничего противозаконного.

– На первый взгляд, – утвердительно кивнул Коллинз. – Конечно, и в дороге происходят разные ситуации, как это было в «Дорогом олене», несмотря на то что во время пробегов они стараются не привлекать внимание органов правопорядка, но куда важнее их цель.

Он достал еще одну фотографию и передал ее шерифу.

– Все-таки, наркотики, – на лице Стивена Деминга, навряд ли умевшего прятать злость, это чувство отображалось во всей своей красоте. По крайней мере, пока он не был замешан в делах «Буревестников» и вообще в эту историю. Шериф, наконец, открыл кем являлся на самом деле: волкодавом, готовым защищать свою территорию любым способом. Дайте возможность взять след – он не уймется, пока не найдет. Покажите врага, и он разорвет его на куски. – «Буревестники» приехали в Брайт Фоллс чтобы варить сраный метамфетамин.

Он встал, отошел к окну и ослабил свой галстук-боло. Под более ярким светом Стивен Деминг показался еще старше, не на сорок семь, а на все семьдесят, как Вильгельм, и небольшая лысина выше затылка стала заметнее. На его плечи ложился такой груз, который он едва-едва мог осилить.

– И вы ведете это дело?

В этом заключалось лишь пол правды. Другая половина состояла в том, что на самом деле агент Коллинз выполнял обязанности куратора и сопровождал другого агента, внедренного к «Буревестникам». Шерифу города Брайт Фоллс можно было верить, в определенной степени, но, конечно, Кевин не мог рассказать всего. Он все же кивнул:

– На данный момент я веду слежку. По всей видимости, «Буревестники» сделали вывод, что ежемесячные пробеги ради того, чтобы сварить партию, являются слишком затратными и опасными, и решили устроить лабораторию в глуши и в шаге от одного из своих отделений. Конкретный, как они называют, «чапт», будет отвечать за подготовку партии и снабжение других отделений, а остальные будут обеспечивать безопасность, встречать и заниматься распространением. И эту лабораторию «Буревестники» хотят устроить в Брайт Фоллс. Конечно, обратно по своим «чаптам» они поедут не с пустыми руками. И когда устроят лабораторию и подготовят партию, мое бюро должно арестовать их в этом последнем общем мотопробеге, иначе в будущем закрыть всю сеть будет сложнее.

Тот не отвечал.

– Если я могу на вас рассчитывать… Послушайте, я не понаслышке знаю, что чаще всего местные власти не любят, когда кто-то заглядывает в их сад…

– Вы получите любую помощь, – перебил его шериф, – любую, которая в моих силах. Я не хочу, чтобы в Брайт Фоллс появились гребаная лаборатория и наркотики, и тем более чтобы они распространялись по штатам. Но сейчас все мои силы брошены на другое дело…

– Вы знаете, где «Буревестники» остановились?

Он отрицательно покачал головой и вернулся за стол.

– Они приехали вчера, я забрал двоих и с тех пор занимаюсь пропавшими людьми. Насколько я слышал, они где-то рядом с Национальным парком «Элдервуд».

– Вы собираетесь туда?

– Да.

– Тогда мне уже нужна ваша помощь. Найдите, где у «Буревестников» лагерь, осмотритесь у них. «Элдервуд» это общественное место.

– Почему вы не пойдете с нами и не сделаете этого сами?

– Я не могу приближаться к ним очень близко, не могу раньше времени засветиться как представитель органа правопорядка. А у вас реальный повод ощупать их.

– Окей. Где вы остановились?

– В «Мажестике».

– Вам стоит снять одну из северо-восточных хижин в «Элдервуде», – ухмыльнувшись, произнес Стивен, – поближе к вашему делу.

Коллинз согласился, но не ответил на улыбку, а выждав, спросил:

– Шериф, а о какой личной помощи городу говорил Дэш?

ЖЖЖ

«И ты почти поверил, что написанное тобой – оживает», – в шумном ворохе мыслей, в гудящей от похмелья голове доносилось искривленное эхо Эмиля.

«Веришь ли, что то, что ты пишешь, оживает…?»

«Нет, – лихорадочно тряс головой Том, – это бред. Это бред».

«…в границах твоего внутреннего мира?»

«ДА! ДА!»

«Хрупку музу смерч подхватит, глубже дна ее сокроет».

– Барбара была твоей музой, Том, – четко, словно Эмиль стоял прямо возле уха Томаса, звучал его голос. – Оживи ее.

«Оживи ее… Оживи ее…»

«А она оживет? ОНА ОЖИВЕТ! ДА! ДА!»

– Барбара именно этого и хотела, Том.

Эмиль присел перед растекшимся на подушке лицом Томаса. В мгновение ока на месте молодого человека оказалась Барбара в закрытом купальнике: мокрые волосы облепили ее головку и шейку, капли блестели на коже. Она осторожно взяла его за руку и легонько сжала ее.

– Я именно этого и хочу, Том! – просительно шептала Барбара. – Чтобы ты меня оживил…

Том открыл глаза и отшатнулся – угол комнаты перед ним пустовал. Ему всего лишь приснился очередной кошмар. Он протер глаза, приложил забинтованную ладонь к голове – та на самом деле гудела.

А кроме всего Том отметил, что действительно хочет писать. Эмиль не столько поселил в нем это желание, сколько показал правду – Томас хотел этого всего на капельку больше, чем боялся спятить. И оправдывался его страх или нет, но ради того, чтобы Барбара ожила, по крайней мере, в его сердце и хоть на короткий миг подарила тепло пылкой любви – он был готов пожертвовать рассудком.

Том сполз с кровати и обруч ноющей боли еще туже сел на голову. В своей тумбочке он нашел оранжевый пузырек с болеутоляющими, принял пару таблеток и, между прочим, заметил, что в комнате полусумрак, а за окном на небе ползают тучи, из-за которых выглядывает лишь кромка садящегося солнца.

Сжимая в руках тетрадь Барбары, споткнувшись о брошенную бутылку виски, Том спустился вниз, сделал себе кофе, а затем вернулся в свой кабинет и достал несколько чистых страниц.

Он еще раз окинул строки стиха взглядом: четверостишия местами бессвязны, концовка ему не подходила. Том переписал стих на другой лист, а затем отложил сонник Барбары, чтобы не отвлекаться, и взялся за работу.

ЖЖЖ

Шарики скомканной бумаги валялись у мусорной корзины в неосвещенном углу кабинета и словно хлебные крошки вели к рабочему столу. Лампа у стопки журналов «Врайтерс Маркет» смотрела вниз, густым желтым светом освещая кипу черновиков вокруг пишущей машинки «Смит Корона» и недопитой чашки кофе.

Буря.

Часы зазвенели и пробили восемь вечера. Том впервые обратил на них внимание. Он не мог вспомнить, когда сел работать – помнил лишь, что на тот момент уже почти стемнело. Томас вернулся к машинке – в ней торчал лист с первыми строками стиха, в мыслях названного им «Бурей».

«Ветер гонит гладь стальную,
Волны режет бледный луч.
Глядя через глубь седую,
Буря грезит мраком туч.

Томно дышит, дремлет сном,
Руки жгут оковы света.
Снится воля, темный шторм!
Тлеет жар руин и пепла!

Жизнь течет словами оды,
Пишет их поэт влюбленный
В музу! Песнь взволнует воды,
Станет вновь стихия вольной.

Ночь расправит крылья черны,
Выйдет буря, цепи сбросит,
Взвоют гневно ветры грозны,
Древний лес и горы скосят.

Светло сердце тьма наполнит,
Душу нежну бурей смоет.
Хрупку музу смерч подхватит,
Глубже дна ее сокроет.

Нет конца поэта горю,
Новы строки жизни пишет.
Слышит музу под водою,
Словом морок вод всколышет!

Дрогнет гладь, растают тени,
Лучше слышен голос девы,
Ступят наземь босы ноги,
Муза дышит вновь свободой».

Он торжественно выдернул страницу из машинки и повернулся, чтобы позвать Барбару, а затем осекся, вспомнив, что ее больше нет. Эмиль оказался прав – погрузившись в работу, Том почти забыл о боли. Он устало потер глаза. В тишине особенно громко стучали часы – они показывали десять минут девятого.

«Суббота, – думал Том, – наверняка „Ствол Старого великана" битком набит. И у меня выпивка заканчивается…».

Он встал из-за стола, бросив на печатные буквы последний взгляд, спустился вниз, набросил клетчатую куртку и вышел из дома. Перейдя по мосту с острова на берег, Том поднялся по тропе вверх, к небольшой смотровой площадке, откуда и начинались его владения. Там он сел в свой пикап и не спеша повел его по грунтовой дороге.

На самом деле это был просто неплохой стих. Хороший, посредственный, он казался ярким и цепляющим лишь в мимолетные мгновения ликования, когда рождалась новая строка, и это представлялось маленькой победой. Нашлось бы с десяток причин, от годичного перерыва, до установленных исходным стихом рамок, почему результат не впечатлял. Все ли его творения можно назвать качественными? Нет, конечно, пока становишься хотя бы просто хорошим писателем выдаешь немало посредственного и гадкого – так набирается опыт. Но ведь то, что нам не удается, огорчает нас – с этим ничего не поделаешь. Само по себе это «телодвижение» похвально – Том начал писать. Так же похвально, как и любые другие мысли, исключающие мысли о смерти Барбары. Как мили, преодоленные прочь от острова, где Том остался один.

Он выехал на дорогу 542 и съехал на обочину у перекрестка с дорогой 91А – здесь Том оставил машину, ведь не сомневался в том, что обратно будет возвращаться навеселе, и хотел свести к минимуму возможность встречи с шерифом или его помощниками, сидя за рулем пьяным.

Шагая еще около мили по прямой среди отстраненных высоких сосен Том думал, что да, наверное, так и должно быть – выдавить немного гноя, чтобы очиститься, вспомнить, каким образом это делается, а затем, возможно, он напишет что-нибудь получше. Потом еще лучше, и так постепенно вернется к уровню, где остановился год назад. Но гной этот просочился в сердце, в кровь, и внутри поселилась абсолютно детская надежда: «А вдруг?» А вдруг по мановению написанных ним слов, благодаря какой-то магии Барб все-таки оживет и вернется к нему? Они вновь будут счастливы.

Из-за холма, на который взбиралась дорога, вынырнули первые желтые огни вывески «Ствол Старого великана». На первый взгляд выпирающее название на самом деле ссылалось на двухсотлетнюю дугласовскую пихту в Национальном парке «Элдервуд». Она достигала двухсот шестнадцати футов, за что ее, собственно, и прозвали «Старый великан». Но в 1937 году дерево свалила молния, и от него остался только опаленный обломок ствола, в честь которого Пол Винслоу, открывший бар, и назвал свое заведение. Затем показался сам бар – длинное деревянное строение, откуда доносились музыка и густой шум голосов. Его стоянку и обочину тесно нагромождали фуры, пустые лесовозы и преимущественно внедорожники. Пока Том пробирался через этот лабиринт, ближе к дороге он заметил мотоциклы с эмблемами «Буревестников» на баках, но отказываться от своих намерений не стал – дверь открылась, и он вошел в придорожный бар.

Уже на входе Том вдохнул привычный запах пива, жирной еды и пота. Под большим окном у входа джук-бокс едва перекрикивал толпу, играя «Перекрасить это черным»[2]. Здесь собирались рабочие рыбного завода, работники ГЭС и лесорубы из Брайт Фоллс, сюда спускались шахтеры из Грэй Пик Гордж и постоянно останавливались дальнобойщики. Протиснувшись через толпу, Том сел за стойкой. Рукой он подозвал бармена, Полли, крикнул ему «Конг-Виски»[3] и, ожидая выпивку, засмотрелся на сериал «Месть восходит на закате, или приключения Шейна и Хикки», шедший по телевизору, подвешенному в углу, рядом с чучелом кроленя над полками с бутылками.

Тело индейца упало на кучу трупов в одной большой яме, затем прозвучали удары лопат в груду земли и яму начали забрасывать.

– Как тебя зовут? – пыхтя, спросил пленник.

– Шейн Уэйленд, – отстраненно ответил ковбой.

– А я Следопыт Хикки. Я благодарен тебе за то, что ты спас меня из плена.

– Я слышал о Шейне Уэйленде, – к яме и двум мужчинам, стуча подковами, подошла лошадь. Камера смотрела на седока снизу-вверх – своей головой он закрывал солнце, и из-за тени его лица не было видно. – Слышал, что погиб весь его город, Ред Роэд Сити…

Шейн остановился и угрожающе посмотрел на наездника.

– Остался только он один. Индейцы прозвали его Душегубом Уэйлендом.

Повисла пауза. Седок добавил:

– Как бы то ни было, я тоже благодарен тебе.

Камера крупным планом показывала протянутую руку: вместо мизинца и безымянного пальца – обрубки, кожу покрывали шрамы от ожогов. Затем прищуренные глаза Шейна. Он все еще угрожающе смотрел на закрытое тенью лицо, но все-таки пожал руку в ответ.

– Но я должен скакать, – седок ударил лошадь шпорами, и та сорвалась с места. – Прощайте! – кричал он. – Надеюсь, мы не увидимся!

Его слова медленно потонули в пустыне. Шейн и Хикки смотрели на удаляющийся силуэт – за ним вилась поднятая пыль – а затем вновь принялись закапывать яму с телами индейцев.

– Он должен тебе жизнь, а не смог даже помочь забросать чертову яму.

– Пусть проваливает, – Шейн сплюнул в сторону.

– Что произошло в твоем Ред Роэд Сити?

После паузы, изображающей нежелание говорить и раскаяние, Шейн ответил:

– Я работал там шерифом. На одной из ферм в городе угнали скот, и я отправился в погоню. В городе остался мой помощник, молодой парень. Я, фермер, и еще несколько опытных ребят вернули скот. А когда возвратился в Ред Роэд Сити, то обнаружил, что всех жителей вырезали индейцы племени окутту, а моего помощника и его жену повесили на городской виселице… – Уэйленд воткнул лопату в землю, поднял взгляд на алый закат и вздохнул. – Я не смог уберечь город. И тогда объявил войну племени окутту.

Хикки тоже остановился и, глядя на трупы с дырами от пуль, сказал:

– Ты добился своего, Шейн Уэйленд – Ред Роэд Сити отмщен, все окутту здесь, в одной погребальной яме.

– Не все. Я видел одного индейца, бежавшего на север, когда началась бойня. Никто из окутту не должен ускользнуть, – запыхаясь, добавил Шейн.

– Они меня чуть не скальпировали. Я отправлюсь с тобой, и мы убьем эту тварь.

– Мы убьем эту тварь, – повторил Уэйленд, жадно глядя на трупы индейцев.

Завыли трубы, застучали барабаны – звучал саундтрек к сериалу. Камера показывала, как на полуголые тела падает земля и появляются титры. Должности и имена сменялись каждый раз, когда в погребальную яму падала земля.

– Те' нраится, как диалоги написаны? – уже прежде, чем обернуться, Том знал, кто произнес эти мятые слова. – Ты-ы-ы соскучился по мне? – ехидно добавил Сова, поигрывая бровями и улыбаясь, не смотря на синий неаккуратно вправленный нос.

– Ты и твоя подружка, – Том с удовольствием обнаружил, что у руки стоит бокал виски и тут же выпил его, – вы же должны быть в обезьяннике еще минимум сутки.

– Агах, ты забавны' парень. Мы тоже о-о-очень удивились, когда Дэш перетирал с этой сукой шерифом и оказалось, что ты не буишь подавать заявление. А потом узнали, чего так – вот это мы поржали… – ему поставили пивной бокал «Олимпии», он поднял его и, косясь на Тома, произнес. – Твоя ж подстилка померла.

Том схватил бокал и замахнулся, целясь Сове в голову, но так и не разбил ее – его руку кто-то поймал и крепко стиснул.

– Сова, заткнись и иди обратно за столик! – брезгливо процедил голос за спиной.

Парень долго стоял, перебрасывая недовольный взгляд то на писателя, то на человека, держащего его руку. Наконец, он послушно ушел за столик «Буревестников».

Хватка ослабла, Том забрал свою руку и обернулся – позади стоял еще один «буревестник». Мужчина был высокий, худощавый, с заплывшими глазами на остром лице. Поверх его джинсовой куртки сидел кожаный жилет, нагромождаемый разнообразными нашивками: ромбик «однопроцентника», прямоугольники «Буревестники», «Дорожный капитан», большая дугообразная нашивка «Сан-Франциско», сержантские лычки и, наконец, нашивка с прозвищем «Рид».

– На самом-то деле очень жаль о твоей потере, – произнес он, глядя в полупустую кружку с пивом. – Ты любил ее?

Том не ответил – все было ясно по его осевшему лицу.

– Окей, – хмыкнул Рид, – скорби себе. Нам не нужны проблемы.

Капитан забрал свое пиво, взял орешки и тоже вернулся за столик. Бармен подлил Тому виски, но он только задумчиво глядел на донышко, вновь пытаясь найти там ответы. Наконец, он набрался смелости и подошел к столику байкеров.

– Эй, – он похлопал по плечу в джинсовой куртке и кожаном жилете, невольно поглядывая на остальных за столиком: Сову, Феникса и еще одного «буревестника». Они шептались об обыске, когда Том подошел, – мы можем поговорить наедине?

– Рид! – вскрикнул Сова, тыкая на писателя пальцем. – Да он сам напрашивается! Ты видишь?!

Рид не слушал, но видел – он взглянул на Томаса, пожал плечами и, сказав «Почему нет…», оставил столик, последовал за ним к стойке.

– Чего тебе?

Том долго мялся, оглядываясь, убеждаясь, что их никто не подслушивает, как вчера в закусочной. Наконец, между уханьями своего сердца он стал робко вставлять слова:

– Скажи, а «Буревестники» занимаются… ну… незаконными продажами?

Рид оторопел и уставился на писателя, кажется, не веря своим ушам.

– Шутишь? – тихо и угрожающе отвечал «буревестник». – Даже если бы я у себя в заднице прятал кокаин на продажу – не признался бы. Тем более корешу шерифа! Тебе лучше быть поосторожнее с вопросами, ясно? – кулаком он пихнул Томаса в плечо, а затем спрыгнул с высокого стула, но Том вцепился в рукав его куртки, задерживая.

– А если я хочу купить?

– Я тебе сейчас руку сломаю, – прошипел Рид, почти брызжа ядом.

– Послушай, – шептал Том, – меня не волнует, чем вы занимаетесь и на что живете. Торгуете наркотой, печеньем, или просто ремонтируете мотоциклы – мне все равно. Это ваше дело. Я просто хочу купить пистолет.

Рид резко вырвал свой рукав и, все-таки, вернулся на стул – казалось, он поверил Томасу. По крайней мере, тому, что ему наплевать на их бизнес.

– Допустим у меня есть ствол, – так же украдкой отвечал Рид, – где гарантия, что ты не побежишь с ним к шерифу стукануть, у кого купил? Или вообще, может он тебя подослал и сейчас ждет за углом.

– Он не имеет права использовать гражданских! – почти воскликнул Том, а затем тихо, уверенно, добавил. – Гарантия – моя собственная жизнь.

– Да, верно мыслишь. Люди, торгующие, между прочим, страшно обидчивы на подставы…

«Буревестник» еще с минуту всматривался в Томаса. Тот находил глядящие на него глаза похожими на глаза совы – большие и круглые, взгляд хищный, пронизывающий. Рид словно пытался учуять в нем правду.

– Окей, – произнес он и сполз со стула. Рид подошел к столику, где сидели его товарищи – они пошептались, затем Сова с Фениксом встали и Рид подозвал Томаса. Все четверо вышли из бара.

Прохлада перед хорошим ливнем, навеваемая порывами ветра и свежесть ночи не могли избавить Тома от жара волнения и плохого предчувствия, полной уверенности, что по глупости своей он обрек себя на неизбежную гибель. Том мог бы бежать, но его догонят – не они сами, так пули. Его начнут топтать, бить ногами, а он будет тянуть руки, пытаясь остановить этот ужас. Тогда ему их сломают. Он станет умолять – байкеры не остановятся, и под тяжелыми ботинками продолжат хрустеть кости. Побитый, он жалобно взвоет от режущей боли – его не услышат, на помощь никто не придет. И пока он будет истекать кровью, чья-то нога в последний раз поднимется вверх. Сквозь пелену крови Томас рассмотрит рисунок подошвы, приставшую пыль и застрявшие камешки, а затем ботинок опустится, вспыхнет боль, ему проломят череп и только тогда он умрет. Тело спрячут под чью-нибудь машину, или к кому-нибудь в кузов, прикроют накидкой, или, что еще лучше, выбросят в лес. Здесь всюду лес. И от тела избавятся волки.

Сова взял из сумки своего мотоцикла сверток, и мужчины зашли в уединенное место на стоянке, между двумя фурами.

За спину Томаса зашел здоровяк Феникс. Он стоял в дюжине футов, но Том буквально чувствовал его дыхание в шею, будто прижимался лопатками к мощной груди молодого человека. Впереди же стоял Сова, а за ним светлела джинсовая куртка Рида. Том не мог избавиться от чувства, что уже находится в окружении волков.

Сова подошел ближе и развернул тряпичную ткань. На ней лежал небольшой револьвер.

– Кольт Детектив Спешл. Триц восьмой калибр. Номера сбиты… – стоя рядом, он аккуратно вытолкнул барабан и направил отверстия для патронов на яркий свет вывески бара. – Чистый. Во всех смыслах.

Поставив барабан обратно, Сова отошел.

– Семьдесят пять баксов.

– Почему так дорого? – взвился Том, глядя на «буревестников».

– Пятьдесят за револьвер, пятерка за коробку маслин… – деловито объяснял Сова.

– И двадцатка моя за посредничество, – перебил его Рид. Он закурил сигарету – в сумерках вспыхнул и потух огонек жара. – Если бы я не попросил, – продолжал он, выдувая дым через ноздри, – Сова ничего не продал бы тебе.

– Револьвер пятьдесят стоит? – Том снова повернулся к Сове.

– А я, мать твою, похож на официального дилера? – хмыкнул тот. – Те' револьвер сейчас же нужен. Так берешь, или нет?

– Он работает вообще?

– Говоря о гарантиях, – отвечал Рид, – ты ведь другое имел ввиду. Это из-за девчонки?

Его мотивы вдруг стали всем ясны – это читалось на всплывшей улыбке на губах Совы. Кровь отлила от головы, казалось, даже от сердца, и чем бледнее становился Том, тем больше расширялась усмешка на лице Совы. Томасу вдруг стало так стыдно, на мимолетное мгновение он почувствовал себя таким слабым – перед всем миром слабым, по сравнению с этими людьми слабым. Ну потерял он близкого человека, и что? Он уже потерял родителей, всю жизнь мы кого-то теряем, так неужели нужно каждый раз кончать с собой? И вдруг рана в сердце заныла вновь, Томас вспыхнул гневом – да как они смеют его стыдить?

Том резко огрызнулся:

– Это уже не твое дело.

Рид лишь кивнул и ничего не ответил.

– Знаешь, что? – рассмеялся Сова, оглядываясь то на капитана клуба, то на Томаса. – Если ты выжиешь, я верну те девяносто! Вот! На пятнадцать баксов больше! Но ты не выжиешь, – помотал он головой, ухмыляясь, – м-м-мне-а, я уве-е-ерен.

Том еще больше хотел пить. Еще больше хотел разбить лицо этому мелкому дерьмоеду, да так, чтобы даже если доктора соберут ему голову обратно, он не мог улыбаться и бросаться обрывками слов. Нет, он желал даже большего – причинить боль всем троим, потому что все трое смеялись над его горем, над ним и над Барбарой, а сам Томас страдал от такой боли, какую он не почувствует даже если все «буревестники» разом станут его избивать.

Но какого черта он должен терпеть унижение?

Нет, он зажмурился, унимая себя – должен, иначе оружие не продадут.

Все это вылилось в одно единственное желание скорее закончить сделку.

Наконец, Том расплатился – когда собирался в «Ствол Старого великана», то на подобную сумму и рассчитывал. Сова вручил ему коробку патронов, а затем, держась за раму тряпкой, протянул револьвер отчаявшемуся писателю рукояткой вперед.

Пальцы медленно оплели едва теплую деревянную рукоять. Оружие было легким и… пугающе настоящим.

– Знаешь, как пользоваться? – Сова оскалился.

– Да, – негромко ответил Томас, не способный отвести взгляд от револьвера, – бывал несколько раз в тире…

– Ага, не промахнешься, – хмыкнул Сова. – Ах да! Писатель! В лучший мир принято ухоить без долгов!

Сова резко развернулся и перед глазами Томаса мелькнул его кулак. Звезды вспыхнули белыми фейерверками, и земля вылетела из-под ног – его словно столкнули со скалистого обрыва ударом в лицо. Он летел бесконечно долго, пока не упал в пучину и та поглотила его. В мороке этом тупой болью ему аукался сломанный нос.

ЖЖЖ

Патроны и револьвер тяготили карманы куртки. Том ощущал, как крутится весь мир – он будто стоял на небольшом глобусе и пытался по нему ходить, то и дело, падая, непонятно зачем карабкаясь обратно на крутящуюся сферу и балансируя вновь. Руки зудели от едва сдерживаемого желания достать револьвер и проверить, стреляет он или нет – иначе Том вернулся бы обратно и выколотил из наглого пацаненка всю дурь. Но пальцы сжимали пакет с бутылкой виски.

Впереди показались огоньки фар – те стремительно приближались. Томасу вспомнился бирюзовый «Кугуар», подрезавший его на этой же дороге. Был это он или любой другой автомобиль – не имело значения. Где-то очень глубоко, под душными клубами стыдных мыслей и призрения к себе, до него пытался докричаться инстинкт самосохранения, чтобы сообщить, что нужно убраться с дороги.

Том покатил глобус влево, направляясь к обочине – его тело накренило вправо, но он удержал равновесие и, семеня по асфальту, сошел с него.

Хотя, думал Том, тот дьявольский лихач оказался бы здесь быстрее любого другого автомобиля, и Томми рисковал не дойти до дома, где собирался сделать то, зачем купил револьвер.

Том оступился, тело накренило влево. Неожиданно глобус стал крутиться очень быстро вправо, возвращая пьяного писателя обратно на проезжую часть. Тот быстро потерял контроль, ноги взметнулись вверх, его словно намотало на глобус, и он упал.

Асфальт был такой теплый, а щеки у Томаса пылали. Ему зачем-то требовалось уйти с дороги, впереди светились огоньки, а теперь эти огоньки лишь изредка проскакивали между плывущими, гремящими тучами. На его горячий лоб упала теплая капля летнего дождя, и тут Томас вспомнил, что по дороге обычно ездят тяжелые металлические штуковины, от которых и внутри которых мрут люди.

Он перекатился на бок, опираясь на руки сел на задницу, затем на колени.

Да, люди мрут как мухи, думал он, пытаясь встать на ноги. И какая разница, где он умрет, здесь, или у себя в пустом доме? Есть разница лишь по религиозным меркам – если Томми сделает то, зачем купил револьвер, тогда, сколько бы он не колотил в ворота рая, преграждающие путь к Барб, его туда не пустят. Для самоубийц путь лишь в ад, и если сейчас Томас с прискорбием косился вниз, на озеро, то там будет глядеть из ада вверх, на небеса, где поселилась Барбара. А погибни он под колесами машины, то, скорее всего, его допустят в рай. Важен ли умысел? Точно ли он попадет в рай, если сам подставится под чужую машину, управляемую другим человеком?

А тем временем машина приближалась. Томас отлично представлял свой вид со стороны: взгляд неосмысленный, лицо отекшее, нос сломанный, рот испачкан кровью, приоткрыт и с него капает. Но ноги не разгибались, встать не удавалось.

Вот в такие моменты, когда еще даже смерть не знает, что тебя придется забирать, когда жизнь отнимается не естественно, неожиданно, поверишь в кого угодно – в Господа Бога, в Будду, в скандинавских асов – будешь молиться всем, потому что это страшно. Не сама смерть, а знание того, что еще можно было прожить до ста лет или больше, но у тебя уже забирают жизнь. С этим не миришься до последнего мига, и страх нарастает, агония бьет жаром до тех пор, пока не умираешь, и тело само по себе остывает.

Жар этот прямо из желудка, подобно горячему пару бил в горло, яркий свет слепил Томасу глаза. Его руки вдруг нашли теплую опору, внутренности скрутило, и Тома вырвало. Его тошнило до тех пор, пока рвать уже было нечем. Ударил холодный пот облегчения, и мир почти перестал крутиться, стал немного четче.

В этой четкости он вдруг почувствовал, что по вспотевшей голове и куртке дробит приятный прохладный дождь. Его блевотина скатывается по хромированному бамперу и номерам штата Вашингтон, а сам он одной рукой опирается о черный капот. Том постепенно стал слышать рокот холостых оборотов двигателя на шумном фоне дождя.

Томас отшатнулся, чтобы свет фар не так заливал глаза и увидел, что это полицейская машина. Он почувствовал, как коробка патронов и револьвер набирают вес бесконечной ленты боеприпасов и пулемета – вес массивных железяк потянул его назад, и Том снова лег на спину.

– Иисусе, Том! – к нему метнулась тень в широкополой шляпе. – Ты как вообще?

Это, конечно же, был шериф Деминг – он легонько похлопал Томаса по щекам.

– Ка-а-ак дер-р-рьмо… – отмахнулся Том.

Шериф крепко стиснул его лицо, повернул голову вправо, потом влево.

– Черт, Том, что с твоим носом?

– О-о-он… – Том скрючил руки, словно он бабочка и пытается взлететь. – Тоже как дерьмо… – вздохнул Томас, и ему неожиданно захотелось плакать. – Господи, как же плохо…

Стивен усадил его в машину. Том смутно припоминал, что когда-то уже ездил на переднем сиденье полицейской машины. Ездил и на заднем – в жизни всякое случалось.

Машина тронулась с места, рябящие круги света фар скользнули по черной от дождя дороге, пересекли полосу, а затем уперлись в частокол из высоких сосен. Стивен развернул машину, и свет побежал по мокрому асфальту вновь.

Говоря о «всяком» Томас, вдруг, задался вопросом о том, что ответить шерифу, если тот найдет у него в карманах револьвер и коробку патронов. Не-е-ет, шериф, мистер Зейн не пытался и не пытается покончить с собой. Ну что-о-о вы, у него даже поводов для этого нет! Не-е-ет, вашей вины ни в чем нет. Вы не присылали к мистеру Зейну эту змею Эмиля, он не оживлял в мистере Зейне никакой надежды на то, что Барбара Джаггер вернется. Безумной, горькой надежды, вызывающей в сердце жжение, потому что мистер Зейн знает, прекрасно знает, что так не бывает! Этих дерьмовых чудес не бывает! Магии не бывает! Только у психов! У психов! И револьвер ему не нужен, чтобы справиться с этой надеждой прежде, чем она сожрет его! И хихикает он не из-за того, что ситуация абсолютно глупая, и вы даже понятия не имеете об этом чертовом револьвере и везете по общим меркам трусливого Томми к нему домой, чтобы он застрелился, а просто потому, что он полоумный!

Том прикрыл рот ладонью, чтобы Стивен не заметил его смешок, а затем вспомнил о Барбаре – ее изображение сложилось из отпечатков теней на глазах, оставленных яркой молнией, и желание смеяться сначала сменилось желанием пролить хоть слезу, а потом полной апатией.

Пусть везет. Пусть Стивен поскорее привезет его домой и с этим, наконец, будет покончено.

– По радио обещали ясную ночь, – бурчал Стивен. – Сумасшедший день. Трое пропавших… И Барбара…

– Нашли ее тело?

– Нет, – коротко и виновато отвечал Стив. – И никаких следов.

«Какой сюрприз…» – подумал Томас, не ощущая при этом каких-либо эмоций.

– Ребята старались. Ну… можно проставиться им, и они еще раз прочешут озеро и реку.

Том не ответил, Стивен тоже замолчал. Остальной путь они слушали скрип дворников, натужное мычание двигателя, вытаскивающего машину по идущей в гору дороге и дождь, усиливающийся с тем, как они приближались к острову на озере Колдрон.

Когда они подъехали к воротам на улице уже вовсю поливал ливень, молния хлестала по горам и деревьям с неистовством кучера, погоняющего лошадей кнутом.

– Нет, – вдруг произнес Том, открывая дверь, – никого не хочу видеть. И помогать мне не нужно.

Он выбрался из машины и прежде, чем хлопнуть дверью, перекрикивая шум дождя, добавил:

– Проваливай, Стив!

Но автомобиль все еще стоял, фары освещали две колеи грязи, ведущие от ворот и почти доходившие до смотровой площадки у обрыва и фонарного столба. Том дошел до него, и круги света сдвинулись с места, медленно поползли прочь – полицейская машина стала отъезжать, а Томас остался стоять под горящим фонарным столбом.

В почтовом ящике торчал сверток. Том достал его – это оказалась местная газета «Зе Брайт Фоллс Рекорд» – и открыл страницу, где размещался некролог Барбаре.

«Барбара Джаггер, „луч света",
1945 – 1970

10 июля скончалась Барбара Джаггер, жительница Брайт Фоллс, очевидно, утонув в озере Колдрон. Ей было 25 лет. Она не имела близких родственников в городе, но после ее смерти у нее остался возлюбленный, Томас Зейн.

Джаггер была известна своей красотой и трижды побеждала в конкурсе „Мисс „День оленя". „Она была очень симпатичной девушкой", – говорит Джой Миллер, подруга и одноклассница из начальной школы. – „Но никогда не пользовалась своей красотой в корыстных целях. Она была скромна и добра ко всем".

Обстоятельства ее смерти остаются загадкой, хотя бы потому, что она была отличной пловчихой. При этом не обнаружено никаких улик, указывавших бы на насильственный характер смерти. Местные правоохранительные органы не планируют расследование.

Друзья в Брайт Фоллс вспоминают, что Джаггер отличалась теплой материнской сущностью, хотя являлась относительно молодой женщиной и никогда не имела собственных детей. Ее домашние маффины на общественных мероприятиях пользовались особой славой. „Она никогда не продавала выпечку. Она раздавала ее просто так", — отмечает один из друзей. „Ее великодушие изумляло. Она дарила тепло всем вокруг. Рядом с Барбарой ты всегда чувствовал себя как дома"»[4].

По белым страницам ударяли капли дождя и те тут же серели. Газета быстро превратилась в тряпку – Том скомкал ее и отшвырнул. Миновав знак «Частная территория. Вход воспрещен» он стал спускаться по тропинке, время от времени вытирая лицо от воды. Томас быстро трезвел, некролог нагнал на него жуткую тоску, и ему ни о чем не хотелось думать.

Скрипя, дверь открылась. Тяжело ступая, Том сделал всего несколько шагов от двери и устало упал на колени. Здесь было прохладно, а на Томасе висела промокшая до последней нитки мокрая одежда – от дикой усталости и холода его тело стал бить озноб.

Но он знал, скоро все закончится, нужно еще немного потерпеть.

Томас ощупал одежду, достал револьвер, выронил на пол коробку, со звоном высыпалось несколько патронов. Он уставился на никелированную раму оружия и дуло – вот она, последняя ступень. Том словно уперся в преграду. Чтобы преодолеть ее, требовалось сделать еще одно, самое тяжелое усилие.

Трясущимися пальцами он открыл барабан и вставил туда один патрон. В его голове начался счет:

«Раз для грусти!» – что переполняла его.

«Два для радости!» – которую потерял.

«Три для девчонки!» – но главное, он не чувствовал стыда.

«Четыре для парня!» – который найдет в себе храбрость и застрелит себя.

«Пять для серебра!»

Холодное дуло уперлось в висок.

«Шесть для золота!»

Том стиснулся зубы и, напряженно сопя, оскалился, ненавистно глядя на дом.

«Семь для секрета, что рассказать нельзя».

Никто не скажет, где Барбара, он не узнает, мертва ли она. Но жить без нее он не сможет. И лучше это сделать сейчас, пока от усталости не так больно.

– Восемь для желания… – плача шепнул.

«Девять для поцелуя!» – снова воскликнул внутренний голосок.

Большим пальцем Том взвел курок. Левое ухо отчетливо слышало, как щелкнул барабан, проворачиваясь, и камора с патроном встала напротив дула.

– Десять для часа, – дрожа, произнес Том, – радостного счастья…

Палец надавил на спуск, но… входная дверь скрипнула вновь.

Молния сверкнула, и мгновенная вспышка стерла все тени, кроме одной – женского силуэта. Раскат грома, от которого дрожал дом, не мог перекрыть поскрипывание половиц под грациозно ступающими обнаженными стопами – она подошла так близко, что Томас Зейн мог рассмотреть еебелый купальник и бледные руки, прижимающие его утонувший гроссбух к груди.

– Оу, Томми, – произнесла Барбара Джаггер, – это лучшее, что ты когда-либо писал.

---

[1] «Bureau of Narcotics and Dangerous Drugs» – агентство, появившееся после объединения в 1968 году Федерального бюро по наркотикам Министерства финансов и Бюро по контролю за злоупотреблением лекарствами Министерства здравоохранения, образования и социального обеспечения. В 1973 году это Бюро было объединено с другими учреждениями в широко известное сегодня Управление по борьбе с наркотиками (англ. «Drug Enforcement Administration», (DEA)).

[2] «Paint It Black» – песня, исполненная британской рок-группой «The Rolling Stones» и написанная ее участниками Миком Джаггером и Китом Ричардсом в 1966 году. Была выпущена как сингл лейблами «London Records», «Decca Records» и «Disques Decca», и вошла в американское издание альбома «Aftermath» (рус. «Последствия»), выпущенный лейблами «London Records», «Decca Records» и «PAX» в том же году.

[3] «Kong-Whiskey» – выдуманная марка виски, появляющаяся в серии игр «Max Payne» (рус. «Макс Пэйн») студии «Remedy Entertainment».

[4] Текст некролога взят из книги «The Alan Wake Files» (рус. «Материалы по Алану Уэйку»), прилагаемой к ограниченному коллекционному изданию компьютерной игры «Alan Wake». Составителем книги указан Клэй Стюарт, являющийся вымышленным персонажем игры.